Надпись и письмо родным разведчицы З. Г. Кругловой. Не позднее 9 сентября 1943 г

0

Говорят погибшие герои

Надпись на стене камеры в тюрьме города Острова

(См. стр. 189.)

Я раньше любила волю, свободу, простор, поэтому мне очень трудно привыкнуть к неволе. А имя Зоя в переводе с греческого языка и есть жизнь. Ах, как хочется жить, жить… Зоя Байгер (Круглова).

Письмо родным

Здравствуйте, дорогие мои родители – папочка, мамочка, дорогие сестрички Валечка, Панечка, Шура и дорогой братишка Боречка. Пишу я, милые, вам из тюрьмы последний раз. Получите письмо после моей смерти.

Милые мои, вот уже год, как вы обо мне ничего не получали, никакой весточки, это время я скиталась, но о вас не забывала. Меня в феврале арестовали, и я два с половиной месяца сидела в одиночной камере в тюрьме. Каждый день ожидала расстрела. Мамочка, мне было очень тяжело, но я перенесла все это. Меня отправили в лагерь в Псков, там я пробыла два месяца и сбежала, попала к своим. Меня снова послали с заданием, и я снова в этой же тюрьме – вот уже второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела, о жизни уже больше не думаю, хотя, милые мои, мне очень хочется немножко пожить ради того, чтобы увидеть вас, крепко обнять и выплакать на твоей груди, мамочка, все свое горе. Ведь если бы я не попалась второй раз в сентябре я брела бы дома. Но, видно, такая моя судьба, на которую я нисколько не обижаюсь. Я исполнила свой долг. Милые мои, вы гордитесь тем, что я не запятнала вашей фамилии и своей чести. Умру, но знаю, за что.

Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. Я бы рада тебя утешить, но я очень далеко и за решеткой железной и крепкой стеной. В тюрьме я часто пою песни, а тюрьма вся слушает. Эта песня о моей жизни и печальной кончине:

Ты не плачь, не плачь, родная,
Не грусти, старушка мать.
Разобьем фашистов-гадов
И придем домой опять.
И погибла, не вернулась
Из островской из тюрьмы,
Ее ночью расстреляли
У тюремной у стены…
З. Г. Круглова
З. Г. Круглова

Милые мои, обо мне вам расскажут другие девушки, если они будут живы… Еще раз прошу – только не плачьте, не тоскуйте. Мой последний привет тете Лизе, дяде Ване, Лене Алмазовой, всем, всем моим подругам, друзьям, родным и знакомым.

Целую всех крепко, крепко.

Прощайте навсегда.

Труп мой будет в г. Острове за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка, русские сапоги.

Ваша дочь Зоя.

Прощайте, прощайте…

Зоя Григорьевна Круглова родилась 24 апреля 1923 года в селе Мошенском, Новгородской области. В день своего 18-летия она подала заявление о приеме в партию. Начало войны молодая коммунистка встретила как настоящая патриотка. Она сразу окунулась в будни войны: участвовала в строительстве оборонительных сооружений, в приеме эвакуированных из Ленинграда детей, обучала население правилам ПВО и одновременно училась на курсах медицинских сестер. В канун 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции Зоя Круглова была зачислена санитаркой в 145-й истребительный батальон. Вскоре она стала разведчицей Северо-Западного фронта.

Зимой 1941 года Зоя Круглова вместе с Аней Дмитриевой и радисткой Паней Морозовой перешли линию фронта. Командование направило девушек в Сошихинский район, Псковской области, для сбора сведений о продвижении гитлеровских войск на ленинградском направлении. Хорошо знавшая немецкий язык, Зоя Круглова выдавала себя за немку Байгер, отца которой якобы расстреляли большевики в 1938 году. Ей удавалось узнавать у гитлеровцев ценные сведения о посадочных площадках для самолетов, о численности гарнизонов, о передвижении воинских эшелонов. Сведения эти по радио передавались нашему командованию.

В мае 1942 года у разведчиц испортилась рация. Было решено, что она понесет сведения через линию фронта сама. Едва не попав в лапы врага, Зоя все же доставила сведения в свою часть.

Проведя короткий отпуск в родном краю, Зоя снова направляется в тыл врага. Вместе с новой радисткой Зинаидой Байковой («Небылицей») Зоя Круглова на самолете летит в район города Острова, Псковской области. В Острове им удалось получить паспорта и устроиться на работу: Байкова стала уборщицей в воинской части, а Круглова – в бюро по найму рабочей силы. Разведчицы установили связь с подпольной организацией города и начали действовать. В ноябре они передали четыре радиограммы. После ареста руководителя подпольщиков Клавы Назаровой фашисты стали строже следить за подозрительными лицами.

В начале 1943 года Круглову и Байкову арестовало гестапо. Не добившись от девушек признаний, гитлеровцы отправили Круглову в лагерь смертников в Псков, а Байкову – в Германию, в Дюссельдорфскую тюрьму.

Из лагеря смерти Зое удалось бежать и примкнуть к партизанам, но при попытке перейти линию фронта она попала в руки провокаторов-лжепартизан и снова очутилась в тюрьме в городе Острове.

В фашистском застенке Зоя вела себя мужественно. Свыше месяца гитлеровцы истязали смелую разведчицу. Как рассказывает А. Д. Пояркова, которая вместе с Зоей сидела в тюрьме, девушку часто приводили с допроса с разбитой головой и лицом, но она не падала духом. Зоя часто повторяла: «Ой, как хочется жить!» Она не думала о смерти. Часто из камеры слышался ее голос – она пела, и тогда в других камерах наступала тишина, все слушали ее.

Поняв, что спасения на этот раз ждать невозможно, Зоя Круглова (Байгер) решила во что бы то ни стало передать родителям последнее письмо. На лесопилку фашисты приводили работать женщин, осужденных на небольшие сроки. Среди них была Дуся Демидова. Зоя еще до ареста была знакома с ее сестрой Нюрой. Зоя попросила Дусю, чтобы она отнесла записку своей сестре. Через нее же Зоя передала письмо родным.

А на рассвете 9 сентября 1943 года вместе с островскими подпольщиками Людмилой Филипповой, Олегом Серебренниковым, Львом Судаковым и Александром Митрофановым Зоя Круглова была расстреляна на седьмом километре от города, немного в стороне от шоссе Остров – Палкино.

По ходатайству Военного совета Ленинградского военного округа Верховный Совет СССР посмертно наградил Зою Григорьевну Круглову орденом Отечественной войны I степени.



www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика














0

Письмо руководителя кривоозерской подпольной организации на Николаевщине И. А.

0

Письмо руководителя кривоозерской подпольной организации на Николаевщине И. А.
Говорят погибшие герои

15 ноября 1943 г.

Дорогие мои Дусенька и Валерик!

…Начиная с 14 августа 1941 года, со дня моего прибытия в твое с. Сырово, после двухнедельных попыток пробраться к своим, будучи в окружении фашистских войск, я никогда не думал прожить 26 месяцев. Но благодаря исключительно хорошему отношению ко мне Романа Васильевича Тищенко и Мокряка Михаила Корнеевича, которого мне удалось «протянуть» в старосты села, мне удалось получить документы и затереть, примазать все свои следы как коммуниста, и таким образом, я прожил 26 месяцев… За 2 года и 2 месяца я сумел замаскировать себя как житель с. Сырово и просуществовать как «преданный господин» для румынской власти.

Я не только существовал, а я старался найти единомышленников по своим коммунистическим убеждениям… Через посредство Николая Федотовича я познакомился с партийными товарищами из Саврани, и они поручили нам организовать подпольную партийную организацию ВКП(б). Такую мы организовали в первых числах мая месяца 1943 года, а позже, летом, меня назначают руководителем районной подпольной организации ВКП(б). Через посредство наших членов организации нам удалось организовать такую же группу во Врадиевском районе, объединиться с партийной группой Доманевского, Первомайского и Любашевского районов.

Дусенька, прошу тебя, если мы даже больше не увидимся, воспитай Валерика так, чтобы он был от начала и до конца только коммунистом, независимо от того, в какой он будет обстановке и окружении, ибо он мой сын, сын коммуниста…

Иван Авксентьевич Гуртовой родился в Григориополе, Молдавской ССР, по образованию агроном, до войны работал в Каменском районе Молдавии. И вот война. Коммунист Гуртовой, командир РККА, с оружием в руках защищает Родину. Попав в окружение, вместе с уцелевшими товарищами пытается прорваться через фронт, который, несмотря на упорную, самоотверженную борьбу советских людей, отодвигался все дальше и. дальше на восток.

Темной августовской ночью 1941 года Иван Авксентьевич добрался до села Сырова, Врадиевского района, на Николаевщине. Здесь уже около месяца хозяйничали оккупанты. Иван Авксентьевич решил обосноваться в этом селе: тут жили родственники жены, а его знали как опытного агронома. Расчет был таков: с помощью родственников и знакомых войти в доверие к оккупантам, устроиться на работу, присмотреться к людям, постепенно выявить патриотов и включиться в подпольную антифашистскую борьбу.

В первые же дни своего хозяйничанья оккупанты начали с массовых арестов и расстрелов активистов Советской власти, грабежей, насилий и надругательств над мирным населением. Вскоре в селе появились бывшие кулаки и хозяева, которые под видом «своего» имущества захватывали дома, скот, сельскохозяйственный инвентарь, доносили на неугодных им жителей, вступали в отряды жандармерии. Повсюду шныряли агенты сигуранцы — румынской политической полиции.

И. А. Гуртовому долго не удавалось войти в контакт с подпольщиками. Под новый, 1942 год наконец состоялась долгожданная встреча с одним из местных подпольщиков — 19-летним комсомольцем Н. Ф. Семеновым. В письме он именуется Николаем Федотовичем. У него имелись конспиративные связи, в том числе с фельдшером Сыровского медпункта поляком Э. П. Рачинским, кандидатом в члены ВКП(б) А. И. Корнованом, жителем поселка Саврани Евгением Благодырем, учительницей села Кривое Озеро, членом большевистской партии Лесей Новошицкой, жителем села Мазурова Николаем Щербатым и др.

Соблюдая конспирацию, подпольщики, расширяя свои ряды и объединяясь в группы, изучали и подбирали преданных Советской власти людей. По возможности устраивали их на такую работу, где легче было обеспечить подполье всем необходимым: документами, разведсведениями, продовольствием и т. д. Подпольщики также собирали оружие, вели агитационно-пропагандистскую работу с населением, составляли и размножали рукописные листовки и сводки Советского информбюро.

В середине 1942 года основные нити руководства деятельностью подпольщиков концентрируются в руках Ивана Авксентьевича. К тому времени ему удается поступить на работу в Кривоозерскую претуру в качестве агронома, а затем стать заместителем претора по сельскому хозяйству. Умно и осторожно используя легальные возможности, коммунист-подпольщик объединяет в одну антифашистскую организацию вначале четыре подпольные группы: Сыровскую, Врадиевскую, Мазуровскую и Кривоозерскую, а к концу года в нее уже входят антифашистские группы Любашевского, Доманевского и Первомайского районов. Устанавливается постоянная и прочная связь с партизанским отрядом, который действовал в Савранских лесах. Для этого отряда подпольщики создавали продовольственные базы, главным организатором которых являлся «заместитель претора по сельскому хозяйству». Всего в лес поступило около 10 тонн муки, более 20 центнеров мяса, много жиров и других продуктов. В основном все это из запасов, предназначенных для вывоза в Румынию и Германию. Несколько членов организации, которым грозил арест, влились в ряды партизан.

Впоследствии, когда на Николаевщину пришло освобождение, бюро Кривоозерского райкома партии внимательно рассмотрело вопросы о деятельности местных подпольщиков, возглавляемых Иваном Авксен-тьевичем Гуртовым, и отметило их большой вклад в общее дело великой победы. Среди многочисленных примеров мужества и героизма подпольщиков приводились, в частности, и такие.

Твердо веря в неминуемый разгром фашистов, члены Кривоозер-ской подпольной организации провели осенью 1943 года втайне от оккупационных властей посев озимых на территории около 17 тысяч гектаров, что принесло богатый урожай пшеницы, сданной в фонд Красной Армии после изгнания захватчиков. Удалось сохранить от уничтожения врагом более 30 тракторов, 40 комбайнов, около 60 молотилок и разной другой сельскохозяйственной техники. А когда части Красной Армии приблизились к границам области, почти 200 участников антифашистского подпольного движения вступили в бой с отступающим противником.

Но до освобождения многие герои-подпольщики не дожили. В конце 1943 года в результате гнусного предательства И. А. Гуртовой и ряд его активных помощников были арестованы и зверски замучены в сигуранце.

С гордостью и благодарностью вспоминают потомки тех, кто, презирая смерть, во имя освобождения и процветания Родины долгие месяцы работал в подполье вместе с И. А. Гуртовым. Это прежде всего: Николай Федотович Семенов, Леся Новошицкая, Николай и Петр Щербатые, Евгений Благодырь, Эдуард Петрович Рачинский, Андрей Илларионович Корнован, Семен Андреевич Корчинский, Михайлина Владиславовна Постольская — хозяйка конспиративной квартиры И. А. Гуртового, Николай Тарантай, Иван Блидарь, Сергей Петраш-ков, Александр Попов, Петр Непомнящий, Василий и Феодосия Рукавицы, Иван Дрыга и др.

0

Гуртового жене и сыну. 15 ноября 1943 г.

0

Гуртового жене и сыну. 15 ноября 1943 г.
Говорят погибшие герои

Дорогие мои Дусенька и Валерик!

…Начиная с 14 августа 1941 года, со дня моего прибытия в твое с. Сырово, после двухнедельных попыток пробраться к своим, будучи в окружении фашистских войск, я никогда не думал прожить 26 месяцев. Но благодаря исключительно хорошему отношению ко мне Романа Васильевича Тищенко и Мокряка Михаила Корнеевича, которого мне удалось «протянуть» в старосты села, мне удалось получить документы и затереть, примазать все свои следы как коммуниста, и таким образом, я прожил 26 месяцев… За 2 года и 2 месяца я сумел замаскировать себя как житель с. Сырово и просуществовать как «преданный господин» для румынской власти.

Я не только существовал, а я старался найти единомышленников по своим коммунистическим убеждениям… Через посредство Николая Федотовича я познакомился с партийными товарищами из Саврани, и они поручили нам организовать подпольную партийную организацию ВКП(б). Такую мы организовали в первых числах мая месяца 1943 года, а позже, летом, меня назначают руководителем районной подпольной организации ВКП(б). Через посредство наших членов организации нам удалось организовать такую же группу во Врадиевском районе, объединиться с партийной группой Доманевского, Первомайского и Любашевского районов.

Дусенька, прогну тебя, если мы даже больше не увидимся, воспитай Валерика так, чтобы он был от начала и до конца только коммунистом, независимо от того, в какой он будет обстановке и окружении, ибо он мой сын, сын коммуниста…

Иван Авксентьевич Гуртовой родился в Григориополе, Молдавской ССР, по образованию агроном, до войны работал в Каменском районе Молдавии. И вот война. Коммунист Гуртовой, командир РККА, с оружием в руках защищает Родину. Попав в окружение, вместе с уцелевшими товарищами пытается прорваться через фронт, который, несмотря на упорную, самоотверженную борьбу советских людей, отодвигался все дальше и дальше на восток.

Темной августовской ночью 1941 года Иван Авксентьевич добрался до села Сырова, Врадиевского района, на Николаевшине. Здесь уже около месяца хозяйничали оккупанты. Иван Авксентьевич решил обосноваться в этом селе: тут жили родственники жены, а его знали как опытного агронома. Расчет был таков: с помощью родственников и знакомых войти в доверие к оккупантам, устроиться на работу, присмотреться к людям, постепенно выявить патриотов и включиться в подпольную антифашистскую борьбу.

В первые же дни своего хозяйничанья оккупанты начали с массовых арестов и расстрелов активистов Советской власти, грабежей, насилий и надругательств над мирным населением. Вскоре в селе появились бывшие кулаки и хозяева, которые под видом «своего» имущества захватывали дома, скот, сельскохозяйственный инвентарь, доносили на неугодных им жителей, вступали в отряды жандармерии. Повсюду шныряли агенты сигуранцы – румынской политической полиции.

И. А. Гуртовому долго не удавалось войти в контакт с подпольщиками. Под новый, 1942 год наконец состоялась долгожданная встреча с одним из местных подпольщиков – 19-летним комсомольцем Н. Ф. Семеновым. В письме он именуется Николаем Федотовичем. У него имелись конспиративные связи, в том числе с фельдшером Сыровского медпункта поляком Э. П. Рачинским, кандидатом в члены ВКП(б) А. И. Корнованом, жителем поселка Саврани Евгением Благодырем, учительницей села Кривое Озеро, членом большевистской партии Лесей Новошицкой, жителем села Мазурова Николаем Щербатым и др.

Соблюдая конспирацию, подпольщики, расширяя свои ряды и объединяясь в группы, изучали и подбирали преданных Советской власти людей. По возможности устраивали их на такую работу, где легче было обеспечить подполье всем необходимым: документами, развед-сведениями, продовольствием и т. д. Подпольщики также собирали оружие, вели агитационно-пропагандистскую работу с населением, составляли и размножали рукописные листовки и сводки Советского информбюро.

В середине 1942 года основные нити руководства деятельностью подпольщиков концентрируются в руках Ивана Авксентьевича. К тому времени ему удается поступить на работу в Кривоозерскую претуру в качестве агронома, а затем стать заместителем претора по сельскому хозяйству. Умно и осторожно используя легальные возможности, коммунист-подпольщик объединяет в одну антифашистскую организацию вначале четыре подпольные группы: Сыровскую, Врадиевскую, Мазуровскую и Кривоозерскую, а к концу года в нее уже входят антифашистские группы Любашевского, Доманевского и Первомайского районов. Устанавливается постоянная и прочная связь с партизанским отрядом, который действовал в Савранских лесах. Для этого отряда подпольщики создавали продовольственные базы, главным организатором которых являлся «заместитель претора по сельскому хозяйству». Всего в лес поступило около 10 тонн муки, более 20 центнеров мяса, много жиров и других продуктов. В основном все это из запасов, предназначенных для вывоза в Румынию и Германию. Несколько членов организации, которым грозил арест, влились в ряды партизан.

Впоследствии, когда на Николаевщину пришло освобождение, бюро Кривоозерского райкома партии внимательно рассмотрело вопросы о деятельности местных подпольщиков, возглавляемых Иваном Авксен-тьевичем Гуртовым, и отметило их большой вклад в общее дело великой победы. Среди многочисленных примеров мужества и героизма подпольщиков приводились, в частности, и такие.

Твердо веря в неминуемый разгром фашистов, члены Кривоозерской подпольной организации провели осенью 1943 года втайне от оккупационных властей посев озимых на территории около 17 тысяч гектаров, что принесло богатый урожай пшеницы, сданной в фонд Красной Армии после изгнания захватчиков. Удалось сохранить от уничтожения врагом более 30 тракторов, 40 комбайнов, около 60 молотилок и разной другой сельскохозяйственной техники. А когда части Красной Армии приблизились к границам области, почти 200 участников антифашистского подпольного движения вступили в бой с отступающим противником.

Но до освобождения многие герои-подпольщики не дожили. В конце 1943 года в результате гнусного предательства И. А. Гуртовой и ряд его активных помощников были арестованы и зверски замучены в сигуранце.

С гордостью и благодарностью вспоминают потомки тех, кто, презирая смерть, во имя освобождения и процветания Родины долгие месяцы работал в подполье вместе с И. А. Гуртовым. Это прежде всего: Николай Федотович Семенов, Леся Новошицкая, Николай и Петр Щербатые, Евгений Благодырь, Эдуард Петрович Рачинский, Андрей Илларионович Корнован, Семен Андреевич Корчинский, Михайлина Владиславовна Постольская – хозяйка конспиративной квартиры И. А. Гуртового, Николай Тарантай, Иван Блидарь, Сергей Петрашков, Александр Попов, Петр Непомнящий, Василий и Феодосия Рукавицы, Иван Дрыга и др.



www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика














0

Письмо лейтенанта П. Глухова невесте. Не позднее 5 декабря 1943 г.

0

Письмо лейтенанта П. Глухова невесте. Не позднее 5 декабря 1943 г
Говорят погибшие герои

(Датируется по времени отправки письма в редакцию «Комсомольской правды» товарищами П. Глухова.)

Родная Ная! Я редко пишу тебе. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу писать часто. Ты знаешь: моя жизнь всегда в опасности. Я не хочу тебя тешить напрасной надеждой. Я всегда пишу тебе после боя. Но если ты получишь это письмо, значит, меня нет, значит, я пал на поле боя с думой о тебе, моя далекая и близкая подруга.

Я заранее позаботился написать это письмо, чтобы ты, живая, знала, как я любил тебя, какой бесконечно дорогой ты была для меня.

Только, дорогая, милая Ная, не для того пишу я это письмо, чтобы ты вечно терзалась тоской, грустью обо мне, чтобы ты всегда ходила угрюмой и мрачной. Нет! Для того я пишу, чтобы ты знала и помнила до конца своих дней о моей любви к тебе, о том невыразимом чувстве, которое двигало мной, давало мне силу в борьбе, делало меня бесстрашным, когда было страшно.

И еще для того, чтобы ты знала, что ты хорошая, душевная девушка и твоя любовь – награда и оазис для уставшего воина.

Вот лежит передо мной твое фото. На меня смотрят, как живые, твои глаза. В них я вижу грусть. Если бы ты снималась с нарочито напускной грустью, то в них не было бы ее выражено так много и полно. Знаю, истосковалась ты.

Твои письма дышат нетерпением, ты просишь лучше, беспощадней бить фашистов, чтобы я скорее вернулся к тебе. Верь мне – твой наказ, твой зов – выполню с честью. Как и ты, я живу мечтой вернуться к тебе, снова встретиться с тобой. И я знаю, чем дальше я пройду на запад, тем скорее будет наша встреча. И ради осуществления этой мечты я так жадно бросаюсь в бой, во имя тебя я успеваю сделать в бою то, чему удивлялся бы, если бы прочел в газете.

Меня могли бы упрекнуть, если бы прочли это письмо, упрекнуть за то, что я сражаюсь за тебя. А я не знаю, не могу разграничить, где кончаешься ты и начинается Родина. Она и ты слились для меня воедино. И для меня глаза твои – глаза моей Родины. Мне кажется, что твои глаза всюду меня сопровождают, что ты – незримая для меня – делаешь оценку каждому моему шагу.

Твои глаза… Когда я смотрел в них, я испытывал неизъяснимое чувство восторга и какой-то тихой радости. Я помню твои взгляды, косые, с легким лукавством. Вот только теперь я понял, что в эти мгновенья, в этих взглядах лучше и больше всего выражалась твоя любовь.

Будущее для меня – это ты. Впрочем, зачем я говорю о будущем? Ведь когда ты получишь это письмо, меня не будет. Я бы не хотел, чтобы ты его получила, и я даже адреса не напишу на конверте. Но если, если все-таки получишь его – не обижайся. Значит, иначе не могло быть.

Прощай. Будь счастливой без меня. Ты сумеешь найти себе друга, и он будет не менее счастлив с тобой, чем я. Будь веселой. В дни славных побед нашего народа ликуй и торжествуй вместе со всеми. Только мне хочется, чтобы в такие дни, в дни веселья и счастья, затаенная, нежная грусть обо мне не покидала тебя, чтобы глаза твои вдруг, на минуту, сделались бы такими, какими они смотрят сейчас на меня с портрета.

Прости за такое желанье.

Крепко и горячо обнимаю тебя.

С приветом.

Петр.

Шел ожесточенный бой за опорный пункт противника. На пути бойцов находился вражеский дзот, пулеметный огонь из которого не давал поднять головы. Лейтенант Петр Глухов с гранатой в руке пополз к амбразуре дзота, в это время пуля сразила его. Когда бой затих, друзья с воинскими почестями похоронили друга. В личных вещах погибшего товарищи нашли неотправленное письмо любимой девушке и ее фото. На обороте фотокарточки имелась надпись: «Славный мой! Ты далеко, но ты всегда со мной. Посылаю это фото, чтобы ты чаще вспоминал меня. Привет, мой дорогой. Твоя Ная. Май 1943 г., гор. Уфа».

Заверенная копия письма хранится в Центральном архиве ЦК ВЛКСМ (письма в редакцию «Комсомольской правды», 1943 г., № 6543, л. 3 – 6).

0

Надписи комсомолки-подпольщицы Л. Филипповой. Не позднее 9 сентября 1943 г

0

Надписи комсомолки-подпольщицы Л. Филипповой. Не позднее 9 сентября 1943 г
Говорят погибшие герои

Надпись на фотокарточке

Милой, дорогой моей дочурке от крепко любящей ее мамульки.

Милая моя крошка, храни эту карточку, ибо она тебе напомнит мать, будешь большая, вспомнишь ее.

Дорогой крошке от мамульки.

Расти, моя милая, будь счастлива.

Мама.

Надпись в тюрьме города острова на стене камеры № 24

(См. стр. 192.)

Л. И. Филиппова
Л. И. Филиппова

Филиппова Мила. Камера № 24. Сижу с 23/VIII – 43 г. Сегодня ШХ – 43 г. Допросы кончились. Сижу одна. Жду приговора. Думаю, что расстреляют. Да, жить еще хочется.

Прощальные слова Л. И. Филипповой
Прощальные слова Л. И. Филипповой

Это случилось в древнем русском городе Острове, что на Псковщине. Сюда гитлеровцы рвались с особой настойчивостью, стремясь развернуть решающее наступление на город Ленина.

«В Острове должны быть идеальный порядок и спокойствие,- предписывалось только что назначенному коменданту города. – Тыл группы армии «Север» нуждается в прочности».

Но с первых же дней оккупации спокойствия в городе не было. Вначале появились антифашистские листовки, затем начались диверсии. В Острове оформилась подпольная группа во главе с бывшей пионервожатой школы № 1 имени Ленина Клавдией Назаровой. В группу вошли подруга Клавы – работник райкома комсомола Людмила Филиппова, выпускники десятилетки Олег Серебренников, Лев Судаков, Александр Митрофанов, Александр Козловский и др. Вскоре к ним присоединилась группа комсомольцев из пригородной деревни Редобжи. В нее входили Нюра Иванова, Константин Дмитриев, Николай Михайлов.

Молодые подпольщики распространяли листовки, организовывали побеги военнопленных, добывали оружие, необходимые документы для верных людей. Свои первые боевые операции подпольщики провели в декабре 1941 года: они сожгли школу, в которой разместилась вражеская часть, подожгли офицерский кинотеатр. Поступив на работу в полицию, комсомольцы Саша Козловский и Нюра Иванова устроили побег молодежи из Симанского лагеря.

В апреле 1942 года подпольщики установили тесную связь с партизанами и стали передавать им ценные разведывательные сведения. Важные сведения доставала Мила Филиппова, которая сумела устроиться официанткой в столовую для гитлеровских офицеров, а затем на работу в одно хозяйственное ведомство, имевшее отношение к снабжению фронта.

Летом 1942 года на одном из собраний комсомольцы решили послать письмо воинам Советской Армии и рассказать о своей борьбе. С этой целью за линию фронта отправили группу товарищей во главе с Сашей Козловским. В пути эта группа напоролась на карательный отряд. Чтобы не попасть в руки фашистов, Саша Козловский подорвал себя гранатой, но двое из военнопленных оказались в руках врага… Через несколько дней гестаповцы, заручившись сведениями об арестованных, схватили родителей Козловского, а затем Клаву Назарову, Нюру Иванову, Костю Дмитриева и Колю Михайлова.

Пытки и истязания продолжались более месяца. Ничего не добившись, палачи 15 декабря 1942 года на базарной площади повесили мужественных патриотов. Посмертно Клава Назарова удостоена звания Героя Советского Союза.

Казнь руководителя организации не сломила волю молодых подпольщиков. Четыре дня спустя после гибели Клавы Назаровой было устроено крупное крушение на железной дороге: в нескольких километрах от Острова в вагоны, груженные боеприпасами, врезался эшелон, везущий из-под Ленинграда в Германию в отпуск особо отличившихся офицеров. Через несколько дней взлетела на воздух трансформаторная будка на лесопильном заводе. Организация жила и действовала. Одно обстоятельство сильно затрудняло работу: со смертью Клавы прервалась связь с партизанами. Но и эта трудность вскоре была преодолена. Партизанская связная Аня Дмитриева нашла подпольщиков и передала им задание партизан.

Во главе организации встала Людмила Филиппова. Это была решительная, требовательная и настойчивая комсомолка. Она родилась и выросла в этом древнем русском городе, хорошо знала его жителей. До войны Мила работала в Прибалтике, на острове Саарема (Эзель), в одной из воинских частей. С началом войны вместе с дочкой эвакуировалась в родной город.

И вот теперь, встав на место своей лучшей подруги – Клавы Назаровой, она сумела быстро сплотить подпольщиков. На состоявшемся в марте 1943 года собрании был намечен план боевой работы и четко распределены обязанности для проведения разведки и диверсий.

В обязанности Филипповой входили сбор сведений о работе военно-хозяйственных частей противника и доставка для партизан бланков паспортов. Другие члены группы проводили агитацию среди военнопленных и населения, готовили пополнение для партизан, следили за движением поездов на железнодорожной линии Остров – Псков, за шоссейной дорогой Остров – Опочка.

Через разведчицу Анну Дмитриеву была налажена связь с Большой землей. После прорыва блокады Ленинграда гитлеровское командование стремилось всячески укрепить свою 18-ю армию и направляло все новые и новые части к городу-крепости. Главное, что требовалось теперь от подпольщиков,- это разведка.

По заданию Филипповой группа подпольщиков в составе Митрофанова, Судакова, Серебренникова и др. держала под неослабным наблюдением шоссейные дороги и железнодорожные магистрали, по которым направлялись подкрепления для гитлеровских войск. Свои донесения, посылаемые регулярно через пять дней, Мила подписывала условным именем – Катя.

Молодые патриоты теперь все чаще и чаще организовывали диверсии на дорогах, портили оборудование на заводах. Однажды вечером Олег Серебренников и Саша Митрофанов переключили городскую радиотрансляционную сеть на передачу из Москвы. Жители в течение нескольких минут слушали голос родной столицы. А Володя Алферов вместе с товарищами из-под носа фашистов увел с торфоразработок группу рабочих в 19 человек. Часть из них была снабжена паспортами и стала пробираться к фронту, остальные ушли к партизанам.

В середине августа 1943 года вместо Ани Дмитриевой, которая обычно поддерживала связь с подпольщиками, партизаны послали в город Остров молодую и неопытную партизанку Нину Зайцеву. По дороге ее арестовали полицейские, и на допросе, не выдержав пыток, она созналась, что шла на свидание с одним из подпольщиков города. Гестаповцы схватили Леву Судакова, ждавшего связную.

Фашисты действовали быстро. В ночь на 21 августа был арестован Олег Серебренников, утром – Саша Митрофанов, затем – Архипова, Морозов, а через день попала в застенок и Мила Филиппова.

Надеясь получить сведения о подпольной организации, фашисты зверски избивали заключенных. И снова все тщетно. Палачи прибегали к самым варварским способам. В надежде сломить сопротивление комсомольского вожака они привезли Милу домой, на свидание с дочуркой.

Увидев худенькую Инночку, услышав ее тоненький крик: «Мамочка, родненькая, ты приехала!» – Мила впервые разрыдалась. Офицер что-то говорил о жизни, предлагал какие-то условия. Мила не слушала его, а жадно глядела на дочь. Взяв свою фотографию с комода, она быстро сделала прощальную надпись.

Когда она снова очутилась в тюремной камере, то написала на стене еще несколько слов.

На рассвете 9 сентября 1943 года из Острова выехала большая крытая машина. Через полчаса в кустах у пыльного проселка фашистские пули оборвали жизнь Людмилы Филипповой, Олега Серебренникова, Александра Митрофанова, Левы Судакова и разведчицы Советской Армии Зои Круглорой. Расстреляв подпольщиков, палачи сровняли их могилу с землей.

16 лет хранил придорожный кустарник свою тайну. Осенью 1959 года комсомольцам Псковщины удалось раскрыть ее. Останки героев покоятся ныне в центре города рядом с прахом организатора подполья Клавы Назаровой.

Людмила Ивановна Филиппова посмертно была награждена орденом Отечественной войны I степени.

А Инночка, дочь героини, выросла, окончила школу, получила хорошую специальность и ныне успешно трудится на одном из заводов города Острова, где свято хранят память о ее матери – рядовом бойце Великой Отечественной…

Прощальные надписи Людмилы Ивановны Филипповой опубликованы в газете «Комсомольская правда» 11 октября 1945 года и 13 июля 1961 года, частично в очерке Н. В. Масолова в журнале «Юность» № 2 за 1961 год

0

Чтим память наших героев

0


Говорят погибшие герои

БЕССМЕРТИЕ

 

 

0

Письма санитарки В. О. Гнаровской. 22 августа 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

Письмо родным. 22 августа 1943 г.

Дорогие мои Витенька, мамочка, бабушка!

Не писала вам вот уже целую неделю – не было времени. Вчера мы вышли из боя, и вот получаю я Витино письмо. Пишу сразу же ответ.

Пару слов напишу о себе – жива и здорова. Правда, плохо очень слышу, но пройдет. Здесь я уже побывала и второй раз на фронте.

В. О. Гнаровская
В. О. Гнаровская

С 15. 08. 43 г. по 21. 08. 43 г. шел жаркий бой с фрицами. Немцы рвались на высоту, где мы находились, но все их попытки прорваться были тщетны. Стойко и смело сражались наши бойцы – все мои дорогие и милые товарищи, выполняя приказ товарища Сталина: «Ни шагу назад».

Многие из них пали смертью храбрых, но я осталась жива, и должна я вам, мои дорогие, сказать, что поработала я на славу. Около 30-ти тяжело раненных бойцов вынесла с поля боя. Командование полка отметило мою работу и, кажется, представило к правительственной награде.

Милый Витя, ты пишешь, что сейчас вам очень трудно. Знаю это, но, мой дорогой, сожми покрепче зубы и борись со всеми трудностями, и так знай, что это все наделал проклятый фашистский зверь. Нужно отомстить ему за все: и за разрушенную счастливую жизнь, и за сотни и тысячи убитых и раненых, и за кровь и слезы наших отцов, матерей, сестер. Вам еще никогда не приходилось краснеть за мои поступки. Уверяю вас, что и впредь этого не может случиться.

Будьте здоровы, пишите чаще.

Целую всех вас. Валя.

Письмо отцу. 22 августа 1943 г.

Дорогой папочка!

Дня четыре тому назад получила от тебя письмо, и ты даже представить себе не можешь, какую оно доставило мне радость. Получила его я прямо в окоп, ответ писать не было времени.

С 15. 08. 43 г. по 21. 08. 43 г. находились все время на передовой. Шли жаркие бои, немцы рвались на высотку, которую мы занимали, но все их атаки были отбиты. Какие это были ужасные бои, папочка, я даже тебе и сказать не могу, сколько пережила я за эти шесть дней. И вот теперь я представлена к правительственной награде. Вспомни, мой дорогой. Ведь тебе же никогда не приходилось за меня краснеть, и уверяю тебя, что это не случится и впредь. Этот бой я не забуду никогда в жизни. Правда, и я здесь поработала тоже на славу.

Сейчас пока нас сменили, что будет дальше – не знаю, но пока что жива. Вчера получила письмо от Вити. Пишет, что дома пока еще все в порядке.

Ну ладно, пока, до свидания. Целую тебя крепко, крепко.

Твоя В. Гнаровская.

Валерию Гнаровскую, простую, милую 19-летнюю девушку, на фронте прозвали «Ласточка». Валя спасла жизнь многим раненым воинам.

Однажды в сентябре 1943 года на участок, занимаемый полком, фашисты бросили крупные силы. Два «тигра» прорвались через линию нашей обороны и устремились в расположение полка. Это был критический момент. И здесь произошло то, о чем очевидцы не могут говорить без волнения. Валя с тяжелой связкой гранат выбежала навстречу головному «тигру» и бросилась под гусеницы. Раздался взрыв, и танк замер. Второй в замешательстве повернул было назад, но уже подоспели наши бойцы и подбили его. Благодаря героическому самопожертвованию Вали прорыв был ликвидирован, атака отбита и полк перешел в наступление. В. О. Гнаровской было присвоено звание Героя Советского Союза.

0

Записка гвардии лейтенанта М. Панченко. Не позднее 18 августа 1943 г.

0

Записка гвардии лейтенанта М. Панченко. Не позднее 18 августа 1943 г.
Говорят погибшие герои

Дорогие товарищи! Через несколько минут немцы снова пойдут в контратаку. Но они не пройдут! Если мне придется умереть в этом бою, то прошу сообщить моей любимой по адресу:

Воронежская обл., ст. Поворино, Вале Ив[ановне] Фуфаевой.

На одном из участков фронта, на брянском направлении шел неравный бой с фашистской пехотой. Ее поддерживали вражеские бомбардировщики и тяжелые танки «тигр». За ними, как за стеной, двигались серо-зеленые цепи гитлеровцев. Взвод гвардии лейтенанта Панченко, только что укрепившийся на занятом рубеже, принял главный удар. Бойцы встретили атакующую пехоту врага шквалом автоматного и пулеметного огня. Шести танкам все же удалось прорваться к траншеям героев. Панченко противотанковой гранатой подбил одного «тигра», остальных уничтожили артиллеристы. И снова атаки врага… Убит командир роты. Лейтенант Панченко принимает командование на себя. Враг бежит. Но гитлеровцы бросают в бой новые силы. Они продвигаются все ближе и ближе к траншеям советских воинов. Бойцы под командованием отважного лейтенанта выдержали 14 атак, уничтожили более 200 гитлеровцев. Во время последней атаки пал смертью храбрых Михаил Панченко. Записка, написанная во время боя, найдена в гимнастерке гвардейца и опубликована в «Комсомольской правде» 18 августа 1943 года.

0

Письмо младшего лейтенанта Л. Курьина сестре. Не позднее 15 августа 1943 г

0

Письмо младшего лейтенанта Л. Курьина сестре. Не позднее 15 августа 1943 г
Говорят погибшие герои

Добрый день, Соня. Шлю я тебе свой боевой привет и желаю тебе и твоим детям светлой и радостной жизни.

Соня, дорогая моя сестренка! Как бы мне хотелось очень много рассказать в этих строках, поделиться с тобой своими мыслями.

Вот уже много месяцев идет Отечественная война. Сквозь эти грозные дни борьбы за нашу любимую Родину я честно пронес звание коммуниста, советского патриота. Я испытал опасности и трудности войны, но я постиг и счастье победы. Только жаль, что я мало набил немцев. И все же я имею свои победы: сбил 4 вражеских самолета, от моих пуль полегло ни мало, ни много – полторы сотни фашистов. Но ничего, если буду жить, постараюсь сделать больше, сполна отомстить врагу. А погибну – за мою смерть отплатят мои боевые друзья, они возьмут с немцев с лихвой за все: за муки моей Родины, за страдания русских людей, за меня.

Соня, я думал о смерти – страшна она или нет? Нет, она не страшна, когда умираешь во имя грядущих светлых дней, за счастье наших детей. Но надо отдать свою жизнь так, чтобы за одну взять десятки вражеских. Я иду по стопам отца, который погиб в 1919 году, я сохранил его традиции. Он дрался за мою жизнь. Я дерусь за жизнь твоих детей.

Соня, как бы мне хотелось побывать дома, хотя бы на один денек, посмотреть на вас. Не знаю, что сейчас делается у вас дома. Я знаю, что трудности у вас есть, но их нужно пережить, перенести во что бы то ни стало. И ты не спасуешь перед ними.

Целуй за меня всех родных, передай привет Косте, Саше. И пусть они живут дружно. Целуй бабушку и мать.

Пожалуйста, прошу не плакать, прошу об одном – помнить, что я сражался и погиб честно, как положено русскому человеку, большевику. А тебе, спутник моих детских, юношеских забав, Софье моей любимой, желаю долгой жизни и большого счастья.

Прощайте, родные. Победа будет за нами! Смерть немецким оккупантам!

Леонид.

Стрелок-радист младший лейтенант Леонид Курьин был смертельно ранен в воздушном бою за Ленинград. В его планшете осталось письмо, адресованное сестре в город Тейково, Ивановской области, с пометкой: «Прошу отправить в случае моей смерти». Копию товарищи по оружию послали в ленинградскую газету «Смена», которая опубликовала последнее письмо летчика 15 августа 1943 года.

0

Письмо родным и записка А. С. Постольской. Ноябрь 1942 г. и 9 августа 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

Письмо родным. Ноябрь 1942 г.

(Датируется по содержанию письма.)

Я живу хорошо. Жизнь в армии мне очень нравится. По крайней мере чувствуешь себя настоящим человеком и во многом изменяешься.

После войны буду продолжать гражданскую специальность, а пока овладеваю военной. Меня не узнать сейчас, вот сфотографируюсь и пришлю карточку!

Ну, пока все.

Буду продолжать мечтать получить хоть две строчки от вас. Пиши, дорогая Таня, ведь ты сама знаешь, что значит чуть ли не полгода ни одной весточки не получить.

Мамочка! Ты только не беспокойся за всех нас. Ты только должна гордиться, что и сын и дочь, которых ты воспитала, служат в Красной Армии. Ведь ты же знаешь, что это нужно Родине!

Будь спокойна, дорогая мамуся, если нужно будет, то твои дети никогда не подведут, так воспитали вы нас, так воспитывает нас комсомол.

И если нужно будет умереть, то мы и умрем, как умирают сотни и тысячи наших славных бойцов на фронтах Отечественной войны.

Ведь сколько девушек, юношей отдают свои жизни во имя спасения нашей Родины, сколько прекрасных достойных людей бесстрашно сражаются и прекрасно умирают в боях, но не сдаются!

Разве это еще не пример!

А. С. Постольская
А. С. Постольская

И наш, долг, долг перед всем народом,- успешно овладеть военной специальностью и стать полноценными бойцами Красной Армии.

Эх, мамуся, не горюй! Ни одного гада не останется на нашей земле!!!

Пока всего!

Танюша, пиши. Береги маму, Верочку.

Целую вас всех крепко, крепко.

Горячо любящая вас Шура.

Записка.

9. 8. 1943 г.

Если погибну, то прошу сообщить моему отцу, что его наказ я выполняла, как подобает коммунисту.

Александра.

Поступив на первый курс Томского технологического (политехнического) института, Александра Постольская была полна радужных надежд. Но война сломала все ее планы. Ушли на фронт отец Сергей Александрович, член КПСС с 1918 года, брат Владимир.

С каким восторгом встретила Шура извещение о том, что ее неоднократные просьбы об отправке на фронт наконец-то удовлетворены. «Мне доверяют, меня берут на фронт,- писала она в те дни.- Я люблю свою Родину, люблю жизнь… И я буду помогать армии, фронту. Это, хорошо!!!»

В августе 1942 года Шура уже сражалась на передовых позициях в составе 758-го стрелкового полка. Боевые товарищи вскоре избрали бесстрашную, неунывающую и всегда отзывчивую девушку комсоргом 3-го стрелкового батальона. В характеристике командования полка читаем: «Постольская А. С. организовала четкую работу комсомольских организаций спецподразделений, принимает непосредственное участие в подготовке разведчиков. В бою действует смело».

7 июля 1943 года в жизни Шуры произошло большое событие: она была принята в члены великой партии Ленина. Именно в те дни на фронте начались жаркие бои со свежими силами фашистов. 3-й стрелковый батальон вынужден был вести тяжелые, непрерывные бои, прикрывая боевые порядки соседних частей. В районе села Рыбки, Смоленской области, батальон, переходя то и дело в контратаки, оттянул на себя крупные силы противника; и случилось так, что бойцы батальона в ночь на 9 августа 1943 года оказались в окружении.

Тогда-то Шура и написала свою последнюю записку, в которой заверяла, что выполнит свой долг, как подобает коммунисту.

Комсорг личным примером вдохновляла бойцов, помогала преодолевать трудности окружения. После того как был получен приказ прорвать кольцо врага и выйти из окружения, Шура вместе с группой разведчиков отправилась искать слабое место в боевых порядках врага.

Последние строки из последнего письма А. С. Постольской
Последние строки из последнего письма А. С. Постольской

Наконец оно найдено. Шура первая бросилась к цепи фашистов с призывом: «Бейте гадов!» Вслед за комсоргом устремились разведчики и взвод автоматчиков. Гитлеровцы дрогнули. В образовавшуюся брешь двинулись бойцы батальона и вскоре соединились со своей частью.

Во время наступившего затишья Шура Постольская неизменно находилась среди красноармейцев. С ними она мечтала о послевоенной жизни, декламировала свои стихи, написанные в перерывах между боями. И стоило только начаться боевой тревоге, как комсорг с автоматом в руках уже вставала впереди товарищей и увлекала их вперед.

16 августа 1943 года началось новое наступление врага на данном участке фронта. На позиции батальона брошены свежие силы гитлеровцев. Вокруг рвутся мины, ухают снаряды. Батальону вновь угрожала опасность быть отрезанным от своих. Ефрейтор Постольская, видя, как враг пытается сломить бойцов на левом фланге, бросилась на выручку. Ее автомат метко косил фашистов. «Товарищи, вперед!» – повела она бойцов в новую контратаку.

Бой, продолжавшийся несколько часов, окончился победой. Но радость бойцов была омрачена смертью их комсорга Шуры Постольской. Товарищи поклялись отомстить за гибель любимицы полка.

За выдающуюся храбрость и отвагу Александра Сергеевна Постольская была награждена орденами Отечественной войны I и II степеней.

Бережно сохранили товарищи и родные фронтовые письма героини; часть их – около 70 – была опубликована А. В. Королевой в книге «Фронтовые письма Шуры Постольской», где, к сожалению, текст писем передан с серьезными искажениями, неправильной датировкой.

Последняя записка воспроизводится по оригиналу. Ценный фактический материал о А. С. Постольской имеется в ее личном деле о приеме в члены КПСС политотделом 88-й стрелковой дивизии 7 июля 1943 года (Центральный архив Министерства обороны СССР, ф. 88, оп. 18331, д. 4) и в фондах партийного архива при Томском обкоме КПСС.

0

Письма Героя Советского Союза разведчика Н. И. Кузнецова. 3 июня 1942 г.- 24 июля 1943 г.

0

Письма Героя Советского Союза разведчика Н. И. Кузнецова. 3 июня 1942 г.- 24 июля 1943 г.
Говорят погибшие герои

Письмо с просьбой отправить в тыл врага. 3 июня 1942 г.

Я, как всякий советский человек, в момент, когда решается вопрос о существовании нашего государства и нас самих, горю желанием принести пользу моей Родине.

Н.И. Кузнецов
Н.И. Кузнецов

Бесконечное ожидание (почти год!) при сознании того, что я, безусловно, имею в себе силы и способности принести существенную пользу моей Родине, страшно угнетает меня. Как русский человек, я имею право требовать предоставить мне возможность принести пользу моему Отечеству в борьбе против злейшего врага.

Дальнейшее пребывание в бездействии я считаю преступным перед совестью и Родиной. Прошу довести до сведения руководства этот рапорт.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду в тыл врага, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание дает мне силы выполнить долг перед Родиной до конца.

Кузнецов.

Из письма брату – В. Кузнецову. 25 июля 1942 г.

…В ближайшие дни отправлюсь на фронт. Лечу на самолете.

Витя, ты – мой любимый брат и боевой товарищ, поэтому я хочу быть с тобой откровенным перед отправкой на выполнение боевого задания.

Война за освобождение нашей Родины от фашистской нечисти требует жертв. Неизбежно приходится пролить много крови, чтобы наша любимая Отчизна цвела и развивалась и чтоб наш, народ жил свободно.

Для победы над врагом наш, народ не жалеет самого дорогого – своей жизни. Жертвы неизбежны. И я хочу откровенно сказать тебе, что очень мало шансов за то, чтобы я вернулся живым. Почти сто процентов за то, что придется пойти на самопожертвование. И я совершенно спокойно и сознательно иду на это, так как глубоко сознаю, что отдаю жизнь за святое, правое дело, за настоящее и цветущее будущее нашей Родины.

Мы уничтожим фашизм, мы спасем Отечество. Нас вечно будет помнить Россия, счастливые дети будут петь о нас песни, и матери с благодарностью и благоговением будут рассказывать детям о том, как в 1942 году мы отдали жизнь за счастье нашей горячо любимой Отчизны. Нас будут чтить и освобожденные народы Европы.

Разве может остановить меня, русского человека, большевика, страх перед смертью? Нет, никогда наша земля не будет под рабской кабалой фашистов. Не перевелись на Руси патриоты, на смерть пойдем, но уничтожим дракона1.

Храни это письмо на память, если я погибну, и помни, что мстить – это наш, лозунг. За пролитые моря крови невинных детей и стариков месть фашистским людоедам! Беспощадная месть! Чтоб в веках их потомки заказывали своим внукам не совать своей подлой морды в Россию. Здесь их ждет только смерть…

Перед самым отлетом я еще тебе черкну.

Будь здоров, братец. Целую крепко.

Твой брат Николай.

Письмо-завещание комиссару отряда майору Стехову

Завтра исполняется 11 месяцев моего пребывания в тылу немецких войск.

25 августа 1942 года в 24 час. 05 мин. спустился на парашюте, чтобы нещадно мстить за кровь и слезы наших матерей и братьев, которые стонут под ярмом немецких оккупантов.

11 месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром немецкого офицера. Я готовился к смертельному для фашистов удару, пробивался в самое логово сатрапа – немецкого тирана на Украине Эриха Коха.

Задание очень важное, и, чтобы его выполнить, нужно пожертвовать своей жизнью, ибо уйти из центра города после удара по врагу на параде – совершенно невозможно. Я люблю жизнь. Я еще очень молод. Но потому, что Отчизна, которую я люблю, как свою родную мать, требует от меня пожертвовать жизнью во имя освобождения ее от немецких оккупантов, я сделаю это. Пусть знает весь мир, на что способен русский патриот и большевик. Пусть запомнят фашистские главари, что покорить наш народ невозможно так же, как и погасить солнце.

Немецкие кретины Гитлер, Кох и компания думали уничтожить наш великий советский народ. По своему скудоумию они думали, что в море крови можно утопить русский и другие братские народы СССР.

Они забыли или не знали истории, эти дикари XX века. Они поймут это 29 июля 1943 года по свисту и взрыву противотанковой гранаты, когда их поганая немецкая кровь брызнет на асфальт… Пусть я умру, но в памяти моего народа я буду бессмертен.

«Пускай ты умер! Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету».

Это мое любимое произведение Горького, пусть чаще читает его наша молодежь, из него я черпал силы для подвига.

Ваш, Кузнецов.

Прочитать только после моей гибели. 24/VII. 1943 г. Кузнецов.

Имя и боевые подвиги Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова легендарны.

Но начнем с малоизвестного документа – вынужденного признания гитлеровского командования по Галицийскому округу, где долгое время действовал отважный советский разведчик.

Начальнику полиции безопасности и СД. Секретно. Государственной важности. 2 апреля 1944 года.

Главное управление имперской безопасности и группенфюреру СС генерал-лейтенанту Мюллеру, лично. Берлин.

Телеграмма-молния.

При одной из встреч 1 апреля 1944 года украинский делегат группы Бандеры, обсуждавший с нами возможность совместной работы против большевиков, сообщил, что одним подразделением украинских националистов 2 марта 1944 года в лесу близ Белогородки, в районе Вербь (Волынь), задержаны три советских агента. Арестованные имели фальшивые немецкие документы, карты, немецкие, украинские и польские газеты, среди них «Газета львовска» с некрологом о докторе Бауэре и докторе Шнайдере, а также отчет одного из задержанных о его работе.

Данный агент, по немецким документам его имя Пауль Зиберт, опознан украинскими националистами. Речь идет о советском партизане – разведчике и диверсанте, который долгое время совершал свои акты в Ровно, убив, в частности, доктора Функа и похитив генерала Ильгена, и который все еще разыскивается сыскной полицией.

Во Львове «Зиберт» был намерен расстрелять губернатора доктора Вехтера. Это ему не удалось. Вместо губернатора были убиты вице-губернатор доктор Бауэр и его президент-шеф доктор Шнайдер. Оба этих немецких государственных деятеля были застрелены неподалеку от их частных квартир.

В отчете «Зиберта» дано описание актов убийства до малейших подробностей.

Во Львове «Зиберт» расстрелял не только Бауэра и Шнайдера, но и ряд других лиц, в частности майора полевой жандармерии Кантера и подполковника воздушных сил Петерса.

В это время «Зиберт» имел еще одно столкновение с гестапо. Когда хотели проконтролировать его машину, он застрелил одного высшего гестаповского офицера. При следующем контроле «Зиберт» застрелил еще одного немецкого офицера и его адъютанта.

После этого он оставил машину и бежал в леса, где вел борьбу с отрядами бандеровцев и пробирался в сторону советского фронта…

Далее сообщалось, что советский разведчик и двое его сообщников были обнаружены убитыми на Волыни и найденные при них документы полностью подтверждают проведение ими крупных акций против немецко-фашистской Германии. В заключение указывалось на исключительную важность для имперской службы безопасности и СС «дела Пауля Зиберта».

Пауль Вильгельм Зиберт, обер-лейтенант 230-го полка 76-й пехотной дивизии,- это советский разведчик Николай Иванович Кузнецов. То, о чем сообщалось в телеграмме, составляло лишь частицу огромной повседневной деятельности разведчика-коммуниста.

Николай Иванович Кузнецов родился в 1911 году в селе Зырянка, Талицкого района, Свердловской области. Недалеко от родного села находилась немецкая колония, в которой Николай часто бывал и разговаривал с колонистами на немецком языке. К окончанию средней школы он говорил по-немецки довольно свободно.

В 1927 году вступил в ВЛКСМ. Работал в коммуне «Красный пахарь», затем в Коми-Пермяцком округе, Пермской области, а с 1934 года – на Уралмашзаводе, в городе Свердловске. В эти годы заочно окончил индустриальный институт.

Война застала Кузнецова в Москве, где он работал инженером. В первые же дни войны Николай Иванович подал заявление с просьбой направить его в тыл врага для разведывательной работы.

Получив наконец разрешение, Николай Иванович занялся изучением оружия и военной техники врага. Он тренировался в стрельбе и подрывном деле, беседовал с пленными гитлеровскими офицерами и генералами.

В ночь на 26 августа 1942 года Кузнецов с небольшой группой парашютистов был доставлен в тыл врага. 28 августа произошла встреча с командиром партизанского соединения Героем Советского Союза Д. Н. Медведевым. С этих пор начинается боевая деятельность партизанского разведчика.

Кузнецов неоднократно выходил на выполнение боевых заданий, а с октября 1942 года почти все время находился в городе Ровно – резиденции рейхскомиссара Украины Эриха Коха.

Здесь отважный советский разведчик выполнял исключительные по своей смелости и дерзости задания. Из его рук советское командование нередко получало чрезвычайной важности политические и военные сведения. В частности, с помощью Н. И. Кузнецова удалось раскрыть заговор нацистской разведки, пытавшейся совершить покушение на руководителей государств антигитлеровской коалиции во время совещания в Тегеране в 1943 году. Он своевременно сообщил о подготовке гитлеровского наступления на Курской дуге.

Николай Иванович отличался исключительной храбростью и находчивостью, и его подвиги являлись поистине легендарными. Однажды, переодевшись в форму гитлеровского офицера, разведчик явился в помещение германского суда и убил из пистолета главного фашистского судью Украины Альфреда Функа. В конце сентября 1943 года Кузнецов привел в исполнение смертные приговоры в отношении Геля – советника Коха по финансовым делам – и другого его матерого помощника – генерала Германа Кнута.

В ноябре 1943 года Н. И. Кузнецов с помощью трех товарищей выкрал из особняка командующего особыми войсками гитлеровской Германии на Украине генерала Ильгена.

18 января 1944 года Кузнецов получил новое задание и выехал во Львов для уничтожения палача украинского народа – вице-губернатора Галиции Бауэра. Выполнив задание, Кузнецов вместе с партизанами Яном Каминским и Иваном Беловым пробирался к линии фронта. В ночь на 9 марта 1944 года в селе Боратин, Бродского района, Львовской области, его опознал один из бандеровских бандитов. В завязавшейся схватке Николай Кузнецов взорвал себя гранатой вместе с набежавшими врагами.

26 декабря 1943 года Н. И. Кузнецов был награжден орденом Ленина, а 5 ноября 1944 года ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Подвиги Н. И. Кузнецова описаны Д. Н. Медведевым в книгах «Это было под Ровно» и «Сильные духом». О последних днях его жизни см. «Правда», 23 декабря 1959 года, «Литературная газета», 21 февраля 1961 года, «Неделя» № 13 за 1969 год и др.

Последнее письмо написано героем 24 июля 1943 года на случай смерти при выполнении особого задания командования: в городе Ровно ему было поручено уничтожить палача украинского народа Эриха Коха, гитлеровского рейхскомиссара Украины. Это письмо он доверил своему боевому другу – комиссару партизанского отряда Сергею Трофимовичу Стехову.

Письмо хранится в Государственном архиве Львовской области (ф. 30, оп. 6, д. 228, л. 24). Опубликовано в сборнике «Боротьба трудящих Львiвщини проти нiмецько-фашистських загарбникiв (Львiв, 1949, стр. 173 – 174).

Надпись комсомолки М. Грызун на стене тюремной камеры. 28 июля 1943 г.

Меня, комсомолку Марину Грызун, немцы убили 28 июля 1943 года. Друзья и товарищи, отомстите за меня, за всех, погибших от рук немцев!

Марина Грызун, комсомолка, депутат местного сельского Совета, проживала в селе Михайловка, Богуславского района, Киевской области, в колхозе имени Ленина. В период фашистской оккупации укрывала трех оставшихся в тылу врага красноармейцев и лечила их. Вместе с другими комсомольцами села она составляла листовки, призывающие к борьбе против оккупантов, и расклеивала их на стенах домов, проводила агитацию среди населения. В июле 1943 года Марина была арестована и заключена в камеру гестапо в Богуславе. Ее жестоко пытали. Расправа над ней была совершена 28 июля 1943 года. Выше приведены слова, написанные кровью на стене тюремной камеры. Надпись М. Грызун опубликована в книге П. Мальвецци и Дж. Пирелли «Письма обреченных на смерть борцов европейского Сопротивления» (стр. 698)

0

Надпись воздушного стрелка И. С. Сергеева. 21 июля 1943 г

0

Надпись воздушного стрелка И. С. Сергеева. 21 июля 1943 г
Говорят погибшие герои

Прощай, Родина. Я умираю, но не сдаюсь. Сергеев Иван Семенов. 21/VII – 43 г.

В августе 1943 года семья Сергеевых получила официальное письмо, в котором командир части майор Шавров сообщал: «Младший сержант воздушный стрелок Сергеев Иван Семенович, выполняя задание, не вернулся на свою базу. Пропал без вести».

Это было второе печальное известие: немного раньше погиб старший сын, Александр.

Несколько лет спустя после окончания войны следопыты – ученики Бобовичской школы, что на Гомелыцине, нашли на берегу реки Сож небольшой камень, на котором чем-то острым были нацарапаны слова. С трудом разобрали надпись, которую мы привели выше.

О волнующей находке старший научный сотрудник краеведческого музея Гомеля М. Зеленков написал в газету «Известия». Заметка краеведа заканчивалась словами: «Имена боевых друзей солдата пока неизвестны. Может быть, кто-нибудь остался жив и… продолжит рассказ, начатый немым свидетелем подвига?»

В поиск включились многие. И вот что выяснилось.

Воздушный бой продолжался недолго. Покинув неуправляемый самолет, его экипаж оказался на территории, занятой гитлеровцами. Воздушный стрелок младший сержант Иван Сергеев занял оборону на речном берегу, решил умереть, но не сдаваться врагу.

Ивану Сергееву было тогда 20 лет. Он родился в 1923 году в Калининской области, а в армию был призван в июне 1942 года Прокопьевским райвоенкоматом Кемеровской области. Об этом сообщили работники отдела учета персональных потерь сержантов и солдат Советской Армии при Центральном архиве Министерства обороны СССР.

Иван, окончив десятилетку, работал на шахте в Прокопьевске. Но мечта у него была одна – научиться летать, и он поступил в местный аэроклуб. Потом – фронт, воздушные бои. И так более года. 21 июля он погиб.

В деревне Матюшино, под Прокопьевском, где живут родители героя, создан небольшой музей боевой славы; тут собраны и документы о жизни и подвиге воздушного стрелка Ивана Сергеева. Предсмертные слова мужественного защитника Родины напечатала 3 октября 1967 года газета «Известия».

0

Письмо партизанки-разведчицы К. П. Ивановой. 13 июля 1943 г

0


Говорят погибшие герои

Родные мамулька и Ленусечка!

Крепко целую вас и желаю вам здоровья! Мамусенька, я недавно послала вам письмо и деньги…

Я сегодня уезжаю в командировку, довольно продолжительную, писать не обещаю пока, но ты не волнуйся, обо мне в любое время сможешь узнать у Л. X. Этот товарищ из одного подразделения со мной и всегда обо мне будет знать. Пиши ему чаще и обращайся к нему со всеми вопросами и просьбами, а он в свою очередь знает, к кому обращаться.

Родная мамочка, я очень скучаю по тебе и Ленуське, ты мне очень часто снишься, и я этим довольна. Приеду я, конечно, не скоро, ты сама, мамочка, понимаешь, может быть, к весне будущего года. Но ты не грусти, я здорова, чувствую себя замечательно и очень рада от сознания, что сама лично принимаю участие в деле разгрома подлейшего врага, который заставил тебя и много миллионов нашего народа так переживать. Пусть это успокаивает тебя, родная.

В будущем году соберемся снова все вместе: и папа, и я, и ты с Ленусей. Тогда будет очень о многом поговорить.Поцелуйте в письме папу за меня, я очень давно не получала от него писем. В письме к Тамарочке я просила, чтобы она написала мне о вас, я думала, что ее письмо застанет меня еще здесь, но оказалось не так, очень переживаю, что не знаю о вас ничего.

Адреса постоянного не имею, поэтому получить от вас письма не смогу. Но, мамусенька, пиши…

До свиданья, родные!

Крепко, крепко целую тебя, самая дорогая моя и любимая мамусенька, и дорогую сестренку Ленуську.

Ваша Клава. 13/VII-1943 г.

Замечательная русская девушка Клавдия Иванова в сентябре

1942 года пришла в военкомат города Борисоглебска, Воронежской области, и попросила направить ее в тыл врага: она хорошо владела немецким языком.

В первых числах октября вместе с другими добровольцами Клаву отправили в город Энгельс, Саратовской области, для обучения радиосвязи. Начались занятия. «В учебе имею хорошие успехи.- пишет она 22 ноября 1942 года своей подруге.- Не дождусь, когда смогу применить накапливаемые знания на деле. Это моя основная цель, и вся моя работа направлена на ее осуществление». Она рвалась на фронт, чтобы приблизить желанный день победы. «Надо быть уверенным в том, что после разгрома врага мы снова будем вместе,- писала Клава 31 января

1943 года своей матери и младшей сестренке Леночке.- А это требует много работы, для этого нужно пренебрегать всем и стремиться к одной цели – разгромить врага! Я лично еще очень мало сделала в этом общем деле и постараюсь оправдать звание члена Ленинского комсомола».

Наконец учеба закончена. 24 февраля 1943 года Клава Иванова направляется на фронт. Письма стали приходить редко. В качестве радистки разведывательных групп Клава несколько раз пересекала линию фронта. «Я, как и все патриоты нашей Родины, делаю общее дело во имя победы над врагом,- пишет она в редкие дни пребывания в советском тылу.- Окончится война, и мы снова будем вместе, а сейчас надо переживать все, в будущем предстоит еще много трудностей, чтобы окончательно сломить подлого фашистского зверя».

13 июля 1943 года, перед уходом на очередное задание в тыл гитлеровцев, девушка написала последнее письмо. В сентябре 1943 года в тылу фашистов оборвалась короткая жизнь патриотки. Клаве Ивановой было всего 20 лет.

Письма К. П. Ивановой сохранились у ее матери С. И. Ивановой.

0

Надпись подпольщика П. И. Колодина в застенках гестапо города Чистяково. 1 июля 1943 г.

0


Говорят погибшие герои

Дорогие товарищи, я умираю без страха. Мужайтесь! Боритесь с кровожадным зверем. Еще раз прошу: уничтожайте врага! Прощайте.

Павел Колодин. 1 июля 1943 г.
Павел Иванович Колодин перед войной учился в сельскохозяйственном институте в Зернограде, Ростовской области. С мальчишеских лет мечтал стать агрономом. Началась война. Институт закрылся. После оккупации города Павел организует подпольную комсомольскую организацию. Когда шли бои за освобождение Зернограда, Колодин возглавил небольшой партизанский отряд.

После освобождения города (24 января 1943 года) отважного патриота временно назначили председателем местного Совета депутатов трудящихся. На его плечи легли заботы по налаживанию нормальной жизни в городе и окрестностях.

Вскоре штаб Южного фронта направляет Павла Ивановича на курсы по специальной подготовке организаторов партизанских отрядов.

В конце февраля 1943 года Павел Иванович утверждается командиром особой группы «Победа». Ей поручается провести ряд операций в ближайшем тылу врага, в районе Матвеева Кургана. Вместе с боевыми соратниками – Антониной Остапенко (ныне Миронова), Филиппом Сидельниковым и др.- Колодин устанавливает связи с подпольными организациями, налаживает снабжение партизанских отрядов оружием и продовольствием. В Макеевке Павел Иванович встречается с руководителями подпольных антифашистских групп, занимавшихся диверсиями на угольных шахтах, связывается с подпольщиками поселка Буденновка в городе Сталино, которыми руководили Савва Матекин и Степан Скоблов.

Во второй раз диверсионная группа в составе П. Колодина, Ф. Сидельникова и М. Ореховой отправилась в тыл врага в середине марта 1943 года. Полученное задание было успешно выполнено. Павлу Ивановичу удалось организовать вторую – «младшую» – группу подпольщиков в селе Авдотьине и связать ее с Большой землей. При его участии был взорван местный завод боеприпасов, который усиленно охранялся фашистами.

В те дни, сообщая в штаб партизанского движения Южного фронта о росте рядов подпольщиков и партизанских отрядов, Павел Иванович писал: «Льговская Надежда, член ВКП(б), работает в плодоовощном совхозе (между Мандрыкиным и Караванной); группы состоят: одна – из 7 человек, другая – из 9. Обе группы, которыми руководит Льговская, нуждаются в вооружении и боеприпасах».

Вернувшись к своим, Павел Иванович занимается организацией помощи подпольщикам и партизанам, проводит переброску оружия и медикаментов. А затем, в конце мая 1943 года, снова отправляется через линию фронта, на этот раз в группе опытного разведчика В. Д. Авдеева. Случилось так, что почти вся группа попала в засаду и погибла. Павел Колодин мужественно выдержал все пытки. Погиб он 1 июля 1943 года, успев оставить эту записку, копия которой хранится в партийном архиве Донецкого обкома КПУ. О жизни и героической борьбе Павла Ивановича Колодина можно подробнее узнать из книги В. Шутова «Разведчик Колодин» (Донецк, 1966) и материалов партийного архива Института истории партии при ЦК КПУ (ф. 62, оп. 62 – 2, 62 – 19, д. 1, 480 и др.).

0

Стихотворение «Сосед» советского журналиста И. Ф. Денисенко. 21 июня 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

За окошком камеры моей
Клен стоит, едва скривившись станом.
Я прижмусь к решетке поплотней,
Говорок соседа слушать стану.
Что он скажет, островерхий мой?
Что он слышит, прислонившись к тыну?
Может,- скоро ль вырвусь я домой,
Может,- скоро ль я навек загину?
Злополучный ветер налетел,
И опутал, и согнул беднягу.
Я упорно, страстно жить хотел,
Потому в могилу, верно, лягу.
Клен стоит, шатаясь и скрипя,
Клен шумит и шепчет, шепчет глухо,
Будто бы сказать мне торопясь,
Чтоб чужого не коснулось слуха:
«Я сегодня под дождем промок
И потрепан ветром ураганным.
Ты, как я. сегодня одинок,
Ты опутан злобными врагами.
Не тоскуй, приятель, не грусти:
Есть всему конец на этом свете -
Мне при жизни с места не сойти,
Ты ходить не будешь после смерти.
Если я переживу твой век,
Дети подрастут - твоя отрада,
Будь уверен, добрый человек,
Про тебя им расскажу всю правду».
И замолк. Не шелохнется лист.
Тихо-тихо. Летний день погожий...
Знайте, люди: я был сердцем чист,
А в глазах... О, не смотри, прохожий!

В 1930 году 17-летний Иван Денисенко окончил общеобразовательную школу в Черикове, Белорусской ССР. Вскоре он начал работать в районной газете «Соцыялiстычная перамога». Его статьи, очерки, стихи часто стали появляться на страницах республиканской и центральной печати.

В поэме Ивана Денисенко, посвященной подвигу пограничника, «Семен Лагода», которая опубликована в «Советской Белоруссии» 12 сентября 1938 года, мы читаем:

И. Ф. Денисенко
И. Ф. Денисенко

...Есть истории огромный камень, 
Мы на нем напишем имена, 
Золотом их тиснем, чтоб веками
Помнила и чтила их страна - 
Всех, кто умер за свою Отчизну, 
За ее величье и расцвет, 
Всех, кто отдал дорогие жизни, 
Чтобы ярче лился счастья свет.

Автор этих строк не знал, что через несколько лет он, так же как и герой его поэмы, проявит беззаветную преданность своей Родине, своему народу.

Началась Великая Отечественная война. Денисенко призывают в армию. В районе Кричево советские войска вели тяжелые бои с фашистскими танками. Полк, в котором находился Денисенко, попал в окружение. Группе бойцов и командиров удалось вырваться, но к этому времени фронт уже передвинулся далеко на восток. Иван Денисенко, тяжело больной, очутился в родной деревне.

По заданию партизан он стал секретарем чериковской окружной полиции. С риском для жизни передавал партизанам ценные сведения о расположении гитлеровских частей, об их вооружении, помогал партизанам в совершении диверсий.

Фашисты заподозрили его в подпольной деятельности, схватили и бросили в гестаповский застенок.

Свое последнее, незаконченное стихотворение «Сосед» он написал на клочке папиросной бумаги и передал родным через тюремную решетку. Оно посвящается его детям.

5 июля 1943 года Ивана Денисенко расстреляли. Стихотворение опубликовано в газете «Советская Белоруссия» 5 мая 1960 года.

0

Записка Героя Советского Союза комсомолки М. Т. Кисляк из харьковского гестапо. Не позднее 18 июня 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

(18 июня 1943 года М. Т. Кисляк и ее товарищи были повешены.)

Товарищи!

Погибаю за Родину, не жалея жизни. Прощайте, дорогая сестра Наташа и мама, и папа.

Мария.

18 июня 1943 года в деревне Ледное (пригород Харькова) фашисты повесили трех молодых патриотов: Марию Тимофеевну Кисляк, 1925 года рождения, Федора Давидовича Руденко, 1923 года рождения, и Василия Андреевича Бугрименко, 1924 года рождения.

Отважные комсомольцы не покорились «новому порядку» и беспощадно боролись с врагом. Старшему из них, Ф. Д. Руденко, не исполнилось еще и 20 лет. М. Т. Кисляк только накануне войны окончила Харьковский медицинский техникум.

Во время первой оккупации города гитлеровскими войсками Мария Кисляк у себя на квартире скрывала и лечила двух раненых красноармейцев, которые в феврале 1943 года, после освобождения Харькова, снова стали в ряды защитников Родины.

М. Т. Кисляк
М. Т. Кисляк

Весной 1943 года Ледное вторично заняли фашисты. Мария Кисляк, Василий Бугрименко, Федор Руденко и другие комсомольцы Ледного организовали подпольную группу для борьбы с оккупантами. Федор Руденко уже был знаком с военным делом: в феврале 1943 года он ушел добровольцем в Красную Армию, но под Чугуевом попал в плен, бежал и вернулся домой, в Ледное, где сразу же вступил в подпольную группу.

Записка М. Т. Кисляк из гестаповской тюрьмы в Харькове
Записка М. Т. Кисляк из гестаповской тюрьмы в Харькове

В конце мая 1943 года Руденко, Кисляк и Бугрименко были арестованы и отправлены в гестапо города Харькова. Более двух недель гестаповцы терзали молодых комсомольцев. 18 июня 1943 года измученных, но непокоренных патриотов привезли в Ледное, чтобы повесить на глазах у всех жителей. Федору Руденко перед казнью не удалось сказать ни слова: палачи заткнули ему рот. Тогда Мария Кисляк крикнула: «Прощайте, тато и мамо и все друзья, погибаю за Родину. Товарищи, убивайте немцев, очищайте нашу землю от гадюк».

Так расправились гитлеровцы с Марией Кисляк и ее товарищами
Так расправились гитлеровцы с Марией Кисляк и ее товарищами

Целые сутки палачи не разрешали снять с виселицы тела героев. Они хотели запугать советских людей, но добились обратного. Остановить борьбу против гитлеровского режима фашисты были не в состоянии.

Марии Тимофеевне Кисляк Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза.

0

Записка пяти защитников Глазуновки. 12 июня 1943 г.

0


Говорят погибшие герои

Кто найдет эту записку, пусть сообщит о пашей смерти. Нас осталось пять человек, боеприпасы кончились, осталось менее трех десятков гранат. Вдали показались вражеские танки. Прощайте, дорогие товарищи, мы погибли за нашу Советскую Родину… 12.VI.1943. Бойко В., Кравченко А., Ветров Г., Яблочкин В., Сияновский А.

30 августа 1961 года, играя около своего дома, на территории сушильного завода, ученик 1-го класса Глазуновской средней школы Женя Кистанов нашел позеленевшую от времени автоматную гильзу. Внутри ее оказался туго свернутый маленький листок бумаги из блокнота, на котором было написано завещание пяти бойцов – участников битвы на Курско-Орловской дуге.

После опубликования записки в центральной печати ученики Глазуновской средней школы получили много писем от родственников погибших, участников боев на Курско-Орловской дуге. Они писали о кровопролитных боях, которые вели летом 1943 года в районе Глазуновки части Центрального фронта, отражая атаки фашистских танков и самоходных орудий. В письмах назывались номера дивизий, которые вели бои в этом районе. Это 74-я стрелковая дивизия 13-й армии, 148-я стрелковая дивизия, Латышская дивизия. В некоторых письмах выражалось мнение, что авторы записки, по-видимому, ошиблись в написании месяца: вместо VIII или VII поставили VI. Записка датирована 12 июня 1943 года, когда само сражение еще не развернулось.

Как известно, наступление немецко-фашистских войск началось 5 июля и к 12 июля уже захлебнулось, встретив упорное сопротивление и ответные удары советских войск. 12 июня станция Глазуновка, Орловской области, находилась еще в тылу врага, в 6 – 7 километрах от линии фронта, поэтому можно предположить, что бойцы, написавшие записку, ошиблись в обозначении месяца. А может быть, именно в июне их послали в разведку в тыл врага и они там приняли неравный бой с гитлеровцами?

Дальнейшие поиски героев Курской битвы, отдавших свои жизни во имя победы над фашизмом, помогут восстановить подробнее историю героических дней лета 1943 года и уточнить биографии отважных защитников нашей Родины. Дело в том, что бумага, на которой написана записка, сохранилась хорошо, но текст сильно поблек, и его можно прочесть с трудом. К тому же в одном месте записка слегка разорвана, так как Женя Кистанов, найдя гильзу, пытался извлечь записку иголкой, поэтому некоторые слова на записке очень трудно разобрать. Неясно читается фамилия пятого бойца, ее можно прочесть и как Сияновский, и как Саяновский.

В письмах, полученных учениками Глазуновской школы, советские люди делились соображениями об авторах записки, в частности П. И. Бойко из Омска сообщил, что в селе Астраханка, Целиноградской области, живет сослуживец, который знал В. Бойко. Из того же села пропал в годы войны Кравченко. Может быть, это и были бойцы, павшие в неравной схватке с фашистскими танками?

Текст записки опубликован в газете «Сельская жизнь» 19 июня 1962 года.

0

Записка сержанта Т. Бурлака. Не позднее 1 июня 1943 г

0


Говорят погибшие герои

Погибаю за Родину. Считайте меня коммунистом. Передайте Лене, что обещание свое я выполнил, а ее любовь унес с собой.

Трогательную историю о героических подвигах своего фронтового друга Тихона Бурлака рассказал в письме из действующей армии старший лейтенант Василий Аленин.

Шли ожесточенные бои. Гитлеровцы цеплялись за каждый рубеж, но советские воины упорно продвигались вперед. При освобождении деревни Медведицы сержант Бурлак в неравной схватке уничтожил восемь фашистских солдат. Обессиленный, израненный, обливаясь кровью, он подобрал автомат, взял гранаты и направился туда, где однополчане вели бой с врагом.

После боя Тихон Бурлак попал в госпиталь, затем – опять на фронт, в свою часть. Новым бойцам и старым друзьям он рассказывал о любимой девушке, о том, что он с Украины, из города Николаева, родных никого в живых не осталось. Часто показывал стрелкам бережно хранимую фотокарточку невесты.

И вот в один из весенних солнечных дней сержант Бурлак, находившийся в дзоте, принял неравный бой с противником.

Гитлеровцы в течение дня несколько раз бросались в атаку, но воин брался за гашетку пулемета и всякий раз останавливал их. К ночи бой прекратился. А на другой день с утра фашисты возобновили атаку. Решив, что в этом дзоте засела большая группа советских пулеметчиков, гитлеровцы вызвали бомбардировщик. Сержант уже был ранен в руку и голову, но продолжал обороняться. Он действовал до тех пор, пока были патроны. Но вот после трехдневного боя остались только две гранаты и ракетница с одной ракетой. Тихон выпустил ракету и при ее свете в самую гущу врага метнул одну гранату, второй взорвал себя.

К рассвету фашисты отошли. У дзота валялось 48 вражеских трупов.

Бойцы бросились в развалины дзота. Там увидели своего друга мертвым. Молча, с обнаженными головами, долго смотрели они на боевого товарища, который навсегда ушел от них.

У разбитого пулемета лежала хорошо знакомая стрелкам фотография Лены, покрытая пятнами свежей крови и пробитая осколком гранаты. На земле – предсмертная записка, написанная большими буквами на листе бумаги кровью героя – сержанта Тихона Бурлака. Записка опубликована в газете «Комсомольская правда» 1 июня 1943 года.

0

Письмо командира партизанского отряда В. А. Шиманского жене. Не позднее 1 июня 1943 г

0

Говорят погибшие герои

(Датировано по содержанию письма.)

Другу жизни и товарищу по работе, дорогой, пожизненно незабываемой, любимой Эсфирь Харитоновне

от командира партизанского отряда «Старика» (Шиманского В. А.).

Дорогая Эсфирь Харитоновна.

Скоро два года, как варвары человечества напали на нашу священную землю и нарушили… мирную счастливую жизнь многомиллионного советского народа. Нарушили и нашу скромную… семейную жизнь. Я уверен, что пройдет меньше времени, чем прошло, и советский народ, в том числе и мы с тобой, восстановим нашу прежнюю счастливую жизнь. Причем, все, в том числе и мы с тобой, восстановим нашу жизнь на высших основах, чем она была.

В. А. Шиманский
В. А. Шиманский

Ибо за эти два года все очень многому научились, как нужно ценить время жизни и жизнь во времени, как нужно ценить друга жизни и себя для друга.

Дорогая Фирочка!

Многому, многому я научился, когда я учился и был под защитой страны, но еще большему я научился, когда стал с винтовкой на защиту страны. Теперь я стал не тем, как ты знала меня. Теперь я весь облился фашистской кровью и чертовски стал похож на старика.

Стране я помогаю извне, но хотелось хоть немного помочь и тебе. Не знаю [как], моя дорогая, все стране сейчас отдано. Может быть, и настанет скоро то время, когда встретимся вместе с тобой, вот тогда мы расскажем друг другу, поможем друг другу и заживем, как живут люди в раю. Этот день нашей встречи будет счастьем для нас всех, ибо это будет чудо, небывалое ни с кем.

Дорогая Фирочка, работая в тылу у врага, я с отрядом достал исключительно ценные материалы по расположению и местонахождению главного фашистского аэродрома Юго-Восточного фронта, главную квартиру генерального штаба воздушных сил Юго-Восточного фронта и главную квартиру Геринга, куда очень часто приезжает Гитлер. Достав эти материалы, я решил обеспечить отряд руководством, а сам перехожу линию фронта. Задача очень тяжелая, но, на счастье, может быть, решимая.

Во имя страны я жертвую собой, считая, что если удастся доставить Советскому правительству материалы – это очень во многом поможет разбить фашистские полчища на Украине, особенно его основные авиасилы. Кроме этого, я должен получить установку о действии отряда в дальнейшем. Условия с отрядом становятся все хуже и хуже. Надо знать перспективу действия.

Прощай, дорогая Фирочка, я оставил Марусе материалы о деятельности отряда. Прошу тебя, если я погибну, эти материалы доложить Советскому правительству и считать меня партизаном Великой Отечественной войны.

Прощай, дорогая, любимая, искренне уважаемая Эсфирь Харитоновна. Передай всем товарищам и знакомым, что я все силы отдал и отдаю для защиты Родины.

1 июня 1943 года я выхожу от Насти и через месяц должен быть у тебя, если нет – меня приняла сырая земля.

Прощай, дорогая.

Прощайте, все друзья.

Прощай и ты, дорогая Родина моя.

«Старик».

Василий Андреевич Шиманский родился в 1902 году в городе Бал-та, Одесской области. В прошлом батрак, с 1927 года член партии и секретарь колхозной партячейки. После окончания двухгодичной совпартшколы Балтский райком партии командировал его на учебу в Московский институт народного хозяйства имени Г. В. Плеханова. Получив специальность экономиста-плановика пищевой промышленности, В. А. Шиманский в 1938 году поступил в аспирантуру. После успешной защиты диссертации и присвоения ученой степени кандидата экономических наук он работал ассистентом кафедры политэкономии Института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова, в июне 1941 года получил ученое звание доцента.

В августе 1941 года В. А. Шиманский уходит на фронт. Последнее письмо с фронта, которое получили родные, датировано 25 октября 1941 года. «Уезжаю в дальнюю командировку,- писал он,- когда вернусь, сразу напишу…»

В декабре 1941 года В. А. Шиманский под именем Петра Прокофьевича Лищенко появился в Кордылевке, близ Винницы. Устроившись кузнецом на Кордылевский сахарный завод, он сблизился с бывшими военнопленными, бежавшими из лагерей и жившими в Кордылевке, Андреем Евтуховым, Эдуардом Ляховецким и Виктором Тришиным. Вчетвером они организовали подпольную группу для борьбы с фашистскими захватчиками. Василий Андреевич стал руководителем группы. В подполье его называли «Старик».

Группа «Старика» начала действовать. Вскоре ей удалось пустить под откос поезд с горючим. Число подпольщиков росло, и они объединились в партизанский отряд «Старика».

Отряд обнаружил местонахождение штаб-квартиры Геринга вместе с расположенной поблизости крупной авиабазой немцев, а также ставку Гитлера – объект «Вервольф» (См. И. Безуглый, А. Иващенко. Объект «Вервольф» («Комсомольская правда», 12 апреля 1959 года).).

Находиться в Кордылевке стало опасно, так как фашисты усиленно разыскивали партизан и всеми способами пытались заслать в отряд провокаторов.

В начале мая 1943 года подпольщики ушли в Черный лес, где действовал другой партизанский отряд, а В. А. Шиманский с тремя товарищами пошел дальше на восток, к линии фронта. В середине мая после нескольких суток тяжелого и мучительного пути, израненные и больные, они добрались до села Козацкое, на Одесщине, в нескольких километрах от Балты. Здесь они скрывались у местных жителей – родственников Шиманского. Отдохнув и окрепнув, в конце мая двинулись в дальнейший путь, и, что с ними стало, неизвестно.

В Козацком у Марии Олейник В. А. Шиманский оставил ряд документов, адресованных командованию Красной Армии, в том числе и последнее письмо жене, которое приведено выше. Документы были вложены в бутылку и зарыты в землю. После освобождения от фашистской оккупации Мария Олейник передала эти документы по назначению.

0

Письма членов подпольной комсомольской организации города Донецка. Август 1942 г.- 29 мая 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

Письма С. Г. Матекина жене и детям. Август – 5 октября 1942 г.

(Последнюю записку С. Г. Матекин написал за день до смерти.)

Шура,

я хотел бы рассказать тебе о многом таком, что не является личным делом. У меня мало надежд увидеть вас, потому что понимаю, что вы не можете навещать меня. В воскресенье передай для меня табак, но только через окно, иначе – не надо. Завтра дам тебе расписание и адреса, по которым надо идти и собирать зерно. Привет всем, будьте здоровы. Поцелуй детей. С. Г. Матекин

Савва.

Мои дорогие Шура и детишки!

Я буду счастлив, если вам удастся услышать в этих строках слова страсти и любви и, может быть, последнее «прощай». Лучшим воспоминанием обо мне пусть будет моя любимая песня «Раскинулось море широко». Я имею основания не сомневаться в худшем исходе дела.

Здесь одна только формальность соблюдается. Соотношение счастливых по отношению к несчастным – два процента максимум. В это число я, конечно, попасть не могу, и поэтому будьте здоровы и счастливы.

Ваги Савва. Шура,

что может сделать человек, находящийся в тюрьме под угрозой верной смерти? И все же они боятся меня. Скажи об этом нашим. Я знаю, что для меня уже все кончено и что этот момент наступит скорее, чем можно предположить. Прощай. Я прошу тебя сказать всем, что это не конец. Я умру, но вы останетесь жить.

Прощай, Шурочка!

Мои дорогие дети Вова и Люся,

я всегда старался дать вам воспитание, сделать из вас людей, полезных для страны, настоящих, цельных людей. Моим большим желанием было увидеть тебя, Вовочка, ученым, а тебя, Люся, ром. Но кем бы вы ни стали, я твердо убежден, что мои дети не обманут надежд своего отца, который ради блага Родины, ради спасения своего народа, ради счастья своих детей не пожалел жизни. Будьте счастливы.

Ваги отец.

Я считаю, что мои дни сочтены. Ты и детишки простите меня за все… Знайте, что за вас всегда готов был отдать свою жизнь. Я умираю спокойно и стойко. Когда найдешь нужным, объясни все детям – за что и как…

Крепко целую тебя за все и от чистого сердца. Простите и прощайте и будьте счастливы.

3.10.42. Был допрос. Чувствую плохой исход дела, спешу в мыслях прожить всю свою короткую жизнь. Воспитай детишек, будь счастлива и здорова.

Ваги Савва.

Оставь все заботы обо мне. Займись устройством своей жизни. Я человек уже обреченный. Передач не носи. Не отрывай крохи от себя. Я для расстрела и так хорош…

Письмо С. В. Скоблова. 23 – 29 мая 1943 г.

(Письмо передано после ареста из тюрьмы в Авдотьино.)

До свиданья, дорогие друзья!

Я умираю на 24-м году жизни. В расцвете сил и творческой мысли должно приостановиться биение моего пульса, а в жилах застыть горячая кровь. В застенках немецкого гестапо последние минуты своей жизни я доживаю гордо и смело.

В эти короткие, слишком короткие минуты я вкладываю целые годы, целые десятки недожитых лет, в эти минуты я хочу быть самым счастливым человеком в мире, ибо моя жизнь окончилась в борьбе за общечеловеческое счастье…

Прощайте, дорогие товарищи, навсегда прощайте!

С. В. Скоблов
С. В. Скоблов

Лист последнего письма фашистской тюрьмы товарищам по борьбе
Лист последнего письма фашистской тюрьмы товарищам по борьбе

Коллективное завещание восемнадцати членов подпольной организации. 29 мая 1943 г.

(Завещание писалось в камере тюрьмы в ночь с 29 на 30 мая 1943 года.)

Друзья!

Мы погибаем за правое дело… Не складывайте рук, восставайте, бейте врага на каждом шагу. Просьба ко всем – не забывайте наших родителей…

Друзья! Слушайте совет – бейте немца! Прощай, русский народ! Не гневайся!

Осенью 1941 года немецко-фашистские полчища захватили Донбасс. Вместе с другими непокоренными советскими людьми на борьбу с оккупантами вступили комсомольцы Сталино (Донецка). Во главе их стал С. Г. Матекин.

Савва Григорьевич Матекин родился в 1902 году. В 20-е годы, когда на дальнем Севере только еще налаживалась жизнь, уехал на полуостров Ямал и там воспитывал ребятишек. Позже работал в глубинных районах Сибири, затем в Донбассе. В сентябре 1941 года ушел на фронт. Оказался со своей частью в окружении. Потом плен, удачный побег. Поскольку фронт находился уже слишком далеко, вернулся домой, в Буденновку,- один из рабочих поселков города Сталино (Донецка).

Устроился заведующим учебной частью 68-й школы, в которой работал до войны. Матекин решил здесь создать подпольную организацию из учителей и учеников поселка. Не боясь гестаповцев, он и его ближайшие помощники – учителя С. В. Скоблов и Б. И. Орлов – организовали подпольную комсомольскую группу.

В группу вошли учителя и ученики 68-й Буденновской средней школы, 101-й школы села Авдотьино, молодые шахтеры окружающих рудников. Подпольщики избрали штаб в составе С. Г. Матекина, Б. И. Орлова и С. В. Скоблова.

Штаб поручил Степану Скоблову создать типографию. Борис Орлов и ученик Авдотьинской школы Евгений Диденко вызвались добыть оружие. Учительницы Тоня Романчук, Лида Каравацкая и пионервожатая Авдотьинской школы Варя Татарчук взялись распространять листовки среди населения, вовлекать молодежь в подпольную организацию.

Подпольщики собирались в доме у Матекина, изучали военное дело. Жена Матекина, Александра Яковлевна, преподавала санитарное дело. Первоначально комсомольцы распространяли листовки. Осенью 1941 года Василий Гончаренко добыл первые шесть винтовок и три ящика с патронами. Подпольная организация росла: уже через два месяца в группе было 42 комсомольца. По их примеру начали создаваться подпольные комсомольские группы в рабочих поселках Донецка: Кураховке, Екатериновке, Мушкетове и др. После нескольких налетов на фашистских солдат накопились запасы оружия. В начале 1942 года подпольщики взорвали железнодорожный мост, вывели из строя электростанцию в Кураховке. Комсомольцы портили вражеские автомашины, продовольствие, уничтожали горючее, нападали на фашистских солдат, устраивали крушения поездов.

Ваня Клименко и Володя Кириллов испортили 20 немецких автомашин, которые были подготовлены к отправке на фронт со станции Мушкетово. Недалеко от города, в Елизаветинском лесу, трое комсомольцев сидели в засаде, когда мимо них проходил отряд гитлеровцев. Их было более десятка. Однако отважные комсомольцы решили напасть на отряд. Гитлеровцы были ошеломлены и бросились врассыпную.

Оккупанты повсюду искали подпольщиков. В одной из школ Буденновки они специально провели диктант, чтобы по почерку выявить авторов листовок. Но ученики разгадали полицейскую уловку, и затея фашистов сорвалась. А на следующий день комсомольцы выпустили специальную листовку с обращением к донецким рабочим. Они писали: «На каждой шахте, в каждом поселке и селе организуйте партизанские отряды, помогайте партизанам, скрывайте их от полиции, не давайте фашистам увозить в Германию хлеб, промышленное оборудование и другие ценности. Работая на шахтах, на предприятиях, в учреждениях, срывайте выполнение приказов и планов гитлеровских властей, вредите немцам, портите оборудование и продукцию, готовьтесь с честью встретить Красную Армию!»

Юношам и девушкам приходилось работать в очень трудных условиях. Смертельная опасность подстерегала их на каждом шагу. «Пусть будет трудно… Пусть голод костлявой лапой на сердце скребет, даже тогда я не отступлю от борьбы за народное дело» – так писал в те дни в своем дневнике Степан Скоблов.

Осенью 1942 года был арестован организатор и вдохновитель подпольщиков Савва Григорьевич Матекин. Почти два месяца пыток не сломили отважного советского патриота. 7 октября 1942 года гитлеровцы расстреляли С. Г. Матекина у Калиновской шахты.

После ареста С. Г. Матекина во главе подпольщиков стал Степан Васильевич Скоблов, кандидат в члены ВКП(б), 1919 года рождения.

Еще энергичнее стала работать А. Я. Матекина – жена павшего героя. Организация продолжала расти, усиливалось сопротивление врагу. По заданию штаба, в состав которого после гибели С. Г. Матекина вошел Евгений Диденко, в начале 1943 года в Авдотьине развернула свою деятельность вторая подпольная комсомольская группа численностью 25 человек. Наладив связь со штабом партизанского движения Южного фронта, комсомольцы продолжали диверсии, взрывали воинские эшелоны, склады.

22 мая 1943 года гестапо арестовало 18 комсомольцев. Их пытали в здании полевой жандармерии в Авдотьине. Молодые советские патриоты стойко переносили мучения. Накануне казни они написали коллективное завещание друзьям.

30 мая 1943 года рано утром фашисты расстреляли Степана Скоблова, Бориса Орлова, Лидию Каравацкую, Варвару Татарчук, Льва Кадыкова, Антонину Романчук, Николая Градова, Ивана Григорюка, Василия Романчука и Николая Лящука. Через два дня около станции Караванная были расстреляны Клавдия Каравацкая, Надежда Дорохина, Василий Худокормов, Ида Брилева, Владимир Шустицкий и Василий Карасев. 3 июня 1943 года были казнены Евгений Диденко и Василий Гончаренко. Но борьба не прекратилась. Подпольная организация продолжала мстить фашистам за смерть патриотов. На смену убитым встали их товарищи и друзья.

Письма С. Г. Матекина написаны на обрывках бумаги, в которую его жена завертывала бутылку с квасом; бутылку она приносила в тюрьму и потом уносила ее. Другую часть своих предсмертных записок осужденный на смерть выбросил на обочину дороги в момент, когда его вели на работу. Его жена шла за ним на некотором расстоянии и подобрала записки. Завещание 18 подпольщиков написано чернильным карандашом на носовом платке.

В 1965 году Указом Президиума Верховного Совета СССР С. Г. Матекин награжден орденом Отечественной войны I степени, а С. В. Скоблов – орденом Красного Знамени.

Письма и записки были частично опубликованы в газете «Социалистический Донбасс» 14 июня 1944 года, в газете «Комсомольская правда» 2 июля 1944 года, на итальянском языке в книге П. Мальвецци и Дж. Пирелли «Письма обреченных на смерть борцов европейского Сопротивления» (стр. 701 – 702).

0

Последние битвы восточного фронта— Вилли Фей

0

Танковая атака на прорыв к «Крепости будапешт»

На Рождество прозвучала тревога! Дивизию готовили к переброске в Венгрию.

Погрузка проходила между Рождеством и Новым годом в Насельске, что недалеко от Модлина. Двумя днями позже мы выгрузились в Раабе (Дьере), и батальон приготовился к наступлению. Сосредоточение происходило по обоим берегам Дуная восточнее города Комаром. Дивизия «Викинг» была на правом фланге, на левом — «Тотенкопф». Им было приказано прорваться между Татой и Дунаем и на первом этапе наступления через леса, покрывающие северные отроги гор Вертеш, выйти в район Бичке — Жамбек, расположенный к востоку от них. На втором этапе они должны были наступать на Будапешт.

Наступление началось 1 января 1945 года в 6 часов вечера без артиллерийской подготовки. Горные тропы были сильно минированы, а дороги перекрыты множеством противотанковых заграждений. Несмотря на это, задачи первого этапа были выполнены в короткий срок. 4 января штурмбаннфюрер Майердресс вошел в деревню Дунаальмаш на третьей машине от головы колонны. На фермах в засаде стояли вражеские Т-34/85, которые открыли огонь по нашим головным машинам с расстояния 5 метров. Командирский танк получил попадание в боковую часть башни. Майердресс погиб мгновенно. Позднее его доставили в Вену и похоронили рядом с героическим летчиком Новотны.

Рубеж Бичке — Жамбек был достигнут 5 января. Сопротивление противника непрерывно усиливалось. Начались контратаки, и наступление пришлось остановить. Соседние дивизии не смогли поддержать темпы наступления — слишком много сил отнимало обеспечение флангов. Оборонительные бои шли до 6 января. Потом нас перебросили в район Платтензее,[10] и мы по обледенелым дорогам двинулись в новый район сосредоточения. Наступление началось 18 января. В 4.30 утра мы наткнулись на электрифицированные заграждения и мины. Противник упорно держал оборону, и прорваться удалось только к вечеру.

Штульвайссенбург[11] был взят 21 января, но мы понесли большие потери. Погибли Лишевски, Гриммингер и Крехан; Ганс Эггерт получил тяжелое ранение и ослеп на один глаз. Повернув на северо-восток к Будапешту, 25 января мы вышли к реке Вали между Дунаем и Вал ем. Атаки противника усиливались. Ожидавшаяся танковая атака на наши фланги началась 29 января со стороны Вертешача. С нее началось танковое сражение под Петтендом. Было подбито около 200 вражеских танков.

30 января противник усилил натиск. Мы больше не могли удерживать позиции и отошли на запад по обоим берегам озера Веленце.

Будапешт пал 12 февраля. Штурмбаннфюрер Лакманн, командир нашего полка, был тяжело ранен. В роте осталось всего два танка. Одним из них командовал унтершарфюрер Райф, вторым — командир из 3-й роты. Все остальные командиры погибли или были ранены.

5-й танковый полк «Викинг» — наступление на Бичке, Венгрия, январь 1945 года

На Рождество 1944 года полк был переброшен по железной дороге из района Модлина под Варшавой через Словакию в Венгрию. Местом назначения был район недалеко от Комарно, где также располагался командный пункт полка. Сосредоточение происходило 1 января 1945 года в районе Таты. Мы получили указания от армейских частей, которые понесли большие потери, занимая позиции восточнее Таты. Передовые части, состоявшие из 1-го батальона полка «Германия» и остатков 2-го батальона 5-го танкового полка под командованием гауптштурмфюрера Флюгеля, вышли на исходные позиции при свете звезд в 2 часа ночи 2 января. Танки головного взвода Гроссрока выстроились вдоль шоссе. Первой целью «Германии» был Агостиан. Русские, чувствовавшие себя в безопасности, были захвачены врасплох и бежали, причем некоторые были подняты с постелей. Были освобождены почти 1000 пленных немцев и венгров. Нескольких солдат армии и войск СС, вырвавшихся из Будапешта, нашли убитыми в придорожной канаве. Дальнейшее продвижение в течение дня было невозможно, так как узкие долины и ущелья гор Вертеш были заминированы и блокированы противотанковыми орудиями.

Подготовка к следующей атаке ясной ночью со 2 на 3 января была затруднена минными полями. Мы прорвали позиции противотанковой артиллерии и повернули в направлении на Тарьян и Вертештольну, уже занятые частями полка «Германия» (под командованием Пляйнера). На рассвете внезапной атакой во фланг разведывательное подразделение уничтожило позицию противотанковой артиллерии на опушке леса восточнее Вертештольны. В ходе дальнейшего наступления, на острие которого шел взвод Керкхоффа, на извилистой дороге и крутом, лесистом склоне у каждого поворота происходили ожесточенные стычки на малых дистанциях, сопровождавшиеся ураганным огнем с флангов. После оживленных переговоров между штабами корпуса и дивизии с одной стороны и командирами дивизии и полка с другой, сопровождавшихся крепкими выражениями, командир дивизии лично убедился, что в этой сложной местности сражаться под силу только горным стрелкам. На выезде из поросшего лесом оврага командир головного взвода обершарфюрер Меннер был смертельно ранен, а затем была подбита и машина оберштурмфюрера Керкхоффа. После стычек с рассеянными вражескими частями и опасных налетов вражеской авиации у Тарьяна мы снова наткнулись на противотанковый рубеж. Поддержку с воздуха нам оказала группа пикирующих бомбардировщиков полковника Руделя.

4 января место головного принял 1-й танковый батальон гауптштурмфюрера Хайна. Наступать вдоль дороги, как гласил приказ, было невозможно из-за труднопроходимой местности. В оврагах и на вершинах холмов располагались позиции артиллерии, прикрытые противотанковыми пушками. Батальон Пляйнера остановился. Западнее Вастеля было подбито пять вражеских танков. Гауптштурмфюрер Флюгель получил ранение. Состоялся разговор с Дорром, командиром головного батальона. Разведка силами пехотинцев должна была определить, есть ли в городе противник и можно ли там пройти танкам.

Задача боевой группы оберштурмбаннфюрера Даргеса: атаковать через высоту 204 в направлении на Бичке; занять автомобильный и железнодорожный узел Бичке и перерезать дорогу Бичке — Будапешт. Начало атаки — поздним вечером.

Из-за сложной гористой местности танки приходилось втаскивать на склоны тягачами. На рассвете к атаке присоединился пехотный батальон «Норге» штурмбаннфюрера Фрица Фогта. Несмотря на туман, обстрел с флангов усилился. Особенно старались тяжелые минометы со стороны Жамбека. Русские, ориентируясь по шуму наших двигателей, попытались организовать противотанковый рубеж, который был уничтожен, не успев развернуться. Нам достались пятнадцать грузовиков. К некоторым из них еще были прицеплены пушки. Непрерывный массированный огонь с флангов вынудил боевую группу принять решение: атаковать поместье Хедьикш. Штаб русского корпуса бежал, бросив немало карт.

Пять «пантер» под командованием гауптштурмфюрера Лихте под прикрытием тумана внезапно атаковали город Бичке в километре к западу от поместья. На полпути к Бичке туман вдруг рассеялся, и две «пантеры» тут же были подожжены. Остальные три машины, укрывшись дымовой завесой, отступили к поместью. Всем танкистам, хотя некоторые из них были ранены, удалось покинуть машины. Боевая группа заняла круговую оборону в поместье. Поместье представляло собой участок размером примерно 200 на 150 метров, окруженный с трех сторон стеной и открытый с востока. Силы обороняющихся состояли примерно из восемнадцати бронированных боевых машин, частей разведывательной роты и пехотного батальона «Норге».

Ввиду недостатка сил задачу взятия Бичке выполнить не удалось. Дозоры в направлении Жамбека и вдоль пути снабжения были отбиты противником. Русские усилили активность авиаразведки и начали обстреливать поместье из тяжелых минометов. Затем противник круглосуточно вел плотный огонь из всех видов оружия по поместью. Особенно неприятны были обстрелы из пулеметов разрывными пулями по верхушкам деревьев. Стена была разнесена на куски. Особая заслуга в этом принадлежала советским ИСам, пробивавшим путь для атакующих. Ночью атаки следовали через каждые два-три часа, иногда силами до полка, и наступающим удавалось ворваться на территорию поместья. Наши штурмовые группы, подбадриваемые криками «Ура!» всех окруженных, оборонялись, ведя огонь из автоматов и «панцерфаустов». Из-за темноты иногда трудно было отличить своих от чужих. Танковые атаки были отбиты с тяжелыми потерями для противника. Было уничтожено более двадцати русских танков. Исправные трофейные противотанковые пушки по возможности пускались в дело.

Продовольствие и боеприпасы удалось подвезти на отремонтированных танках. На них же вывезли раненых. Оберштурмфюрер Хохенестер и штабсшарфюрер Шниер работали без отдыха. В ночной рукопашной схватке среди других тяжелое ранение от взрыва вражеской ручной гранаты получил гауптштурмфюрер Хайн.

Боевой дух окруженных, включая норвежцев, был на высоте. Мы наблюдали за сосредоточением противника, бесконечной колонной шедшего по дороге Жамбек — Будапешт. Попытка нарушить коммуникации противника провалилась из-за недостатка собственных сил, и хорошо защищенный город Бичке захватить было уже невозможно.

После шести дней и ночей тяжелейших оборонительных боев «пантеры» были отозваны для получения новых заданий. Уцелевшие Pz-IV и штурмовые орудия под командованием оберштурмфюреров Бауэра и Веертса вместе с батальоном «Норге» остались в поместье.

Русские не сдавались и продолжали безуспешно атаковать круговую оборону. Еще через три дня поступил приказ прорываться, что и было выполнено с минимальными потерями в течение ночи. Наблюдатели соседней дивизии «Тотенкопф» передали по радио в штаб дивизии «Викинг»:

«После героического сопротивления боевая группа «Викинга» прекратила огонь».

Рассказ оберштурмфюрера Карл-Хайнца Лихте, кавалера Рыцарского креста

5-й танковый полк СС «Викинг» во второй попытке деблокирования Будапешта Венгрия. 20 января 1945 года.
Атака на Шарошд. Мы вышли на исходные позиции рано утром. Моя 5-я рота (на «пантерах») вместе с саперами атаковала ферму на гребне холма, покрытого пшеничными полями. Ферма была захвачена, и к нам вышло много пленных. Потом из глубины русских позиций появились контратакующие танки, которые подожгли ферму. Густой дым от пожара ограничил нам видимость. Мы отошли от фермы. Когда колесные машины вышли за радиус действия орудий, 5-я рота вступила в танковое сражение. Было замечено несколько танков ИС. Численно превосходящий противник обошел нас и атаковал во фланг. Потом был уничтожен первый наш танк. Машина начальника административно-хозяйственной службы нашего 2-го батальона, который исполнял обязанности командира экипажа, была подбита и загорелась. Я приказал по радио: «Пятисотый — роте: отойти к окраине города!» Одновременно я схватил дымовую гранату, чтобы бросить ее и скрыть от вражеских глаз наш отход. В этот момент раздался сильный удар. Я увидел яркую вспышку. Потом — темнота…

Дымовая граната упала на решетку моего танка. От нее шел густой дым. Стрелявшие по нам русские, видимо, решили, что мы подбиты, и больше по нам не стреляли. Это было на руку мне и моему экипажу. Но я этого не понимал — я был ранен первым попаданием в башню и потерял сознание…

Очнувшись, я обнаружил, что вишу вниз головой на сиденье наводчика. Я почувствовал, как кто-то схватил меня за воротник, слегка приподнял, а потом снова отпустил, сказав, что это бесполезно. Потом он исчез. Я лежал, полупарализованный от боли. По лицу ручьями катился пот, когда я оторвал душивший меня провод микрофона. Из последних сил я выполз из люка.

Мои зимние штаны зацепились за штурвал башни. Я увидел, как русский подошел поближе, встал на колено и начал целиться в меня. В мозгу мелькнула мысль: конец! Инстинктивно я свалился в снег, словно убитый. Должно быть, Господь приглядывал за мной и приложил к этому руку. Мой друг, Альфред Гроссрок, командир 6-й роты, тоже заметил меня и устремился ко мне на своей «пантере», стреляя из пулеметов по русской пехоте. Он погрузил меня за башню и отвез прямо на полевой перевязочный пункт, где наш добрый доктор Кальбскопф немедленно занялся моими ранами.

Танки в арьергардных боях под Штульвайссенбургом

5-й танковый полк СС «Викинг» в Венгрии
Рассказ унтершарфюрера Зигфрида Мелинката, 2-я рота 5-го танкового полка СС
16 марта 1945 года, окраина Штульвайссенбурга, район озера Балатон. Командир танка Pz-IV № 201 с разбитым ведущим колесом, стоящего в заграждении на дороге.

Наша пехота, набранная с бору по сосенке из тыловых частей, бежала к окраине города. Русские вели по ней огонь, и многим не суждено было подняться. Два наших Pz-IV и самоходка стояли на самой окраине перед домами и ждали, что будет дальше. Вдруг русские открыли ураганный огонь из всех орудий и минометов. Облака пыли совершенно закрыли нам обзор. Задним ходом мы оттянулись еще ближе к окраине. Я проехал через баррикаду и поставил танк между соседними домами. Мы не стали глушить двигатель и поставили радиостанцию на прием. Все люки были наглухо закрыты. Машина моего друга Ханнеса Имена, второй Pz-IV, прошла чуть дальше по улице и скрылась из вида. Воздух вокруг нас был наполнен рыжей пылью от разбитой выстрелами черепицы и кирпичей. Мой наводчик, фламандец, беспокойно вертелся на сиденье. «Спокойно, сынок. Пока русские стреляют, в атаку они не пойдут», — сказал я, и он кивнул в ответ. Вражеские противотанковые пушки вели огонь вдоль главной улицы, и я видел, как снаряды пролетают перед нами. Постепенно огонь стих. «Вот теперь они пойдут в атаку», — подумал я. Мы выехали вперед и заняли позицию за баррикадой. Рядом с нашим танком раздался взрыв. В воздух взлетели кирпичи, из которых была сложена баррикада. Я услышал голос Георга, механика-водителя: «Мощность подается только на одну гусеницу; мы можем только крутиться».

«Вылезай и посмотри, в чем дело!» — крикнул я в переговорное устройство. Проклятие! Только этого нам не хватало — русские уже двинулись вдоль улицы! «Нам отстрелили ведущее колесо», — доложил Георг. Я стал лихорадочно соображать. «Башню на левый борт, огонь!» Фламандец открыл огонь из пулемета вдоль дороги, заставив русских искать укрытия. Но это было ненадолго, и вскоре они устремились к нам, перебегая от дома к дому. «Ойген! — крикнул я радисту. — Ноги в руки, и беги к Ханнесу! Скажи, чтобы он побыстрее подошел и взял нас на буксир!» Ойген посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и тут же исчез. «Георг, сбрасывай гусеницу и подцепляй тросы», — приказал я механику-водителю. Георг выскочил и начал хлопотать над гусеницей. Тем временем русские подобрались уже угрожающе близко. «Целься ниже! — крикнул я наводчику. — Ты бьешь над головами!»

«Невозможно, унтершарфюрер, — ответил он. — Ствол и так лежит на баррикаде». Как бы мы ни старались, мы больше не могли стрелять по ним из башенного пулемета. «Продолжай стрельбу!» — приказал я. Даже если пулемет и не мог попасть в цель, он все равно сдерживал противника. Русские подошли к нам на шестьдесят метров. Наша пехота — три или четыре человека — сделала еще несколько выстрелов и снялась с позиций. Мы остались за баррикадой одни. «201-й вызывает Рысь (позывной командира боевой группы)… 201-й вызывает Рысь… Сижу за баррикадой с отстреленным ведущим колесом. Пехота отошла. Русские в полусотне метров. Немедленно нужна буксировка!» — крикнул я по радио. В ответ получил: «Рысь — 201-му. Соблюдать дисциплину в эфире!» Я ответил в последний раз, цитируя знаменитую фразу Гетца фон Берлихингена, предложив ему «поцеловать меня в зад», и крикнул фламандцу: «Давай сюда автомат и гранаты!» Наводчик и заряжающий тут же исполнили приказ. Их лица были пепельно-серыми. Я успел как раз вовремя — фигуры вражеских солдат были уже на расстоянии броска. Я швырнул в них несколько гранат. Потом я поднял МР-40 и вел огонь до тех пор, пока в магазине не кончились патроны. Несколько русских были ранены или убиты, остальные попрятались за домами. В это время на дороге показался Pz-IV, двигавшийся на полной скорости. Слава Богу, это оказалась машина Ханнеса! Рядом с нашим танком его механик-водитель развернул машину на 180 градусов и остановился. Ойген и Георг тут же забросили канаты крест-накрест на буксирную балку и вскочили на танк.

Ханнес сразу же двинулся вперед. Он тащил нашу машину корма к корме. Над нами свистели снаряды противотанковых пушек, но они пролетали слишком высоко, не задевая нас. Наверное, русские просто стреляли вслепую в нашу сторону. Отступая, мы открыли огонь из башенного пулемета и пулемета радиста по баррикаде и соседним домам. Так мы прикрывали свой отход. Мы скрылись от русских за поворотом. Напряжение стало спадать. Мы молча закурили. Ханнес медленно тащил нас от линии фронта к ремонтной мастерской. Нам снова удалось выжить.

Сражение за Вену

В боях, последовавших после отступления от Штульвайссенбурга, условия диктовала Советская Армия, обладавшая численным превосходством. Ее танковые группировки рвались на запад, чтобы занять Вену. Танковые части 6-й танковой армии СС, после Арденнского наступления спешно усиленные необстрелянными резервистами из ландвера и личным составом флота и люфтваффе, несли все большие потери, которые больше некем было восполнять.

Сложности с передачей приказов в группе армий Балька тоже явно не способствовали уверенности в успешном исходе операции.

Подробное описание обстановки содержится в книге начальника штаба 6-й танковой армии оберштурмбаннфюрера СС Георга Майера «Драма от Будапешта до Вены», вышедшей в издательстве «Munin Verlag».

Танкистам лишь изредка доводил ось участвовать в организованных сражениях. Как правило, в бой вступали отдельные роты и взводы, а командир и его экипаж часто оказывались брошенными на произвол судьбы и сражались до конца.

Вот рассказ о действиях 501-го танкового батальона СС:

«В последующих боях в Венгрии и на плацдарме у Грана,[12] а также во время штурма Фюнфкирхена,[13] батальон был вновь придан 1-му танковому полку СС («Лейбштандарт»). Батальону удалось уничтожить немало советских ИСов, но вскоре он был ослаблен; было недостаточно машин, чтобы буксировать в тыл поврежденные танки во время быстрого отступления. Лишь несколько «королевских тигров» было подбито в бою. Большинство машин были уничтожены собственными экипажами».

По-видимому, так же обстояли дела и в других танковых частях дивизий войск СС. В распоряжении автора было лишь несколько докладов командиров танковых частей на этом участке.

Последние рассказы командира экипажа Эрнста Баркманна из танкового полка «Дас Райх», наверное, можно применить и к остальным танковым экипажам, оказавшимся в похожем положении:

«Дивизия была переброшена на левый фланг группы армий.

Танки дивизии достигли Веспрема своим ходом и в Херенде, небольшом городишке западнее Веспрема, были погружены в эшелон, следовавший через город Папа в Рааб».

Кто не успел, тот опоздал!

Рассказ Эрнста Баркманна об «одиссее» 4-й роты танкового полка «Дас Райх»

4-я танковая рота прикрывала погрузку 2-го танкового батальона «Дас Райх», почти не имея топлива в баках. Русские наступали на север через железную дорогу, и рота, стоявшая последней в очереди на погрузку, оказалась в ловушке без горючего.

С огромным трудом мы добыли необходимое топливо на близлежащем аэродроме и прибыли в распоряжение ближайшего армейского корпуса вермахта с десятью «пантерами» 4-й роты.

В ту же ночь мы были брошены в контратаку вместе с армейскими танкистами и потеряли две «пантеры» при отступлении. Танки армейской части в этой контратаке были уничтожены полностью. Предоставленные собственной судьбе, мы вброд преодолели мелкую речушку, пересекли железнодорожную насыпь и продолжили движение среди ударных частей противника. Нам удалось установить контакт с 1-й танковой дивизией СС «Лейбштандарт», которая вела арьергардные бои, и выйти в расположение танкового полка.

Оберштурмбаннфюрер Пайпер хотел отобрать у нас все восемь танков. В его собственном полку было всего десять боеготовых машин. У него было полно свободных экипажей. Мы же должны были выбираться к своим без танков. Как бы не так! Мы не собирались отдавать свои машины. Он отчитал нас, сказав, что обычно хорошо обходится со своими гостями, но в этой ситуации ему до нас нет дела, и мы на собственной шкуре испытаем ярость и боевой дух его полка. Мой ротный, унтерштурмфюрер Кноке, ткнул меня локтем в бок.

В течение следующих нескольких дней, до 28 марта, мы доказывали славному оберштурмбаннфюреру Пайперу, что по части боевого духа танкисты «Дас Райха» ничуть не уступают коллегам из «Лейбштандарта», и сдружились с ним. Потом мы прикрывали отступление слева и справа от шоссе, постоянно ведя бои с противником и попадая в невероятные и опасные ситуации. Днем мы удерживали позиции на вершинах холмов, нас списывали со счетов, о нас забывали, и потом приходилось прорываться к своим через города, занятые противником.

Когда один взвод ввязывался в бой, другой спешил к нему на выручку и помогал вырваться. На рассвете мы были атакованы девятью Т-34. Вражеские танки обошли нас справа и слева и обрушились со всех сторон. Самый смелый из Т-34 прорвался справа от шоссе и протаранил одну из «пантер», прежде чем снаряд моего танка снес ему башню. Нам удалось подбить все девять Т-34. Все танковые бои происходили без поддержки пехоты. Мы были «пожарной командой». Несмотря на поврежденный ствол орудия, нам удалось с позиции на обратном склоне холма подбить вражеский И С и отбуксировать с поля боя два подбитых им наших танка. Противник отбросил «Лейбштандарт» к северо-западу от озера Нойзидлер в направлении Венского леса.

Когда две машины, включая мою, были подбиты, мы взорвали их на глазах у противника. Распрощавшись с Йохеном Пайпером, 28 марта 1945 года мы прибыли в расположение 2-го танкового полка СС «Дас Райх» в Айзенштадте. Нас уже давно записали в покойники.

Новая советская маскировка
Рассказ обершарфюрера Баркманна
Гауптштурмфюрер Матцке, командир 1-го танкового батальона «Дас Райха», приказал мне провести разведку в направлении на Гроссенцерсдорф к северу от Дуная. В мое распоряжение был направлен инженерный взвод полка на бронетранспортерах под командованием гауптшарфюрера Карстена. Мы выехали на край участка, по которому наступал противник, и обнаружили длинную колонну войск, двигавшуюся в западном направлении, к нам. Я разместил танки на позициях и выдвинулся с бронетранспортерами Карстена вперед, чтобы еще немного разведать местность.

Русские присоединились или, вернее сказать, следовали за огромной массой невооруженных венгерских солдат, гонведов.

Когда русские поняли, что их маскировка не сработала, у железнодорожной насыпи завязалась перестрелка. Я приказал танкистам наступать, а сам, играя в пехотинца, вел огонь из MG-42 с командирской машины своего друга.

Таким образом, наступающие русские части достигли Гроссенцерсдорфа. Был организован заслон из частей, которые срочно требовались в Вене. Во время отступления через Имперский мост был получен приказ прикрыть направление парка развлечений Пратер. Знаменитое «чертово колесо» уже давно было повреждено. Парк развлечений уже занимали русские, вошедшие в него с востока.

Утром 13 апреля я вел «пантеру» в направлении Флорисдорфского моста и из-за проблем с управлением угодил в воронку, из которой меня некому было вытащить. Невольно оказавшись в таком укрытии, мы обороняли танк, а когда это стало невозможно, Хорте взорвал его выстрелом «панцерфауста» из соседнего дома. Огонь вражеской пехоты загнал нас в подвал. С помощью второго «панцерфауста» мы пробили дыру в стене и ушли через соседний подвал. Нам снова повезло! Через несколько сот метров мы вышли к плацдарму у Флорисдорфского моста. Положение было катастрофическим и с каждым часом становилось все хуже. Под огромным пролетом моста оказывалось все больше частей и штабов.

Тяжелораненые солдаты лежали в относительной безопасности вплотную друг к другу у самого берега Дуная. Весь огонь противника был сосредоточен на этом небольшом участке. Наша пехота продолжала безжалостно и упорно сражаться под градом снарядов русских пушек и минометов, удерживая последний заслон на пути противника. Один из Pz-IV 6-й роты еще действовал, но вскоре был подбит и он.

Плацдарм нужно было удержать до наступления темноты.

Танковые подкрепления на плацдарм?

Меня вызвал штандартенфюрер Леман. Он спросил, сумею ли я, несмотря на ранения, перебраться через мост и передать приказ командиру 6-й танковой роты оберштурмфюреру Бошке перебросить оставшиеся танки его роты с северного берега Дуная, чтобы укрепить плацдарм.

Я подумал, что смогу, и взял с собой весь экипаж. Один из нас должен был дойти. Прыгая от колонны к колонне под шквалом пуль, мы перебрались через Флорисдорфский мост и нашли Бошку и его танки.

Командир 6-й роты двинулся на помощь с тремя танками. Все три машины были подбиты еще на мосту. Машина Бошки шла головной и не дошла до цели совсем чуть-чуть, остановившись у южного конца моста. Он выпрыгнул из башни танка и подвернул ногу. Другого раненого командира вытащил с середины моста оружейник 6-й роты, подъехавший на мотоцикле с коляской и увезший его в тыл. Дух товарищества снова и снова проявлялся в каждое мгновение сражения.

Командиры дивизии и полка пытались убедить командующего обороной Вены, что приказ фюрера не взрывать Имперский мост, который мог попасть в руки русских целым и невредимым, был чистой воды безумием. Этот мост позволил бы им нанести удар по флангам и тылу наших войск к северу от Дуная, пока на Флорисдорфском мосту шли бои «до последнего человека». Однако тот не поддавался на уговоры. Он продолжал невозмутимо стоять под вражеским огнем без каски, в фуражке и с гранатой на ремне. Мы чувствовали, что он распрощался с жизнью и ищет смерти от рук противника, потому что не видит другого выхода.

Генерал фон Бюнау, командующий обороной Вены, отправил своего начальника штаба к командующему 6-й танковой армией СС генерал-полковнику Зеппу Дитриху, чтобы доложить о положении на плацдарме и запросить новые приказы.

Командующий был согласен с мнением командира «Дас Райха», что мост необходимо взорвать после наступления темноты и эвакуации всех раненых. Он отдал командиру полка «Дас Райх» оберштурмбаннфюреру Отто Вейдингеру приказ взорвать Флорисдорфский мост, за который, согласно приказу фюрера, отвечал комендант Вены. Дитрих полагал, что никто лучше Вейдингера не будет знать, когда последний человек из его полка перейдет мост. Отход начался с наступлением темноты. После получения известия о том, что последний солдат 3-го батальона «Дас Райха» перешел на другой берег, командир полка выждал еще час и приказал взорвать мост. Заряд, подорванный электрическим запалом, обрушил часть среднего пролета моста. По крайней мере, здесь противник не мог переправить тяжелую технику, и дивизия получила передышку. Части II танкового корпуса СС покинули Вену 14 апреля, спасая город от полного разрушения.

Последний марш 3-го танкового полка СС «Тотенкопф»

Мартин Штайгер, 1-я рота 3-го танкового полка СС «Тотенкопф»
Мы перешли границу между Венгрией и Австрией у озера Нойзидлер и продолжили отступление в сторону Ланценкирхена, что к югу от Винер-Нойштадта. Здесь рота снабжения в полном составе была переведена в пехоту. Мы заняли позиции у канала вместе с кадетами расположенного в городе военного училища. Вскоре после полудня на Пасху русские ворвались в Ланценкирхен. Мы не смогли удержать оборону и отошли к Винер-Нойштадту.

Последний рубеж обороны прошел по подножию Альп от Санкт-Пелтена до Кремса. Дивизия заняла позиции в районе Кремса. Измотанные войска наконец-то получили небольшую передышку.

Бреши удалось частично заткнуть, наскоро переучив на танки часть личного состава люфтваффе. Потом возник дефицит танков. Унтершарфюрер Райф тоже был ранен, и последним командиром 1-й роты в составе вновь сформированной боевой группы оберштурмфюрера Неффа стал обершарфюрер Штайгер. Боевая группа Неффа, пять танков (из них две «пантеры») — вот и все, что осталось от 3-го танкового полка. Боевой группе был придан зенитный взвод со счетверенными зенитными пушками, смонтированными на корпусах американских танков.

Уцелевшие танки были переведены из Рорендорфа в Креме и заняли позиции на берегах Дуная. Ранним утром 8 мая наш сон разорвал мощный залп русской артиллерии, ставший, по-видимому, последним залпом войны. Нефф и Лумитш прибыли на командный пункт и зачитали последний приказ по полку уцелевшим командирам экипажей: «Германия безоговорочно капитулировала. Мы получили приказ обеспечить отход дивизии и удерживать русских от возможной переправы через Дунай до 17.00».

В 17.00 мы вышли из Кремса, чтобы 9 мая соединиться с тыловыми частями дивизии в Ноймаркте. Прибыв туда, мы узнали, что они уже ушли дальше на запад. Основные силы дивизии остановились в Прегартене, недалеко от Линца. Здесь мы встретили американские войска, которые не позволили нам переправиться. Тем временем русские догнали километровую колонну дивизии «Тотенкопф» и потребовали сдачи дивизии. Командиры собравшихся дивизий («Тотенкопф», «Гроссдойчланд» и частей люфтваффе) два дня вели переговоры с американцами и русскими.

Указания Союзников гласили, что все немецкие войска, которые 8 мая 1945 года находились на территории, занятой русскими, должны были отправиться в советский плен. Все немецкие войска, которые находились на территории, оккупированной американцами, должны были попасть в плен к американцам.

Бригадефюрер Беккер снова обратился к дивизии, отметив, что его собственная участь уже решена. Он должен был попасть к русским. Несмотря на все старания передать дивизию американцам, те отказались ее принять, сославшись на распоряжение Союзников.

Таким образом, дивизия «Тотенкопф» в полном составе, вместе с ее командиром Беккером была оставлена на милость русских. Последствием этого решения стало массовое бегство на запад, начавшееся в ночь с 12 на 13 мая. Оно постепенно разрослось и обрело масштабы общей паники, в которой людей затаптывали и давили машинами. Но лишь немногим удалось пробраться через американские позиции. Большинство было остановлено американскими танковыми частями и передано русским.

По словам очевидцев, марш на восток, длившийся неделями, еще больше проредил ряды наших храбрых товарищей по дивизии. Те, кому удалось бежать на запад, избежали этой жестокой участи и спаслись от медленной смерти. Но и их ждали плен, заключение, осуждение, измена, голод и страдания.

Мы были бессильны перед лицом свершившегося факта. Лишенные дома, подвергнутые остракизму, переданные в руки врагов, с разбитыми сердцами мы вернулись в Германию после шести лет войны.

Последние бои за Данциг, Готенхафен и Арнсвальде

Район боевых действий Арнсвальде — Кюстрин — Готенхафен — Данциг, февраль — март 1945 года

Получив последние тринадцать «королевских тигров» 25 января 1945 года, 27 января 503-й тяжелый танковый полк СС начал погрузку для отправки на Восточный фронт. Увы, пойти в бой в полном составе батальону так и не довелось. Еще в Берлине его разделили на две группы. Первая под командованием оберштурмбаннфюрера Фрица Херцига отправилась с двенадцатью «королевскими тиграми» в район Арнсвальде,[14] а вторая была направлена в район Ландсберг[15] — Кюстрин.[16]

Первая группа под командованием Херцига 4 февраля попала в окружение в Арнсвальде вместе с танковым вспомогательным батальоном, примерно 1000 человек, снятых с поездов по дороге в отпуск для формирования частей, предназначенных для затыкания брешей, и примерно 5000 гражданских. «Королевские тигры» 503-го танкового батальона легко могли прорваться сквозь кольцо, но это значило бы бросить на произвол судьбы остальные части и гражданское население. Когда к внешней стороне кольца были подтянуты части III (германского) танкового корпуса СС, началась операция «Зонненвенде» («Солнцеворот») с задачей деблокировать части, окруженные в Арнсвальде. Еще один удар планировалось нанести в районе Ландсберг — Кюстрин во фланг советским войскам на Одере (2-я гвардейская танковая армия и 61-я армия).

В первый день наступления немецкий ударный клин прорвался к Арнсвальде. По узкому коридору, который «королевские тигры» обороняли от упорных атак противника, началась эвакуация раненых и мирного населения, а также снабжение окруженных войск.

15 и 16 февраля в распоряжении русских было мало танков, но зато они смогли организовать надежную противотанковую оборону. 17 февраля советская 2-я гвардейская танковая армия бросила в бой многочисленные ИСы, положив конец «Солнцевороту».

Места боев в районе Данцига[17] и Готенхафена[18] менялись почти ежедневно, и это сражение оказалось достойным испытанием для «королевских тигров», действовавших в основном без поддержки. Они сражались до последнего и в конечном итоге были полностью уничтожены. Признанием заслуг всех танкистов, сражавшихся в этом районе, стал похвальный отзыв в сводке вооруженных сил от 10 апреля 1945 года:

«В разгар боев за Готенхафен особенно выдающихся успехов добился унтерштурмфюрер СС Карл Бромман, командир роты 503-го тяжелого танкового батальона. Несмотря на три ранения, он вместе со своим экипажем уничтожил шестьдесят шесть танков, сорок четыре орудия и пятнадцать грузовиков».

Потрепанные остатки 503-го тяжелого танкового батальона в районе Данцига 30 марта начали погрузку и сумели по морю добраться до Свинемюнде,[19] чтобы принять участие в битве за Берлин. Часть батальона осталась в Данциге и участвовала в боях в качестве пехоты. Они капитулировали 9 мая под Шивхорстом.[20] Многие из них не вернулись из плена.

Шесть «королевских тигров» тяжелого танкового батальона СС прибыли в район Берлина. Они оказали решительную поддержку упорно оборонявшимся пехотинцам и истребителям танков, отражавшим наступление танковых частей Красной Армии в ходе последней битвы за столицу рейха и во время прорыва к Эльбе.

«Королевские тигры» в танковых сражениях в Померании

Фриц Кауэрауф, унтерштурмфюрер СС, командир экипажа 503-го тяжелого танкового батальона СС
«7 февраля, пройдя курсы подготовки командиров роты, я переправился через Одер по единственной все еще открытой переправе у Штеттина[21] и через Штаргард[22] прибыл в Цахан.[23] Там я связался по радио со своей частью, окруженной в Арнсвальде. Я получил приказ принять три боеспособных «королевских тигра» из семи, находившихся в ремонтной мастерской в Штаргарде, и прорываться в Арнсвальде через Рец.[24]

Ночью мы приняли три готовых танка и отправились в сторону Реца. Мы уже приближались к Рецу, уже захваченному противником, когда командование корпуса развернуло нас в сторону Якобсхагена.[25] По имевшимся сведениям, русские уже двигались к Балтийскому морю, угрожая отрезать толпы беженцев, стремившихся из Померании в направлении Штеттина. Еще затемно мы прибыли на командный пункт 1-го батальона танкового полка СС «Герман фон Зальца» дивизии «Нордланд».

На рассвете 8 февраля 1945 года я, Фриц Кауэрауф, 22-летний унтерштурмфюрер 503-го тяжелого танкового батальона СС (батальона «королевских тигров» III (германского) танкового корпуса СС), на КП танкового батальона полка «Герман фон Зальца» получил приказ явиться к его командиру, оберштурмфюреру Паулю-Альберту (Петеру) Каушу. «Возьмите один «королевский тигр» и три штурмовых орудия оберштурмфюрера Вильда и отправляйтесь с ними по мосту через Ину в Цигенхаген[26] и Кляйн-Зильбер,[27] чтобы остановить предполагаемое наступление русских!»

Отдав приказ, Кауш вышел вместе со мной на улицу и представил меня оберштурмфюреру Вильду. Потом он попрощался, пожелав нам успеха в выполнении задания.

Я принял командование «королевским тигром» и экипажем унтершарфюрера Линдля, с которым мы были хорошо знакомы. Линдль проделал часть пути вместе с нами, но потом пришлось его оставить.

От командного пункта, расположенного южнее от Якобсхагена за холмами к западу от реки Ина, мы отправились к этим холмам. В ярком свете дня перед нами открылась пугающая картина. Мы увидели бесконечные колонны русских, наступавшие через гряду холмов восточнее Ины, протянувшись от юга до севера. Здесь были танки, артиллерия, машины всех типов. Часть артиллерии была даже на конной тяге. Обершарфюрер Вильд, направленный в мое распоряжение как специалист по танковым атакам, получивший в Курляндии в 1944 году Рыцарский крест из рук самого генерал-фельдмаршала Моделя, согласился со мной — нужно что-то делать, поскольку «если они продолжат наступление, они выйдут к Балтике и могут отрезать наши войска, отходящие из Курляндии», которые еще не были полностью переброшены в Штеттин. Поскольку наших четырех танков было явно слишком мало, учитывая подавляющее численное превосходство противника, я отправил Вильда в тыл за подкреплениями. Ему быстро удалось привести еще два «королевских тигра» под командованием оберштурмфюрера Каеса и около десятка самоходок из 1-го танкового батальона СС «Герман фон Зальца» с ротой парашютистов. С этими силами, к которым также присоединились самоходки 11-го батальона САУ («Нордланд») под командованием штурмбаннфюрера Шульц-Штреека, около полудня мы двинулись в направлении Цигенхагена. Нам пришлось остановиться еще до реки, чтобы уничтожить противотанковые позиции на окраине Цигенхагена. Парашютисты наступали по обе стороны от дороги по маленькому мостику через Ину к Цигенхагену.

Мы двинулись следом за ними. В голове колонны шли две самоходки, за ними — наши «королевские тигры». Пройдя по мосту, мы вошли в Цигенхаген вместе с парашютистами. Начались бои за каждый дом, но мы смогли довольно быстро пройти до поворота налево и дальше до поворота направо. Здесь обе головные самоходки остановились под огнем противотанковой артиллерии. Огонь вела противотанковая пушка у церкви с дистанции 150–200 метров. В этом месте дорога, по которой мы двигались, выходила к дороге, по которой советские войска наступали на Гросс-Зильбер.[28] Завязалась перестрелка между двумя самоходками и противотанковой пушкой, но никто не мог попасть в цель из-за дорожной насыпи. Снаряды уходили в стороны. Атака остановилась.

Учитывая ситуацию, решение о продолжении атаки с высоты «королевского тигра» предстояло принимать мне.

Я попросил командира самоходок сообщить, где находится вражеское орудие, а потом, воспользовавшись паузой в перестрелке, мы быстро выехали из-за угла и подбили захваченное врасплох русское орудие фугасным снарядом. Мы тут же продолжили атаку. За нами двигались два «королевских тигра» Каеса и штурмовые орудия Вильда. Успех операции зависел только от нас. Но мы снова остановились: поперек дороги, между двумя домами была видна цепочка мин. Русские вели ураганный огонь из винтовок. Это сразу же становилось заметно, стоило только открыть люк, чтобы выкинуть стреляные гильзы. Парашютисты пробивались по улице к нашей позиции от дома к дому, пока мы прикрывали друг друга. Сам город еще оставался в руках русских.

Моя просьба прислать саперов для разминирования осталась без ответа. Наконец я получил приказ вылезти из танка и убрать мины самостоятельно. Приказать-то было легко, а вот подумать о том, как это сделать, никто не догадался. Но помощь пришла в лице незнакомого товарища в парадной форме, вероятно, возвращавшегося из госпиталя после ранения. Он пробежал мимо нашего танка и укрылся в доме справа от минного заграждения. В руках у него был вещмешок, набитый взрывчаткой. Это казалось невозможным, но, выскакивая из дома и забегая обратно, он уничтожил все мины, ставя на них гранаты или подрывные заряды. Всего мин было от пяти до десяти. Это был великолепный подвиг, который навсегда останется в памяти очевидцев.

Этот незнакомый унтерштурмфюрер, которого мы изо всех сил прикрывали огнем пулеметов, сделал еще одну вещь, оказавшую огромное влияние на ход нашей атаки. Он обнаружил угрозу танку за домом и привлек наше внимание, отчаянно жестикулируя и указывая рукой в сторону улицы и перекрестка. Я приказал заряжающему Тушкевичу заменить снаряд. Он вытащил из пушки длинный 120-мм фугасный снаряд и заменил его противотанковым. К счастью для нас, только в этот момент примерно на середине высоты дома появился дульный тормоз, который мог принадлежать только ИСу, и гигантский русский танк оказался в каких-то пятидесяти метрах от нас. «Прямо по курсу… Противотанковым… Дистанция 50… Цель — «Иосиф Сталин»… Целиться между башней и корпусом… Огонь!» Фриц Лукеш выстрелил. Русский танк остановился, его люки распахнулись, и мой экипаж радостно закричал. Но его ствол все еще смотрел на нас. «Вы с ума сошли?! Огонь!» И еще раз: «Огонь!» ИС стоял перед нами, охваченный пламенем и сотрясаемый взрывами боекомплекта. И тут мы заметили кое-что еще. Слева от подбитого русского танка появились еще две машины того же типа. Видимо, их экипажи были изрядно напуганы — покинув машины, они разбежались. Мы не стреляли по этим танкам, стоявшим с задранными вверх стволами. Судя по всему, их экипажи не ожидали столкнуться с нами и никогда не видели «королевский тигр» так близко. Парашютисты радостно махали нам руками. Мы получили по радио поздравления. Но нужно было продолжать наступление! Когда пожар в русском танке немного утих, мы объехали его и вышли на маршрут наступления русских, сбрасывая их с дороги в разные стороны. Русские были в наших руках, в руках парашютистов и следовавших за нами самоходок обершарфюрера Вильда. Мы пробивались вперед в сопровождении парашютистов, понимая, что успех уже обеспечен. Мы получили еще два или три попадания, ушедших рикошетом, но наступление русских на север было сорвано. К вечеру мы достигли южного выезда из Кляйн-Зильбера в направлении на Реец и заняли оборону тремя «королевскими тиграми».

С нами оставались не больше семи парашютистов — слишком мало, чтобы по очереди занимать два пулеметных гнезда. Парашютисты прошли тяжелый путь и были совершенно измотаны. Тем не менее они продолжали воевать с прежним упорством.

Ночью мы с Каесом попытались пешком добраться до КП, который тоже перенесли вперед, но это нам не удалось. В городе позади нас по-прежнему царил хаос. Мы узнали, что неизвестный унтерштурмфюрер, взорвавший мины и предупредивший нас о танках, был убит вражеским снарядом. Это известие потрясло нас — мы считали, что за свой подвиг он достоин как минимум Рыцарского креста. Ближе к утру до нас добрался грузовик, который привез по 200-литровой бочке бензина на каждый «королевский тигр». У нас не было еды, но мы и не были голодны. Заправка танков из бочек была непростым делом. Всю ночь вокруг бродили отбившиеся от своих русские и запряженные в пустые телеги лошади. Чтобы отдохнуть, мы попытались устроиться поудобнее в тесном нутре своих танков. Один из нас постоянно дежурил в командирской башенке. Когда отступающая русская артиллерия открыла огонь по городу, мы так толком и не успели поспать.

К утру был получен приказ взять оставшуюся восточную часть города. Для этого нужно было отойти назад метров на сто. Из-за возникшей путаницы мы, несмотря на договоренность, снова оказались в голове колонны. Сложившееся положение не благоприятствовало развитию атаки. Господство в этой местности можно было обеспечить и другими средствами, что впоследствии и произошло. Поскольку пехотного прикрытия, в отличие от предыдущего дня, у нас не было, я запросил по радио прислать «песчаных кроликов» — так мы в переговорах по радио обозначали пехоту. Однако вместо ответа на просьбу мы получали все новые и новые приказы немедленно атаковать. Наконец, я крикнул вниз механику-водителю: «Менке, мы идем или не идем?» Весь экипаж ответил в один голос: «Идем, унтерштурмфюрер». Поскольку передатчик по ошибке не был выключен, наш разговор, как оказалось, услышали в штабе Штайнера (в то время командовавшего 11-й армией СС), где контролировали наши и вражеские радиопереговоры. В результате члены экипажа получили благодарность, но, впрочем, они так об этом и не узнали.

Тогда я отправил по радио сообщение: «Орел-1 вызывает Радугу! Наступаю к выезду из города, прошу следовать за мной!» и приказал экипажу: «Полный вперед, к выезду из города!» Менке повел машину вперед. Пройти нужно было всего 500–600 метров, и я надеялся, что танки и штурмовые орудия пойдут следом, чтобы мы смогли пробиться без поддержки пехоты. На окраине Кляйн-Зильбера мы оказались совершенно одни. Постоянные попытки установить радиосвязь успеха не имели, и даже мое требование поддержать нас с тыла или я отхожу осталось без ответа. Мы не могли поверить, что остальные не пошли за нами. Только позднее, в госпитале, я узнал, что «королевский тигр» оберштурмфюрера Каеса, шедший за нами, подожгли русские, и он загородил дорогу шедшим следом самоходкам. К счастью, Каес и его экипаж отделались лишь легким испугом. Остановившись на окраине города, мы решили подождать еще пятнадцать минут — дольше продержаться мы бы все равно не смогли. Когда никто не появился, мы медленно двинулись назад, время от времени обстреливая русских из пулеметов. Нам удалось пройти только половину дороги: русские успели устроить на пути нашего отступления баррикаду из телеги и какого-то сельскохозяйственного оборудования. Мы попытались медленно объехать заграждение, но левая задняя часть танка соскользнула в кювет, и ствол задрался в небо. Отстреливаться из курсового или башенного пулемета стало невозможно. Русские тут же подобрались вплотную и по приставным лестницам полезли на танк. На какое-то время мы оказались беспомощными. Я приказал Менке вытащить танк на дорогу на полной мощности и через просвет между фермами вывести машину из города. Сначала показалось, что у нас все получится. Но уже у самого выхода из города раздался мощный взрыв и блеснула вспышка. Танк тут же остановился. «Покинуть машину!» — крикнул я вниз и выскочил из башенки. В этот самый момент в башню попал второй снаряд, разворотивший мне голень. Уже когда я спрыгивал с танка, машина получила третье попадание. Я видел, как убегает один из моих товарищей. На самом деле спаслись двое.

Они выбрали верное направление и вышли к нашей линии обороны уже к вечеру. Там, за дорожной насыпью, стояла самоходка и третий наш «королевский тигр», потерявший ход из-за отказа электросистемы. Он мог стрелять только из двух пулеметов. Парашютисты, сражавшиеся с нами накануне, тоже были там. Всего этого я не знал, валяясь возле подбитого танка. При падении, увидев неподалеку русских, я закричал и вскинул руки. Упав на землю, я вытащил из кармана брюк пистолет. Однако русские пока не обращали на меня внимания. Их больше занимало зрелище горящего «королевского тигра». В нем погибли наши товарищи: наводчик Фриц Лукеш, семнадцатилетний саксонец из Трансильвании, и Бруно Тушкевич, заряжающий, до последнего надеявшийся отбить у врага родную деревню в Померании. Их «королевский тигр» стал им могилой! Байссер, радист, которого я видел убегающим, и механик-водитель Менке отделались ожогами. Передняя часть нашего «королевского тигра» и его орудие были видны с самоходки, к которой прибежали двое моих товарищей. Оттуда меня быстро заметили. Когда я пополз к загону для скота — двум навесам с воротами между ними, и наша самоходка, и русские на ферме вдруг ожили. Самоходка открыла огонь фугасными снарядами по ферме и рядом с хлевом, у которого я лежал, стараясь при этом не задеть меня осколками. Русские вынуждены были укрыться. Тем временем из провода от наушников и деревянной палки я попытался соорудить турникет для левой ноги, ступня которой вместе с ботинком безболезненно болталась в изорванных брюках. Потом я перевернулся на живот и замахал рукой. Вдруг оба бедра пронзила боль. Сзади стоял русский, стрелявший по мне от бедра из пулемета. Первые две пули попали в меня, а потом он не смог удержать оружие, и ствол увело влево.

Я обернулся и застрелил его из пистолета, а потом открыл огонь по второму, высунувшемуся из-за угла. Застреленного мной русского за ноги утащили за угол хлева. Я лег на спину, чтобы видеть оба угла конюшни. Больше никто не вышел, но в меня бросили ручную гранату. Она упала мне на живот. Я успел ее схватить и отбросить в сторону. Едва граната вылетела из моей руки, как раздался взрыв, и кусок металла длиной четыре или пять сантиметров, распоров мне губу, застрял под нижним передним зубом. Я тут же его вытащил. После взрыва я громко вскрикнул, надеясь, что русские сочтут, что со мной покончено. В центре небольшого хлева снова появился русский — тот, второй, в которого я стрелял. Никто не обратил на него внимания. Вдруг я увидел, как и русские, укрывавшиеся за хлевами, трех человек из экипажа самоходки, стоявшей у края фермы, которые пытались вдоль дороги добраться до меня. Они добрались до соседней фермы и были уже почти на расстоянии крика, но вдруг развернулись и скрылись в направлении своей самоходки. Я был подавлен. Но потом я подполз к деревянным воротам между двумя хлевами и увидел, что сразу за воротами лежит русский пулемет с диском наверху, а за ним — два человека. Из-за шума боя никто не обратил на меня внимания. Я уже давно вставил в пистолет вторую обойму. Потом, приставив пистолет к щели в воротах и направив его на русских, сидевших на расстоянии вытянутой руки от пулемета, я напомнил себе оставить один патрон для себя. Но все пошло совершенно не так. Я прицелился, выстрелил, прицелился, выстрелил, снова прицелился и, уже ничего не видя, выстрелил… Но пистолет заклинило! Все кончено! Зашвырнуть пистолет подальше! Нет, еще не все кончено! Ползти, ползти и снова ползти. Ползти туда, куда убежали товарищи, приказал я себе, и у меня получилось! Я укрылся под грудой картошки. Вне себя от злости из-за того, что я не смог втащить в укрытие раненую ногу, я потерял сознание.

Позднее я вспомнил, как в облачном небе кружил русский истребитель, и парашютист, стоявший возле меня, стрелял из автоматической винтовки по ферме. Двое наших в кожаной форме спросили меня: «Унтерштурмфюрер, как вас лучше подхватить?» Я радостно крикнул им в ответ: «Хватайте за плечи, и убираемся отсюда!» Бегом, не останавливаясь, они протащили меня 200 или 300 метров по прямой к самоходке. Только когда мы оказались возле нее, третий человек, парашютист, тоже побежал назад. Командир нашего третьего «королевского тигра» подошел ко мне и доложил, что его танк полностью вышел из строя. Я приказал ему взорвать затвор орудия и поджечь машину. Это было исполнено. Не помню, кто вез меня на самоходке, но около половины десятого утра они доставили меня на главный перевязочный пункт. Позднее мне удалось выяснить имя одного из моих спасителей. Его звали Леонард Тойниссен, и он не вернулся из боев за Берлин. Кто-то нашел его расчетную книжку и послал ее по почте его родителям без записки и обратного адреса. В последнем письме он сообщал, что его танк пришлось взорвать в Кляйн-Зильбере, и все его пожитки сгорели вместе с танком. Последними его словами, адресованными родителям, были: «Да не оставит вас Господь».

Когда меня несли с перевязочного пункта к санитарной машине, там стояли несколько человек из 11-го танкового полка, и один из них прокричал мне в ухо: «Унтерштурмфюрер, мы все видели — все самое интересное!» В госпитале я узнал, что пехота дивизии «Нордланд» заняла местность, где мы сражались, и это позволило примерно через неделю пробить кольцо окружения вокруг наших частей в Арнсвальде. Часть «королевских тигров» нашего 503-го тяжелого танкового батальона СС, которые удалось вывести оттуда, была отправлена поездом для обороны Данцига.

Во время прорыва к Арнсвальде также был тяжело ранен и доставлен в госпиталь кавалер Рыцарского креста обершарфюрер Филипп Вильд.

Что же касается эффектной атаки, которую предприняли мы с Каушем и Вильдом, то уже после войны, в конце 1945 года, в госпитале Ратценбург в казармах Белов (госпиталь СС, охранявшийся британскими солдатами), я узнал от гауптштурмфюрера из штаба 11-й армии СС (Штайнера) в Померании: прослушивая переговоры русских, они, к огромной радости и облегчению нашего штаба, отметили сильное возбуждение среди русских, когда наш головной «королевский тигр» подбил три ИСа, и наша танковая колонна пересекла пути наступления русских.

Феликс Штайнер написал об этом в своей книге «Добровольцы, идея и самопожертвование», изданной в 1958 году в Геттингене, с высоты своего положения бывшего генерала войск СС:

«Дивизия «Нордланд» атаковала и с ходу уничтожила большую прорвавшуюся колонну русских. Теперь фронт стабилизировался. Теперь беженцы смогли переправиться через Одер».

Между Одером и Эльбой, 1945 год

Переброска «Королевских тигров» на рубеж обороны по Одеру

После боев в Нормандии 502-й тяжелый танковый батальон СС был переформирован в Зеннелагере/Падерборне и получил «тигры II». Из-за сильных авианалетов на сборочный завод Хеншеля в Касселе произошла задержка с поставкой полного комплекта танков, батальон отправился на Восточный фронт, на Одер, имея всего 29 «королевских тигров» из положенных по штату сорока пяти. Нас доставили по железной дороге в Штеттин, где мы и разгрузились 11 марта. Командир взвода 2-й роты 502-го тяжелого танкового батальона СС Эрнст Штренг, уже проявивший себя в Нормандии в составе 2-го танкового полка «Дас Райх», вел журнал боевых действий своей роты и из командирской башенки «королевского тигра» наблюдал за последними боями батальона на Восточном фронте и под Берлином.

Несколько недель в конце осени и зиму 1944/45 года мы провели в Зеннелагере, недалеко от Падерборна. Мы никогда не испытывали стыда от того, что находились далеко от войны. Мы слишком хорошо знали, что суровые дни в Зеннелагере преследовали только одну цель: закалить нас и наилучшим образом подготовить к последней битве, которая должна была начаться в ближайшие месяцы!

Поэтому зима в Вестфалии пролетела незаметно. В один из последних дней февраля 1945 года пробил наш час. Из Берлина пришел приказ о немедленной переброске батальона на Восточный фронт. Точный пункт назначения сначала держали в секрете, но батальону было приказано погрузиться в течение сорока восьми часов не менее чем на двенадцать эшелонов — и в путь!

Закипела работа. Танки 1-й роты въезжали на погрузочную эстакаду станции Зеннелагер. Наши машины грузились в Нойхаусе и Падерборне. Мы работали всю ночь при свете ручных фонарей, загоняя гигантские туши танков на платформы и закрепляя их. В пять часов утра наш тяжело груженный эшелон пустился в дорогу, и тогда мы узнали, что нас отправляют в Штеттин, где мы должны вступить в бой за крупный порт, служивший основным центром снабжения частей в Курляндии.

Атака под Захсенхаймом

Мы оказались в районе западнее излучины Одера между Франкфуртом и Кюстрином. Здесь западный фронт русских изгибался вдоль русла реки. Линия фронта проходила приблизительно от Лебуса через Захсенхайм, Зелов, Горгаст, через Одерские болота и снова выходила к берегу реки. На расстоянии двухдневного перехода лежал Берлин, сердце Германии, со всем военным и политическим руководством страны и четырьмя с половиной миллионами жителей. В этой излучине Одера в ходе наступления в январе и феврале Красная Армия захватила плацдарм, с которого можно было начинать новые операции.

За предыдущие несколько недель к русскому плацдарму, представлявшему страшную угрозу Берлину и немецкому Восточному фронту, были стянуты огромные массы войск. Был сформирован танковый корпус СС. Многочисленные пехотные и танковые дивизии были подтянуты из тыла и усилили оборону вдоль высот к западу от низин.

Потери за день напрямую зависели от численности стянутых войск. Полностью окруженная старая крепость Кюстрин, один из основных узлов обороны на Восточном фронте, из последних сил отбивалась от постоянных атак русских полков. Казалось, что небывалое сосредоточение русской полевой и противотанковой артиллерии и танков на столь малой площади вселяло в красноармейцев уверенность в победе. Около 3 часов дня ротному приказали прибыть на КП батальона. Обратно он вернулся на машине.

«Всем командирам немедленно явиться для постановки задачи! Приготовить танки!» По карте командир объяснил план атаки, намеченной на ночь. Нам предстояло начать атаку в центре вражеского плацдарма под Захсенхаймом и прорвать фронт совместно с дивизией парашютистов и целым танковым батальоном. Мы должны были дойти до Одера по совершенно незнакомой местности, в условиях вражеского сопротивления и в ночной темноте.

Мы озабоченно переглянулись, подумав об одном и том же. Мы не стеснялись высказать свои опасения и возражения, зная наверняка, что любая подобная операция с нашей стороны обречена на провал. С другой стороны, для нее были весомые причины. Одна из них — сосредоточение вражеской артиллерии, которую, как надеялось командование, можно было уничтожить в течение ночи, когда эффективность наблюдателей снижается, а также множество позиций противотанковой артиллерии.

Соблюдая интервалы между машинами, мы двигались к кипевшему фронту по извилистым грунтовым дорогам, через долины и холмы, оставляя за собой длинный шлейф пыли. За последней грядой холмов был укрыт прожектор, который должен был наводить на цель самолеты люфтваффе, поддержка которых была обещана на эту ночь. По имевшимся данным, наши передовые позиции находилисьрядом с противоположной окраиной города. Танки вышли к противнику, но на линии фронта было по-прежнему тихо.

До полуночи оставалось несколько минут. Наш взвод шел головным; остальные танки следовали колонной по дороге. Туда-сюда носились посыльные, выкрикивавшие названия частей, имена, какие-то ответы.

Вдруг громыхнул взрыв, блеснула яркая вспышка. Остальные орудия взвода Шройфа тоже вступили в бой. Артиллерия, минометы, танки — в ход пошли все орудия убийства и разрушения.

К шуму саперных лопаток и бряцанью котелков добавились рев мощных двигателей, лязг гусениц и пронзительные вопли. В темноте трудно было что-либо различить. Только по радиопереговорам можно было понять, что происходит. Мимо нас по дороге бежали окровавленные солдаты. Впереди фугасные снаряды и пулеметные очереди долбили по ближайшей ферме, занятой противником.

Около часа ночи была занята первая вражеская позиция. Плоская равнина была залита красноватыми отсветами горящих ферм и танков. Наша колонна медленно продвигалась вперед. Слева от нас яркой голубоватой вспышкой взорвался вражеский танк. Строчки трассирующих пуль хлестали по бортам танков, улетая рикошетом в стороны и вверх.

Теперь наши танки вышли ко второй линии обороны противника, освещенной горевшими фермами, резкие черные силуэты которых виднелись в тылу. Нам было приказано принять вправо, чтобы прикрыть самый уязвимый фланг. Мы двигались в полной темноте, натыкались на воронки и другие препятствия, и лишь по вспышкам пламени из выхлопных труб соседних танков можно было догадаться, где они.

Медленно светало. Призрачные тени холмов и деревьев стали обретать форму и цвет. Взводы построились. Передовые части полков жестами показывали свое местонахождение, и части начали разворачиваться и перегруппировываться.

Наши пулеметы и орудия открыли огонь точно поверх голов нашей наступающей пехоты. Перед нами кучки людей в бурых шинелях торопливо отходили по полям назад, мгновенно исчезая в тумане. Десять… двадцать… тридцать стволов били трассирующими очередями по рядам противника и молочной пелене за ними. Русские в беспорядке отходили к следующей полосе обороны. Но вдруг на ряды атакующей пехоты обрушился целый вихрь минометных снарядов, вынудивший редкие цепи залечь и молотивший по вжавшимся в землю телам. Солдат подбрасывало в воздух, швыряло на землю, распарывало горячими осколками. Отовсюду слышались крики и стоны.

Далеко впереди виднелись русские противотанковые орудия, спешно подходившие справа и занимавшие позиции на обратном скате высоты, чтобы образовать широкую линию обороны.

Мы немедленно открыли огонь по вражеской батарее из четырех танковых орудий с дистанции 1200 метров. Остальные наши танки все еще были скрыты за усадьбой. Из-за холма по нам открыли огонь десять орудий, и их снаряды падали все ближе к нашим танкам, стоявшим посреди чистого поля. Дуэль продолжалась несколько минут. Потом замолчали первые два противотанковых орудия, подбитые нашими снарядами. Почти тут же танк Шаубингера получил попадание в башню; еще через несколько секунд наша машина получила несколько попаданий в лоб и по гусеницам. Хельвиг доложил о попадании в башню и повреждении орудия. Попадания посыпались одно за другим. Шаубингер отходил в небольшую низину. Мы не заметили, как Хельвиг тоже отошел. Град вражеских снарядов немедленно сосредоточился на нашей машине. Заряжающий, не выдержав напряжения и надышавшись пороховой гари, свалился без сознания. Попадание снаряда сдвинуло с места рычаг переключения скоростей заднего хода. Прошло несколько долгих и неспокойных секунд, прежде чем механик-водитель понял, в чем дело. Но каждая секунда грозила обернуться новым, смертельным попаданием. Взвод Шройфа, состоявший в тот момент всего из двух машин, находился слева от дороги и не мог поддержать нас огнем.

Только Шройф и наш танк оставались лицом к лицу с противником и вели бой. Чтобы подменить заряжающего, мы втащили в танк пехотинца.

Все остальные танки с различными повреждениями уже были далеко в тылу, у Захсенхайма. Штаб батальона послал вбой 1-ю роту, чтобы поддержать нас и нанести контрудар. На полной скорости, с большими интервалами между машинами, первый взвод роты подошел к нам, прекратил огонь и начал атаку на позиции противотанковых орудий. Увы, мы не смогли сообщить командиру взвода Баралю об угрозе, поскольку его рота в этом бою использовала другую радиочастоту. В последовавшем бою он был смертельно ранен.

Далеко впереди от шедшей левее дороги, обсаженной по обе стороны тополями, отделилось несколько черных букашек. В них мы опознали вражеские танки. На расстоянии около километра от нас они ярко вспыхнули, так и не поняв, что происходит и откуда прилетели снаряды. Над ними, словно над заводскими трубами, поднялись густые клубы черного дыма, и они остались стоять на равнине огненными факелами.

Около 11 часов командир батальона приказал уцелевшим танкам вернуться в Захсенхайм. Весь участок фронта был передан первой роте. Все ее машины были обездвижены огнем противника, и только ночью их удалось оттащить в тыл и отремонтировать. Мы собрались на окраине Захсенхайма и двинулись через город и дальше направо по проселочной дороге к Зелову.

У этой дороги мы пополнили запасы топлива и боеприпасов и выполнили самый неотложный ремонт. Только на правой гусенице нашего танка пришлось заменить одиннадцать звеньев. Затем последовало совещание с командирами, на котором прозвучали доклады о количестве побед и были рассмотрены причины срыва атаки. Только благодаря дальновидности и быстрой реакции немногочисленных танковых командиров вся эта затея не потерпела фиаско.

Шаубингера и Оберхубера отпустили в ремонтную роту. Нам временно на усиление передали штабной танк. Поскольку Хельвигу было приказано занять позицию сразу за передней линией окопов, рядом с фермой, Шмидт занял оборону на правом фланге, в поместье, далеко выдвинувшись вперед. Мы подъехали к КП батальона и заняли позицию чуть левее дороги. Одновременно мы служили радиорелейной станцией для передачи приказов с ротного КП во время ежечасных радиообменов. Перед нами, на железнодорожной насыпи и за ней, занимали позиции части бригады самоходок, составлявшие первую линию немецкой противотанковой обороны.

За насыпью на немецких позициях стояло больше двух десятков выгоревших остовов вражеских танков, подбитых на очень небольшой площади. Они были немыми свидетельствами ожесточенности бушевавших здесь оборонительных боев. Ни одному русскому танку, несмотря на их массированное применение, не удалось прорвать немецкую линию фронта.

Мы сидели на крыше замаскированного танка в саду возле фермы до самого заката. Потом мы приняли первое дежурство, когда нам предстояло передавать или отвечать по радио на вечерние доклады и запросы. На всякий случай мы направили орудие на насыпь и дорогу в 800 метрах перед нами. Ребята из штаба боевой группы притащили в подвал солому и устроили там постели. Мягкий свет белых свечей тускло освещал подвал и отражался в блестящих поверхностях оружия. Повсюду стояли или были развешены по стенам ящики с ручными гранатами и патронами, телефоны, карты и стальные каски.

Часовые на крыше башни сменялись через каждые два часа. На случай тревоги никому не разрешалось уходить за пределы слышимости крика. Как бы то ни было, о сне не было даже и мысли — приходилось бодрствовать из-за постоянных приходящих и отправляемых сообщений, приема продовольствия, запросов и приказов по радио, проверки постов и наблюдения. Все чувства были напряжены. Мы слушали обстановку на линии фронта и множество усиленных наступившей ночью шумов на передовых позициях.

Ночь тянулась медленно, час за часом.

Ночная попытка деблокировать «Крепость Кюстрин»

Шройф совещался с командиром почти всю середину дня 26 марта. Хельвиг, которому в усиление накануне вечером дали Шаубингера, поджег два русских танка. В тот же день пришел устный приказ отходить. Все танки должны были к 8 часам вечера собраться для отхода у командного пункта роты. По возможности отходить следовало незаметно для противника и в разное время. Далее прошел инструктаж.

Приказы давались в устной форме. После того как прибудет последний танк, танковый корпус в соответствии с приказом планировал в тот же вечер нанести удар по обе стороны от Горгаста всеми наличными танками и двумя егерскими дивизиями при поддержке корпуса артиллерии народного ополчения, чтобы деблокировать Кюстрин.

Поступил дополнительный приказ из штаба батальона:

«1-й роте, за которой следует 2-я рота, совместно с приданными пехотными частями, бронеразведывательным батальоном и саперными частями начать наступление из Горгаста в 01.00. 3-я рота наносит удар на 1 км правее вдоль шоссе совместно с танковым батальоном. Батальон штурмовых орудий занимает левый фланг. Разграничительной линией служит ручей от Горгаста в направлении Одера».

Уже несколько недель советские войска, наступавшие с востока, юга и севера, топтались под окруженной крепостью Кюстрин. В рядах обороняющихся стали появляться бреши. Они отступали в глубь крепости, снова смыкая фронт. Однако в последние несколько дней обороняющиеся сгрудились на небольшой площади и могли надеяться только на помощь извне. В противном случае их ожидало скорое и полное уничтожение.

В эту ночь все имевшиеся в крепости силы должны были совершить попытку прорыва.

«Вперед!» Ревя двигателями, мы двинулись по деревенской улице в сторону домов. У окраины деревни нас приветствовали разрывы первых снарядов вражеской артиллерии. Впереди — задержка за задержкой. Что происходит? Командир, отчаянно ругаясь, вернулся назад на разведывательной бронемашине, заставил всех резко повернуть направо и застрял в воронке от снаряда. В деревне царил дух разрушения, как и в Захсенхайме. На малом ходу и на низких передачах мы двинулись по пастбищам справа от дороги. 1-я рота под командованием кавалера Рыцарского креста Кальса уже подошла к вражеским окопам, развернувшись в боевое построение. Все выключили двигатели. Вокруг нас стояла мертвая тишина — густой туман глушил все звуки. Мы забрались обратно в «коробку» и надели наушники. Благословения от артиллеристов долго ждать не пришлось. Головные танки запустили двигатели. Моторы взревели.

К ним присоединялись все новые и новые танки. Пятнадцать танков устремились вперед. Со стороны головных танков донеслись звуки отчаянной пулеметной стрельбы. По высокому темпу стрельбы легко было узнать немецкие пулеметы. Атака началась, и немецкие танки тут же в нее включились. Взрывы снарядов, мин, гранат усиливали шум боя. Время от времени тьму разрывали белые осветительные ракеты. Метровые языки пламени из выхлопных труб больше слепили нас, нежели освещали дорогу. Казалось, что мы движемся вперед со скоростью пешехода. Основные ударные силы, еще недавно сосредоточенные, рассыпались по широкой равнине. Чуть левее, на захваченных передовых позициях противника, среди буков еще сверкали вспышки винтовочных выстрелов.

Головные танки уже давно их миновали. Трассирующие пули русских хлестали по надвигавшейся стальной стене. Мы не могли стрелять в темноту, рискуя попасть по своим. Главная линия русской обороны должна была лежать в километре от нас. Все остановились. Похоже, стрелковому полку требовалась перегруппировка. До нас доносился топот ног пробегающих рот, крики, брань, обрывки разговоров. Потом мы снова сосредоточились для продолжения атаки. Спустя несколько секунд поступил общий тревожный вызов, повторившийся три раза: «Внимание! Внимание! Мины! Мины!», потом — сведения о местонахождении минного поля. Три танка 1-й роты неподвижно застыли на минном поле с разорванными гусеницами. Атака снова застопорилась, последовал приказ всем остановиться. Сначала саперы должны были расчистить путь машинам. Драгоценное время стремительно утекало.

Если полоса минного заграждения остановила наступление уже здесь, то сколько таких полос будет ближе к вражеским траншеям?

Для продолжения атаки 2-я рота со взводом Шройфа во главе прошла по расчищенному проходу следом за командирской машиной. Наш взвод прикрывал левый фланг. На востоке уже занималась заря, но из-за тумана видимость была ограничена.

К этому времени 3-я рота должна была выйти к главной линии обороны противника на правом фланге, но она тоже задержалась из-за мин. Один танк был подбит из «базуки» на проволочных заграждениях и сгорел. Еще один подорвался на минном поле.

Потом они, похоже, попытались прорваться сквозь линию обороны русских силами роты разведывательных бронемашин и саперов. На высокой скорости, разбрасывая дымовые гранаты, чтобы укрыться от огня противника, одиночные бронетранспортеры рванулись из глубины минного поля справа от нас. Под прикрытием дымовой завесы двинулись и остальные. В отчаянном рывке стальная фаланга достигла проволочных заграждений и растворилась, словно призрак, в море тумана. Успех нашей атаки висел на волоске. Шройф провел все свои машины через проход, проделанный саперами, и вместе со следовавшей за ним пехотой вышел к переплетениям колючей проволоки. Однако оборона противника была очень сильна. Особенно досаждали невидимые нам пулеметы на флангах. Они прижимали наступавшую пехоту к земле. Смерти вопреки пехотинцы поднимались, бросались на огонь, пытаясь добраться до вражеских траншей, и один за другим падали, сраженные пулями. Пулеметы из-за колючей проволоки не умолкали ни на минуту.

Советская артиллерия открыла заградительный огонь, сосредоточив его на участке атаки. Ударные роты пытались укрыться в многочисленных воронках. Бескрайние бурые поля лежали пустые и заброшенные, быстро превращаясь в море воронок, перепахиваемое снова и снова.

Вражеские танки застали нас врасплох, выскочив из-за фермы и прилегающих зарослей кустов и деревьев в тылу противника, метрах в пятистах от нас. Первое попадание в корпус получила машина Шройфа. Все, кто был на его частоте, тут же среагировали на тревожный сигнал. Спустя считаные секунды все башни повернулись в сторону новых целей, и первая вражеская машина исчезла в огненной вспышке взрыва.

Вторая попыталась двигаться под прикрытием пылающего остова соседа, но и ее постигла та же участь. Вспышки выстрелов следовали так часто, что никто не мог с уверенностью записать победу на свой личный счет. Мы продолжали тщательно следить в бинокли за этим опасным направлением. К полудню рядом с этим укрытием горели, оставляя шлейфы маслянистого черного дыма, четыре русских танка. То же касалось и противотанковых орудий. Десять, если не двадцать раз храбрые красноармейцы пытались подобраться к брошенным ими орудиям, но наши наводчики были начеку и немедленно их уничтожали. И все же русские с достойным восхищения упорством повторяли попытки добиться своего!

Судя по поступавшим по радио сообщениям и приказам, наступление остановилось, а то и вовсе было прекращено. Еще несколько вражеских танков были отброшены или подбиты при попытке выйти с противоположного края города. Многочисленные столбы пламени отмечали места успешных танковых боев. Но, несмотря на некоторый успех на правом фланге, это ни в коем случае не означало, что атаку можно считать успешной, пока не прорвана основная линия обороны и не продолжено наступление в направлении на Кюстрин. Для этого саперы должны были расчистить проход в минном поле, где уже застряли пять машин.

Бои вспыхивали то тут, то там на протяжении всего утра. В середине дня нашему взводу разведывательных бронемашин под командованием лейтенанта Юстуса было приказано эвакуировать в тыл тяжелораненых. Он смело бросился вперед и высадил войска из машин, организовав прикрытие левого фланга.

Снова наши пулеметы поливали огнем позиции русских, прикрывая операцию. Потом нужно было оттащить на буксире танки, застрявшие на минном поле. Нам не хватало сил отбуксировать машины, потерявшие гусеницы. Сначала нужно было починить гусеницы, что можно было сделать только под покровом темноты. Наводчики, выскакивавшие, чтобы завести тяжелые буксирные тросы, являли собой пример мужества и бесстрашия. Около трех часов дня все подвижные танки, кроме трех, оставшихся прикрывать позиции, отошли назад. При этом Шаубингер наскочил на мину и остановился.

Чтобы помочь нам прикрывать позиции, в наше распоряжение направили Хельвига и Оберхубера. Но это можно было сделать только после эвакуации всех подбитых машин.

Наконец настала ночь. Под ее прикрытием вперед должны были выйти обещанные эвакуационные взводы.

В ответ на настоятельные просьбы Шаубингера мы наконец сдались и попытались вытащить его с минного поля или хотя бы затащить его на перебитую гусеницу, чтобы он мог выбраться своим ходом. Но, видимо, не судьба. Мы были от него всего в нескольких метрах, когда все внутри танка содрогнулось от мощного взрыва. Следующая мина взорвалась под нашей гусеницей. Никто из тех, кто стоял вокруг, серьезно не пострадал, хотя всех разметало взрывной волной. Один из катков был сорван; часть звеньев гусеницы была наполовину снесена взрывом. Продержатся ли они, пока мы уходим в безопасное место? Мы медленно покинули проклятое место и со скоростью пешехода поплелись к деревне.

У въезда в деревню мы быстро починили гусеницы. Ну, или, по крайней мере, попытались это сделать — вражеские самолеты нескончаемым потоком сыпали на нас осветительные, зажигательные и фугасные бомбы.

Мы лихорадочно стучали молотками, вставляя выбитые звенья, чтобы в любом случае убраться с этого места к утру.

Когда был забит последний палец, до утра оставалось совсем немного времени. Мы укрылись в стальных стенах, изможденные и готовые спать хоть до конца света.

Машина Шройфа стояла чуть в стороне от дороги — она потеряла гусеницу. Нам раздали еду. За нашими спинами занималась заря нового дня, а мы ковыряли ложками в котелках остывший завтрак. Равнина все еще была скрыта густым туманом. Предыдущей ночью на левом фланге была организована еще одна атака, чтобы поддержать отряд в несколько тысяч человек, прорывавшийся из Кюстрина к линии фронта. После первого успеха танков, подтянутых с других участков, и бригады штурмовых орудий, атака застопорилась. На пути храбрецов непреодолимым препятствием встали мины и упорное сопротивление противника. Красная Армия проявляла высокий воинский дух и волю к победе, удерживая старые позиции.

Посыльный на мотоцикле привез приказ командира: «Немедленно вывести машину и, следуя за мотоциклистом, вытащить танк Харландера на левом фланге, пока туман не рассеялся совсем!»

Без малейшей благочестивой мысли мы выполнили приказ, отчаянно ругаясь и ворча не столько из-за характера задания, сколько из-за невероятных усилий, которых оно требовало от нашей машины. Довольно часто танки, которым приходилось буксировать другие танки, возвращались с поломками ведущих механизмов, гусениц или двигателей.

Боже милосердный, ну и картину мы застали на передовой! Танк съехал с гусеницы и стоял на мягкой черной земле. Надежды, что его удастся вытащить, было мало. Все же мы попытались подтащить гусеницу на место и втянуть танк на нее. Но от этой затеи вскоре пришлось отказаться — туман начал рассеиваться, и русские поняли, что мы задумали. Над нами засвистели пулеметные очереди, послышались пистолетные выстрелы и взрывы гранат.

Поэтому мы подцепили танк в том виде, в каком он был, и ударили по газам! Металлические тросы, подцепленные крест-накрест, с рывком натянулись. Одна из стальных скоб с грохотом лопнула. Мы подцепили к днищу запасной трос и снова потянули. Метров через десять или двадцать мы ненадолго остановились. Наш путь отмечала метровой глубины черная борозда. Только днище корпуса не давало танку уйти глубже в мягкий грунт. Потом мы укрылись за небольшой возвышенностью. Мы отдохнули и дали остыть двигателю. Следующий рывок привел нас за длинную кирпичную конюшню, служившую командным пунктом и местом сбора раненых. Отсюда танк можно было отбуксировать обычным способом.

Мы отправились на КП роты и доложили командиру о прибытии. Мы попросили его прислать к нам ремонтную бригаду с необходимыми запчастями, чтобы заменить изношенные передние ведущие колеса. Наша огневая позиция находилась в 400 метрах левее, слева и сзади от фермы. Мы не смыкали глаз шестьдесят часов, устали и страдали от голода и жажды. Но сначала нужно было позаботиться о машине: залить топливо, погрузить боеприпасы, почистить оружие, проверить двигатель и устранить кое-какие неисправности. Третья ночь принесла прохладу.

Мы тщательно осмотрели стоявший неподалеку ИС, полностью исправный и на ходу. На нас произвело огромное впечатление его 120-мм орудие, надежное оборудование, литые детали и дизельный двигатель.

Переход к обороне

3 апреля Шройф осмотрел район боев, обозначенный на карте, определил огневые позиции с хорошими секторами обстрела и организовал подготовку позиций силами штабной роты и снабженцев.

Наше отправление было намечено на девять часов следующего утра. Однако за несколько минут до этого на наши танки обрушился град крупнокалиберных снарядов. Наш отход был под вопросом. Пока вокруг рвались снаряды, мы прятались за стенами и деревьями, ожидая малейшей паузы, чтобы добежать до танка. Мы хотели выбраться из этого угла, но пришлось расплатиться несколькими ранеными. Нам не довелось выслушать инструктаж на дальней окраине Литцена.

Со дня на день должно было последовать давно ожидаемое крупное наступление. Были введены новые меры безопасности, из-за которых поспать по ночам почти не удавалось. Во-первых, был значительно урезан расход бензина. Продовольствие стали подвозить на конных повозках, посыльные стали передвигаться пешком. Боеприпасы, особенно фугасные снаряды, включая небольшой резерв, были распределены по частям на несколько дней боев. Необходимо было обеспечить готовность вступить в бой в любое время, особенно по утрам. Тщательная чистка внутреннего оборудования, радиостанции, оружия, боеприпасов, прицела и двигателей чередовалась с осмотром форменной одежды.

Ежедневные сводки вермахта звучали угрожающе. Англичане и американцы приближались к Эльбе, двигаясь через южную и центральную часть Германии. Русские победоносным маршем вошли в Вену, заняли город и продолжали наступление на Санкт-Пельтен. Все это сильно беспокоило наших товарищей, особенно Родингера и других уроженцев Австрии.

Все мы полностью отдавали себе отчет в том, что бои, скорее всего, так или иначе завершатся не позднее чем через четыре недели.

Наступление советских войск на Берлин 16 апреля 1945 года

16 апреля 1945 года.

Было четыре часа утра. Экипажи, предпочитавшие проводить ночи, зарывшись в теплую солому на дне воронки рядом с танком, а не внутри стальной машины, вдруг почувствовали, как задрожала земля. Русская артиллерия дала первый залп, за которым тут же последовало раскатистое эхо второго. Солдаты, медленно пробуждавшиеся ото сна, слышали гром новых залпов, сливавшийся с грохотом разрывов.

Крупное наступление русских войск, которого немецкие войска на Одере ожидали уже несколько недель, началось, а с ним началась и последняя великая битва за Германию. Артиллерийская подготовка необычайной ярости и силы, загремевшая в предрассветный час, словно бы подняла занавес третьего акта ужасной драмы. Русские орудия выстроились на многие километры по фронту и в глубину буквально колесо к колесу.

Таща за собой одеяла, мы поспешили выбраться из воронки, не замечая ночного холода, забрались, затаив дыхание, на танк, открыли тяжелые стальные люки и, вздохнув с облегчением, заняли места в машине. Быстрыми механическими движениями мы застегнули форму и кожаные куртки, надели микрофоны и наушники и схватили пистолеты и бинокли.

До рассвета было еще далеко, но в обзорных зеркалах мы видели, как на востоке пламенеет небо. От равнин вдоль Одера, от холмов у Лебуса и Рейтвейна до самого Зелова все, казалось, было охвачено огнем. Вокруг нас бушевала смертоносная стальная буря. Тысячи вражеских орудий обрушивали стальную смерть на крошечный пятачок земли. Тяжелая артиллерия вела огонь с того берега Одера. Взрывы были слышны, наверное, в десятках километров вокруг. Одна за другой над крышами и развалинами домов промелькнули три десятка черных теней самолетов, сбрасывавших пачками тяжелые зажигательные и фугасные бомбы на каждый клочок леса, на каждый город далеко в нашем тылу.

В дыму и пламени пожаров впереди и позади нас виднелись очертания деревьев, крыш укреплений, баррикад, кусков орудий и комьев земли, подброшенной в воздух взрывами. Впереди, чуть справа взрывались бункеры и дома.

В наушниках раздавалось лишь тихое гудение передатчиков и приемников, а борта танка дрожали от рева мощных двигателей. Заряжающий приготовил противотанковые снаряды, подготовил пулеметы и стал заталкивать вещмешки и одеяла в боевое отделение. Наводчик проверил электрический спусковой механизм, прицел и переговорное устройство.

Снаружи вступили в бой немецкие батареи, выстреливая весь боекомплект с максимальной скоростью. Над нашими батареями сверкали зарницы выстрелов орудий всех мыслимых калибров. Мина за миной вылетали из стволов минометов, отправляясь на восток. Серовато-черные клубы дыма наползали со стороны равнины вдоль Одера на нашу «позицию Харденберг», расположенную западнее на холмах.

В последний раз во Второй мировой войне немецкий фронтовик вылез из окопа после многочасового обстрела, чтобы отразить натиск Красной Армии.

От ближайших стрелковых ячеек до тыловых траншей сотни тысяч солдат ждали решающего часа за пулеметами, на командных пунктах, у орудийных прицелов и за штабными картами. Резервы были подняты по тревоге и выдвигались в районы сосредоточения или занимали оборону. От передового пехотного батальона до штаба немецких войск в Цоссене туда и обратно летели радиосообщения, доклады и приказы. В жаркую схватку вступили эскадрильи немецких истребителей и бомбардировщиков. Воздух звенел от гула моторов и взрывов. Целые пучки пулеметных трасс впивались в тела самолетов, которые разваливались и падали на землю, взметая в небо грибовидные облака огня. Тяжелые орудия и зенитные автоматы многочисленных частей ПВО, развернутых на этом участке обороны, воздвигали огненную завесу перед длинноствольными немецкими орудиями, подвергавшимися ударам с воздуха.

Обе стороны несли огромные потери.

Минутная стрелка часов ползла как никогда медленно. Пять часов… Шесть часов… Над Одерскими болотами поднималось кроваво-красное солнце, с трудом пробивавшееся сквозь завесу дыма.

Основная часть немецкого фронта на Одере оказалась в железных объятиях противника. Доклады с позиций нашей пехоты поступали все реже. Видимо, один за другим рвались телефонные провода.

Семь часов… Восемь часов…

До сих пор наша рота «тигров», приданная дивизии «Курмарк» на правом фланге плацдарма, не получила никаких приказов вступить в бой. За полчаса до этого мы слышали шум боя пехоты. Стаккато пулеметов, казалось, становилось все ближе.

Стена наших солдат в двух-трех километрах впереди, похоже, испытывала на себе невероятный натиск советских полков, уверенных в победе. Нигде мы не наблюдали отхода наших войск с высот. Однако прорыва русских танков можно было ожидать с минуты на минуту. Судя по времени, сражение достигло кульминации. Мы тихо сидели в машине и слушали, погруженные в собственные мысли, размышляя о товарищах, занимавших передове окопы. Как часто за годы войны мы оказывались в гуще событий на фронте вместе с теми, кто теперь оставался в том аду, вгрызаясь в землю. Просто сидеть и беспомощно ждать было мучительно трудно.

Около 8.30 огонь вражеской артиллерии, кажется, стал слабеть. Мы постоянно осматривали горящие деревни и затянутые дымом участки фронта в поисках прорвавшихся танков. Бездумно, даже не испытывая голода, мы через силу жевали бутерброды, приготовленные радистом.

Наконец незадолго до девяти часов мы ощутили уверенность, что наши передовые части сумели выдержать натиск превосходящих сил. Пока командир несся впереди танков на своем джипе, разведывая местность, Шаубингер вел роту на позиции.

Взревев двигателями и сбросив маскировку, наши танки выползли из воронок и из-за метровых земляных валов и выехали на деревенскую дорогу. Решив пойти в объезд, наши танки развернулись назад и, разбившись повзводно, с большими интервалами двинулись из деревни на равнину. Метрах в трехстах мы попали под мощный удар авиации, но поврежденных машин не было.

Вдоль дорог и проселков к линии фронта глубокими маршевыми колоннами с лязгом двигались бронированные резервные части. Командир II танкового корпуса СС обергруппенфюрер Кляйнхайстеркамп, лично направлявшийся на передовую, выслушал наш доклад об исполнении приказа и пожелал нам удачи. В 13.00 рота вышла через Дольгелин и Фалькенберг к полковому КП на правом фланге дивизии. Через два часа нам предстояло вместе с батальоном офицерского училища нанести контрудар на Шенфлис, занятый русскими.

Слева и справа от железнодорожной насыпи восточнее Шенфлиса остатки отважных войск зарылись в землю по обе стороны от направления наступления, замедляя движение противника, словно опора моста в окружении бурого потока.

Командир дал нам указание: мы должны были наступать сначала на Шенфлис при поддержке штурмовой группы из курсантов офицерского училища, а затем продолжать движение в соответствии с указаниями, передаваемыми по радио, и вместе с батальоном, который к тому времени уже должен был нас обогнать, нанести удар в направлении насыпи. Из-за плохой видимости и узости деревенских улиц, о применении танков в строю не могло быть и речи. Была уже половина третьего дня. Время стремительно утекало, и у нас было всего несколько минут, чтобы обсудить с Шаубингером план наступления.

Время пришло. Наши стальные гиганты длинной колонной выскочили с лесной просеки в широкое, шедшее под уклон поле и по низине двинулись в обход достроенных уступом оборонительных позиций. Бойцы фольксштурма из своих окопов махали нам руками. За нами над равниной поднимался километровый шлейф пыли. В лесу правее Шенфлиса ждал пехотный батальон, сосредоточившийся для атаки. Из его состава была выделена штурмовая группа, которая должна была действовать вместе с нами. Не останавливаясь, мы направились к деревне, сопровождаемые слева и справа курсантами офицерской школы.

Мы ворвались в занятую противником деревню через опасный узкий проход, в котором места хватало только одному танку. Лязг гусениц, несших нас по обломкам телеграфных столбов, кирпичей, крыш, снесенных взрывами, оглушительным эхом отражался от стен. Когда танк начал выпускать смертоносные снаряды по садам и развалинам домов, внутри запахло горячим маслом. Время от времени среди руин мелькала бурая форма русских солдат. Фугасные снаряды и пулеметные очереди выбивали их с позиций. Справа и слева от нас люди в грязно-бурых мундирах покидали укрытия и бежали, пригнувшись, к выходу из города. Позади них вспухали голубоватые облачка разрывов ручных гранат наших солдат, из-за домов стучали автоматные очереди. Многие русские вскакивали, вскидывали руки и падали навзничь. Другие отлетали, словно получив удар невидимого кулака, и больше не поднимались. Мы медленно преодолевали противотанковое заграждение в конце деревни. Мягкий грунт вдоль дороги проминался под весом нашей машины. Наконец заграждение осталось позади, и мы двинулись по долине в чистое поле. Позади курсанты энергично и храбро довершали зачистку Шенфлиса.

Буровато-зеленое пастбище лежало перед тми как на ладони, поднимаясь к железнодорожной насыпи — нашей настоящей цели, находившейся примерно в полутора километрах. Оттуда следовало ожидать огня противотанковых орудий, как минимум — полевой артиллерии, а то и танковой атаки. Мы прошли уже половину расстояния до насыпи, но из окопов, вырытых вдоль нее, не донеслось ни выстрела.

Шаубингер, как мы и договаривались, повернул вправо. Мы же продолжали двигаться вверх по дороге через поля к тоннелю под насыпью. Через двести метров нас остановили траншеи, шедшие перпендикулярно нашему движению. Из них тут же появились русские, атаковавшие нас с флангов из «базук». Мы едва отбились от них ручными гранатами и автоматами. Чуть в стороне Шаубингер столкнулся с той же проблемой. Мы по радио договорились подождать, пока не подтянется наша рота. Поскольку наши пулеметы не давали русским ни малейшего шанса на отступление, они продолжали упорно обороняться в окопах.

Вскоре остальные наши танки вышли из деревни и выстроились в линию. Пехотный батальон тоже вышел из Шенфлиса. Поступил приказ продолжить контратаку. К сожалению, против окопов настильный огонь был бессилен, и как бы ни пытались наши отважные штурмовые группы ворваться в окопы, их неминуемо сметали огнем и засыпали ручными гранатами. В безграничной ярости мы пробились через траншеи почти до самого домика путевого обходчика. Но мы тут же оказались под угрозой противотанковых групп, которые нам с трудом удалось удержать на почтительном расстоянии гранатами и пулеметными очередями. Поскольку остальные танки не последовали за нами, мы не могли оставаться здесь в одиночестве, и пришлось вернуться к общей линии. У «тигра» Шаубингера были повреждены гусеницы, и его пришлось отпустить в тыл. Мы снова двинулись вперед, оставляя траншеи за спиной.

Пока Харландер прикрывал движение огнем, Кунке вел свой танк через набитую людьми траншею. Гусеницы его машины вгрызались в землю, осыпая стены окопа и придавливая тела. Так всегда и заканчивалась эта страшная игра.

Упорные, яростные бои в траншеях шли с переменным успехом несколько часов. Решительного успеха не могла добиться ни одна из сторон. В бой были брошены наши подкрепления, но мы понесли огромные потери.

Ровно в четыре часа дня на участки обороны слева от нас обрушился мощный артобстрел. Он продолжался полтора часа, после чего противник снова начал атаковать волна за волной. В вечерних сводках говорилось: «Наши войска сумели удержать фронт. Наиболее глубокие вклинения противника удалось срезать». А с оказавшегося под ударом участка шли просьбы о помощи: «Нам нужны люди! Нам нужны боеприпасы!»

Командир уехал в тыл, в штаб полка. Он хотел договориться об артиллерийской поддержке, но не получилось — не было снарядов.

Вечером наш механик-водитель доложил о неисправности рулевого управления. С огромным трудом мы вели машину то вперед, то назад, пока не вышли на свой огневой рубеж.

Только около полуночи нашему батальону удалось одну за другой отбить занятые противником немецкие траншеи. Как потом рассказывали нам пехотинцы, в окопах перед ними развернулась ужасная картина. Они были буквально заполнены сотнями убитых русских.

Чуть позже с участка слева от нас около железнодорожной насыпи пришел немецкий лейтенант. Он попросил нас открыть огонь по домику путевого обходчика, в котором скопилось множество русских. Поскольку цель находилась за пределами нашего сектора обстрела, мы передали просьбу по радио экипажу Оберхубера. Несмотря на то что наша огневая позиция весь день находилась всего в нескольких сотнях метров от домика, мы так и не смогли определить, чьи войска его занимают. Русским очень повезло. Еще больше нас сбивало с толку то, что метрах в ста пятидесяти слева от домика в небо регулярно взлетали белые ракеты, обозначавшие наш передний край. Для нас, немцев, бои осложнялись еще и тем, что в рядах атакующей Красной Армии были целые подразделения, одетые в немецкую форму и каски и вооруженные немецким оружием. В тот же день приказом по армии немецким солдатам было указано подворачивать оба рукава мундиров, чтобы отличаться от противника. Но от этого воевать не стало легче. Как бы невероятно это ни звучало, мы видели сотни русских в нашем «фельдграу», вносивших сумятицу в наши ряды.

Тем временем мы пребывали в приподнятом настроении. Если на других участках фронт удержался так же хорошо, как и на нашем, то и на следующий день успехи русских будут в лучшем случае незначительными.

Мы получили приказ подготовиться к буксировке нашего танка машиной Хельвига. Поле боя нужно было очистить к утру. Хельвиг отбуксировал нас в тыл через долину и по равнине. Вокруг стояла тихая ночь. Над нами кружились густые облака пыли, поднявшейся с пересохшей земли. Звезды блекли. Утро 17 апреля постепенно сменяло ночную мглу.

Доложив о прибытии ротному, мы сдали танк в ремонтную роту. После этого мы должны были принять танк Кулемана и приготовиться вместе с Хельвигом действовать совместно с левофланговым полком дивизии. Основная линия обороны была перенесена на высоты Харденберга. Нашим передовым позициям пришел конец. Мы рассчитывали удержать «позицию Харденберга», протянувшуюся по высотам вдоль долины Одера, которые были более удобны для обороны.

На рассвете мы въехали в лесистую местность, отмеченную на карте, и заняли позицию на высоте примерно в километре от полкового КП, располагавшегося на ферме справа от дороги Фалькенхаген — Лебус.

Метрах в трехстах от леса Хельвиг потерял левую гусеницу, выезжая из оврага, и простоял неподвижно до вечера.

В 9 часов утра посыльные на мотоциклах созвали командиров на совещание в штаб полка. Более часа мы напрасно прождали радиосвязи с ротой.

Едва мы добрались до своего танка, как русские батареи начали массированный обстрел. Снаряды осыпали лес вокруг нас. От их взрывов в небо взметались грибы дыма и грязи, закрывавшие солнце. Осколки стучали по танковой броне.

По другую сторону насыпи, километрах в трех или четырех от нас, было замечено интенсивное движение танков и колонн. По наводке передового артиллерийского наблюдателя артиллерия дала по ним лишь несколько залпов, поскольку снаряды разрешалось расходовать только для отражения вражеских атак. 150-мм минометы обрушили на противника несколько залпов тяжелых снарядов, и над пеленой пыли поднялся высокий столб черного дыма. В 17.00 — тревога! Все наличные танки были направлены на левый фланг дивизии, откуда поступило донесение об атаке крупных сил русской пехоты и танков. Получив устные распоряжения командира, мы вместе с оставшимися машинами немедленно направились следом за ним к шоссе.

Наши танки вели упорные и отчаянные оборонительные бои за каждый забор, за каждый окоп и каждую ферму, и поля вновь покрылись телами убитых и раненых. Шаубингер и несколько танкистов из разных экипажей были ранены осколками бомб, сброшенных русскими самолетами. На следующую ночь Шаубингер умер от ран на главном перевязочном пункте.

В тот же день мы получили обратно из ремонта свою машину. Чтобы добраться до расположения роты засветло, мы тут же двинулись к линии фронта.

В городке Фалькенхаген мы ненадолго остановились рядом с машиной Харландера, которую чинили на одной из ферм ребята из нашей ремонтной роты. Когда мы прибрались за собой, обитатели фермы любезно напоили нас кофе с пирогом. Приказ коменданта об эвакуации города вызвал бурю негодования. Мы услышали немало обидных и резких слов.

Лавина продолжила движение 19 апреля. Хотя оборонительные рубежи по Одеру по обе стороны от Франкфурта держались, русские войска оказались уже в угрожающей близости к Ораниенбургу и восточным окраинам Берлина. На юге их сильные танковые части глубоким клином вошли в Лаузиц. Здесь бои шли с особенным ожесточением. Снова немецкие солдаты пытались сдержать натиск русских войск.

По Берлину в это время поползли слухи об армии, которая спасет город.

Отступление на запад

Запросив распоряжения из штаба батальона, располагавшегося в районе Фюрстенвальде, мы вскоре получили ответ: «Немедленно занять позиции у северного выезда из Беркенбрюка». Мы отправились туда и прибыли в город, преодолев на большой скорости 20 километров по огромному сосновому бору. Танки приняли топливо и боеприпасы из оставшихся запасов роты снабжения. В Эльсбрухе, лежавшем по другую сторону от железнодорожной насыпи в полутора километрах к северу, армейских запасов не было вовсе.

После нескольких часов работы нам удалось очистить орудийный ствол длиной в 6,5 метра от порохового нагара и смазать его маслом, залить 800 литров горючего и загрузить в танк 22-килограммовые снаряды. Вдруг со стороны Нойендорфа и располагавшегося посреди леса Штайнхефеля донесся шум нового боя. Мотопехота «Гроссдойчланда» вела в лесу отчаянную схватку за небольшой плацдарм восточнее Фюрстенвальде, в который еще сутки назад вошли русские танки.

По лесным просекам в тыл нескончаемым потоком тянулись бронетранспортеры, переполненные бледными, окровавленными, стонущими ранеными. На опушке леса раненым оказывали первую помощь, а затем отправляли их дальше. Усиленные танками штурмовые группы атаковали русских, медленно продвигавшихся по просекам, а наши 1-я и 3-я роты готовились встретить русские танки на дороге Демниц — Штайнхефель. Однако им пришлось отойти — вражеская пехота постоянно угрожала флангам. В качестве последнего средства на передовую вывели счетверенную зенитку, но вскоре она была подбита выстрелом противотанкового орудия. Пушки нашего зенитного взвода были установлены на мощных тягачах, поэтому были слишком заметны на открытой местности. Все немецкие танки, кроме нашей машины, получили повреждения гусениц, двигателей или орудий и были отправлены на ремонт в Заров. Командир ходил от танка к танку, погруженный в беспокойные мысли, и, хмурясь, снова отдавал знакомые распоряжения и расспрашивал обо всем.

Пришел приказ оборонять плацдарм любой ценой до полуночи следующих суток, чтобы держать открытым для отступающих войск шоссе Франкфурт — Берлин. Ответственность и забота о более чем 1000 человек и бесценных танках тяжким грузом легла на плечи нашего командира.

Вскоре после наступления темноты все боеготовые танки батальона были собраны вместе и брошены на отражение танковой атаки русских между Штайнхефелем и Демницем. Ее удалось отбить, уничтожив пятнадцать вражеских танков. Сырые поля накрыла холодная и влажная пелена тумана, которую затем снесло усилившимся ветром. Дрожа от холода, мы натянули плотные шинели и, едва стих шум боя, прилегли, чтобы урвать хотя бы чуть-чуть сна. Вернувшаяся на «Фольксвагене» разведка сообщила, что необходимо срочно вступить в бой у железнодорожной насыпи в районе Кетшендорфа, поскольку там были замечены русские танки, двигавшиеся к Фюрстенвальде. Из длинных зданий армейской базы снабжения и с ее многоэтажных складов на насыпь и немецкие войска обрушился шквальный пулеметный огонь. В огненном вихре мы по-прежнему различали стук немецких пулеметов. В сумятице боя усилились оглушительные взрывы снарядов тяжелых минометов и глухие хлопки ручных гранат. Где-то там, должно быть, находились наши передовые позиции. Там же была возвышенность, с которой мы могли бы вести наблюдение, пока танк следует за водителем «Фольксвагена».

Мы перебежками бросились к правой стороне дороги мимо 50-мм противотанковой пушки, через простреливаемую насыпь и перепаханное поле. Вокруг свистели пули. Уходя от очередей вражеских пулеметов, мы упали в неглубокую канаву между насыпью и полем. Со стороны придорожных кустов, метрах в пятидесяти от нас, раздавался рев мощных танковых двигателей. Время от времени вспышки выстрелов высвечивали черные корпуса стальных чудовищ. Из-за заборов и из кустов непрерывно раздавались винтовочные выстрелы и пулеметные очереди. Мы на секунду выглянули из канавы. Ближайшие русские были от нас всего в тридцати метрах, и время от времени до нас доносились их хриплые крики. Передовое пулеметное гнездо было брошено. Нужно было двигаться — в наши планы не входило схватиться с противником врукопашную.

И вот, вернувшись прежним путем, мы преодолели окопы и насыпь, на машине устремились к танку, залезли в него и выехали к кромке леса.

Вдоль проходившей левее обсаженной деревьями дороги прямо на нас двигался вражеский тяжелый танк. Вспышка голубовато-красного пламени от нашего снаряда, выпущенного с дистанции 400 метров, остановила его. Из машин повалил черный маслянистый дым, а у борта гигантским фейерверком начали рваться боеприпасы. После третьего противотанкового снаряда и над вторым советским танком в синее вечернее небо взметнулось пламя, и над окраиной города на несколько часов повисло облако черного дыма. Третий танк сгорел ярким пламенем меньше чем в трехстах метрах от нас, извергая черный дым. Его раскаленные стальные борта с шипением лопнули, и горящее топливо подожгло ближайшие заборы. Повсюду в воздухе летали стальные осколки. Через несколько минут и у нашего танка сорвало снарядом крышку люка. Угловые зеркала разлетелись вдребезги, но никто не пострадал. Пехотный лейтенант снова запросил поддержки танков на своем участке траншей.

Вместе с Родингером мы попытались определить, насколько велика угроза нашему левому флангу. Мы бесшумно проползли через подлесок к железнодорожной насыпи, где на склоне окопались отдельно от остальных двое пехотинцев.

К полуночи, до которой оставалось еще около шести часов, выступ немецкого фронта к северу от реки Шпрее уже сослужил бы свою службу, обеспечив отход 9-й армии на юг по открытому шоссе, и его можно было бы эвакуировать.

Автомобильный мост в 12 км к востоку от Фюрстенвальде подлежал уничтожению немецкими саперами в три часа утра. К этому времени вся техника уже должна была уйти за Шпрее.

На окраине города над нами ревели русские самолеты. Штурмовики Ил-2 были особенно опасны. Когда такие самолеты строем пикировали на нас, они казались извергающими огонь шарами, брошенными солнцем на землю. Облака грязи от разрывов бомб взлетали выше деревьев. Мы съехали с дороги и, круша телеграфные столбы и заборы, укрылись в лесу. На другой стороне моста, по обе стороны от шоссе, все тягачи и эвакуаторы были готовы за ночь отбуксировать на другой берег поврежденные танки. Вскоре нас отправили на ремонт в Бад-Заров, где располагалась ремонтная рота.

Над головой уже свистели снаряды вражеской артиллерии. Некоторые из них рвались на бетонном покрытии шоссе. В ту же ночь снаряд разорвался в расположении нашей ремонтной группы в Кетшендорфе, тяжело ранив Вифеля, Зеккеса, Маркса и Рота. Незадолго до рассвета мы прибыли на северную оконечность озера Шармютцель, в Бад-Заров — популярное место отдыха берлинцев. Здесь фельджандармерия собрала тысячи солдат, отставших от своих частей, и направила их на ближайший сборный пункт. Дороги были переполнены взволнованными людьми, среди которых были солдаты, шедшие на запад. Повсюду было заметно приближение конца. На лицах женщин, стариков и детей были написаны ужас и отчаяние.

У западного выезда из курортного городка мы впервые за несколько дней встретили Шмидта, командира штабных танков. В доме у дороги нас встретили радостные приветственные крики товарищей. Потом отворилась дверь, и вошел Шройф, дежурный офицер 1-го батальона. Всем танкам, остававшимся на ходу, было приказано немедленно выдвигаться в район Кетшендорфа, на север от шоссе. Командование планировало утренней атакой отбросить русских, переправлявшихся через Шпрее, обратно на северный берег реки. «Тигры» нужно было подготовить к бою в срок. Через несколько минут все командиры ушли.

Снаружи взревели моторы, и черные стальные машины выехали из леса на дорогу. В лунном свете серебром сверкало озеро. Издалека доносился бесконечный гул линии фронта, проходившей дугой с востока через север на запад, в сторону Берлина.

В предрассветных сумерках снова стала видна лента дороги. Она шла вдоль берега озера в направлении на Шторков. Прежде чем двигаться дальше, нужно было залить в баки бензин. Через Рейхенвальде, вдоль северного берега озера Шторков, мы двинулись к северной окраине Шторкова. Все перекрестки были забиты отбившимися от частей и ранеными солдатами. В зависимости от того, к какой дивизии они принадлежали их направляли на ту или иную улицу и увозили дальше. Окружающие леса были переполнены колоннами легковых машин, частей снабжения, штабов и медицинских частей, к которым уже присоединились бегущие на запад женщины и девушки.

Около 5 утра в хвосте колонны мы двинулись по дороге на Прирос. В городе для эвакуации населения уже были выделены грузовики тыловых частей.

В мешках, корзинах, сумках и тележках стар и млад старались увезти свои нехитрые сокровища: мыло, консервы, шоколад и галеты. Земля была усеяна страницами директив, листовок и секретных документов. Солдаты с удивлением ели, рассовывали продукты по карманам, вслушиваясь в далекий гул орудий, и продолжали отступление через деревню. Они шли по дороге на запад, взрытой колесами и гусеницами, колоннами грузовиков и тягачей. Поверженная армия двигалась в направлении на Кёнигсвустерхаузен — Луккенвальде — Магдебург.

Обширные леса за Приросом, казалось, впитывали бесконечный поток бегущих и колонны отступающей армии. Машины двигались по дороге в два, а то и в три ряда, время от времени цепляя друг друга, с утра до вечера и даже по ночам. На опушке леса, сразу за деревянным мостом через реку Даме, среди больших озер, с раннего утра работала наша ремонтная рота, стараясь побыстрее привести танки в порядок. Все машины нужно было подготовить к бою до вечера. Вечерний налет бомбардировщиков не задел мост, но взрывы бомб всего в 10 метрах от нашего танка, среди домов, превратили стены и квартиры в груду развалин. Воронки на берегу озера были достаточно глубоки, чтобы в них мог скрыться целый фермерский дом вместе с крышей. Мы долго копались в развалинах, надеясь услышать тех, кто мог оказаться под обломками, но ничего не нашли.

На дороге из Прироса в Кёнигсвустерхаузен непрерывный поток машин, штурмовых орудий, передвижных радиостанций, тягачей с пушками, грузовиков и танков перемежался с санитарными машинами, машинами тыловых частей и транспортерами боеприпасов, телегами и самоходными орудиями, перетекая по мосту и скрываясь в густом лесу на западе. Среди них шли люди: сотни, тысячи людей с лошадьми и повозками, с велосипедами и тележками, тачками, детскими колясками, стремившиеся попасть куда угодно, лишь бы подальше от русских.

Поскольку ночью узкий коридор был перекрыт русским танковым клином, подругой стороне дороги потокдвигался назад, надеясь найти где-нибудь обход.

Над Берлином разбрасывались листовки: «Армия Венка уже в пути. Она принесет вам избавление и победу». И берлинцы, как и солдаты, снова этому поверили.

Доложив о прибытии командиру на полковом КП, мы получили приказ немедленно двигаться на левый фланг дивизии на помощь Кунке. Однако пока мы получали указания по карте, по радио пришло сообщение, что наше вмешательство не требуется. Значительная часть наших танков находилась в ремонте из-за боевых повреждений или механических неисправностей, поэтому те машины, которые еще оставались в строю, вели постоянные бои. Еще до полуночи к нам на передовую пришел Вальтер с суточными пайками. Он рассказал нам о своем невероятном побеге через Центральную Германию на Восточный фронт после того, как англичане заняли Падерборн. Вальтер заведовал базой снабжения в части батальона, оставшейся в Хевельхофе. Он привез нам письма из дома и приветы от друзей. Большинство из нас уже три месяца ничего не слышали о своих семьях. Наши письма исправно уходили, но вот в ответ мы ничего не получали.

Чтобы вырваться из смертельного кольца, которое могло замкнуться вокруг нас, штаб армии приказал нашей дивизии «Курмарк» в ночь с 19 на 20 апреля отойти на позицию за шоссе Фюрстенвальде — Франкфурт рядом с полком, занимавшим участок справа и линию обороны по Одеру.

До сих пор начиная с 16 апреля эта отважная дивизия успешно удерживала линию обороны, несмотря на рвавшиеся вперед массы советских войск и техники, допуская лишь незначительные прорывы противника. Поскольку русским удалось прорваться севернее, у Зелова и Кюстрина, советские танки и пехота хлынули через эту брешь на открытое пространство, угрожая окружить немецкий танковый корпус у Одера. Победители сразу овладели огромными запасами вооружений и техники, и пока мы были охвачены неразберихой, для советских дивизий был открыт путь на Берлин.

Всю ночь наши части отступали на указанные позиции. Наши танки оставались перед полковым КП в резерве полка до 5 часов утра. Темные поля все еще скрывал густой туман, и сквозь молочно-белую пелену едва можно было различить нашу отступающую пехоту.

Нам было приказано рассчитать отступление так, чтобы к рассвету они вышли из поля зрения противника и завершили отход. Мы двинулись обратно на восток, по дороге на Франкфурт через Фалькенхаген, свернули направо в леса и явились в распоряжение дивизии. К тому времени, когда мы получили снабжение, почистили оружие и связались со штабом дивизии, солнце уже давно сияло в безоблачном небе. Наступило 20 апреля. Верховное командование вермахта бросило в бой последние резервы из Цоссена — 250 человек против сотен русских танков и самолетов. На тот момент удар на Берлин с юга представлял наибольшую опасность: к городу приближались 400 танков. Резервов уже не оставалось.

Сделав свои дела, мы попытались пару часов вздремнуть. Мы ужасно устали. Мы были на ногах почти без перерыва с 16 апреля и держались из последних сил. В начале дня по радио пришел приказ из штаба танкового корпуса, по которому мы должны были развернуться в районе восточнее Фюрстенвальде и ждать распоряжений из штаба батальона. Мы немедленно двинулись в путь. Еще когда мы проезжали Фалькенхаген в западном направлении, советские батареи начали ожесточенный обстрел города. Солдаты и колонны автомашин двигались по проселочной дороге Вильмерсдорф — Фалькенхаген. Поток машин натыкался на противотанковые заграждения на выезде из города. В этой толчее громко переругивались беспокойные мужчины с конными упряжками, обозленные солдаты и беспомощно плачущие матери. Мы вылезли из танка и с большим трудом навели порядок, то прибегая к угрозам, то взывая к здравому смыслу.

Чуть-чуть не доезжая до Фюрстенвальда, три наших боевых машины сошли с дороги налево и направо и укрылись в ельнике. Командный пункт роты мы расположили в домике обходчика у железной дороги Франкфурт — Фюрстенвальде — Берлин. За пару часов до этого наши саперы уже взорвали эту двухколейную дорогу в нескольких местах, приведя ее в негодность на ближайшие недели.

Мы встретились с товарищами из других экипажей в гостиной домика обходчика. Нам было что рассказать друг другу об опыте последних боев. Понимание и сочувствие со стороны товарищей удивительным образом успокаивало.

За окном совсем стемнело. Время незаметно, но стремительно приближалось к полуночи. Мы услышали окрик часового.

Почти тут же в теплую прокуренную комнатушку вошел приведенный часовым командир 2-й роты Курт Ной. В нескольких словах он сообщил, что только что прибыл с КП батальона, где получил приказ немедленно ввести танки в бой в районе Хайнерсдорфа. Ожидавшие нас на дороге проводники из штабной роты просили поторопиться. Попрощавшись с товарищами, мы набили карманы печеньем и шоколадом, затолкали под кожаные куртки пару десятков пайков и, зажав под мышками бутылки с вином, устремились по тропинке в лес. Мы быстро залезли по лобовой броне, по орудию в башню и надели наушники с микрофонами. Под громкий рев двигателя широкие гусеницы в ночной тьме пробивали путь через лес к дороге. После развилки у мельницы неподалеку от Демница машин на дороге стало заметно меньше. Наша линия обороны на южном фланге русских танковых армий, рвавшихся к Берлину, была в каких-то десяти километрах к северу. У противотанковых заграждений на выезде из Демница возникла заминка. Водители машин и погонщики повозок лезли в драку друг с другом, чтобы проехать первыми. Дорога на Штайнхефель была совершенно пуста. Мы проехали замок, поместье, несколько домов для работников с фермы и в растерянности остановились у северной развилки на дороге в Хайнерсдорф. Даже наш проводник на батальонном «кюбельвагене» потерялся где-то в темноте. Едва мы выбрались наружу, чтобы в свете ручного фонарика свериться по карте, как появился Кальс, командир 1-й роты, возвращавшийся из Хайнерсдорфа, и направил нас к замку, где мы должны были ожидать дальнейших указаний. Когда танк остановился в сени каштанов, росших вдоль дороги к замку, и были выставлены часовые, было уже три часа утра. Мы наконец-то смогли улечься в танке и поспать до рассвета.

Едва проспав полчаса, мы были бесцеремонно разбужены. У танка стоял мотоциклист. Мы должны были немедленно явиться к командиру. Мы поднялись по широкой лестнице и спустились по коридорам и лестницам в каменный подвал, где в неровном свете свечей расположился наш штаб.

Внизу было ужасно холодно. Когда мы вошли, командир стоял, склонившись над картой. Он посмотрел на нас и жестом предложил взглянуть на карту, испещренную синими и красными стрелками. Поскольку русские атаковали на юг из районов Марксдорфа и Мюнхеберга через Хайнерсдорф и сплошной линии обороны больше не существовало, появления вражеских танков в городе можно было ожидать с минуты на минуту. Штабные танки и несколько «тигров» 3-й роты занимали огневые позиции в километре к юго-западу от Хайнерсдорфа. Некоторые позиции прошлой ночью пришлось оставить, когда были израсходованы все снаряды. Наш танк немедленно занял огневую позицию у северной окраины Штайнхефеля, в 500 метрах восточнее Темпельхофского леса.

Около шести утра туман начал рассеиваться. На дороге, шедшей в Хайнерсдорф, ревя двигателем, появился немецкий танк. Он остановился рядом с нами. Последовал приказ ротного: «Немедленно следуйте за ним на своей машине в направлении Хайнерсдорфа».

У дороги на Хайнерсдорф стояли два больших автобуса Берлинского управления транспорта. Один из них сгорел, другой уткнулся в кювет. Через полчаса мы достигли позиции, указанной Шройфом, и заняли место, указанное ожидавшим нас Родингером, в 300 метрах слева от дороги, между Темпельхофом и Хайнерсдорфом, развернувшись в направлении на Мюнхеберг. Справа от нас импровизированную линию обороны занимала рота фольксштурма в бурых мундирах, пробившаяся прошлой ночью под покровом темноты из-под Мюнхеберга через русские позиции. В основном это были пожилые мужчины. Они рыли окопы в сыром грунте рядом с нашей машиной. Необученные и плохо вооруженные, они должны были стать легкой добычей для русских. Незадолго до десяти часов мы получили приказ занять позицию на холме Хайнерсдорфской мельницы к юго-западу от деревни. У машины Хельвига было повреждено орудие, и его нужно было немедленно сменить. Сделав крюк в направлении тыла, мы выехали на дорогу, где увидели смеющегося и машущего нам руками Шройфа. Его танк, тяжело поврежденный и брошенный экипажем, стоял на обратном скате слева от дороги на окраине города, где ему удалось отбить все атаки. Мы медленно въехали на холм и явились к командиру для устного доклада. Мы просили его срочно доставить топливо, поскольку из-за постоянных отступлений каждой машине был необходим небольшой запас.

Мы заняли огневую позицию на обратном склоне холма, нависавшего над деревней, примерно в 200 метрах от Хайнерсдорфской мельницы. На востоке поле обзора простиралось на многие километры до самого Литценского леса. Справа были видны Марксдорф и Фалькенхаген, дальше на юге — Аренсдорф. С поросших лесом холмов на востоке двигался сплошной поток танковых колонн и конных артиллерийских упряжек русских дивизий. Рядом с ними мимо Хайнерсдорфа и через Мюнхеберг в сторону Берлина маршировали советские пехотные полки. У нас на глазах в сторону нашего тыла, на запад, шли целые дивизии Красной Армии. Это означало поражение. Что будет дальше?

Дальнейшие события легко было предсказать. Русские минометы и артиллерия переносили огонь все ближе к гребням холмов. Вражеские снаряды взмывали в небо, словно гигантские рыбы, опрокидывались и, падая на глинистую землю, рвались повсюду вокруг нас, взметая в воздух комья земли и черные столбы грязи. Земля кипела и тряслась, и казалось, что борта нашего танка тоже дрожат. Холмы были окутаны дымом. Вокруг нас потемнело. Обломки и осколки снарядов со свистом рикошетили и стучали по броне. Мы плотно закрыли все люки и отвели машину метров на сто вниз по склону, так как вокруг ничего не было видно. На вершине холма по-прежнему продолжали рваться снаряды. Обстрел продолжался больше получаса. Мы медленно вывели танк обратно на огневую позицию. В солнечном свете были отчетливо видны цели. Казалось, они находились на расстоянии вытянутой руки и выглядели очень заманчиво. Забыв о прошлом опыте, русские скапливались за деревянным сараем, а батареи стояли на открытых позициях.

И снова наши снаряды со свистом неслись в сторону вражеских войск среди горящих машин. С наших позиций было видно, как остановились наступавшие. Однако через несколько минут на высоты у Хайнерсдорфской мельницы снова обрушилась вражеская артиллерия. Вспышки взрывов плясали на склонах, словно блуждающие огоньки. Голубоватый пороховой дым медленно полз мимо мельницы в сторону дороги, где другие танки батальона вели тяжелую дуэль с советской противотанковой артиллерией.

В 2 часа дня командир передал по радио: «Прекратить бой. Всем явиться ко мне!» Штаб батальона приказал немедленно ввести наши танки в бой на западной окраине Штайнхефеля в направлении на Нойендорф. Мы проехали мимо заболоченных лугов и сухих полей к югу от Хайнерсдорфской мельницы и вышли к Штайнхефелю по дороге через Хазенвинкель.

Мы заняли позиции к западу от садов замка Штайнхефель, готовые отразить атаку русских танков со стороны Буххольца. Машина командира стояла на песке у дороги на Нойендорф. Дрожа от холода, мы стояли под брезентовым навесом и рассматривали в полевые бинокли лес, лежавший примерно в 1200 метрах от нас. Залитые дождем равнины перед нами были совершенно пусты. Людей не было видно. Мы снова напомнили командиру, что нужно срочно пополнить запасы топлива. Он пообещал, что бензин скоро подвезут.

Незадолго до 4 часов дня прибыл посыльный с КП батальона, который передал устный приказ немедленно двинуть «тигры» в Хазенфельде и приготовиться к отражению танковой атаки на этом направлении. У КП к нам присоединились машины Хельвига, Оберхубера, Кулемана и Мюнстера, прибывшие из ремонтной роты. Укрываясь за большими фермами, мы направились в сторону врага и заняли позиции южнее города и железнодорожной станции. Восточнее большой деревни вдоль холмов у Хайнерсдорфа и по широкой равнине до Аренсдорфа тянулись окопы нашей пехоты, занятые слабыми ротами фольксиггурма.

На востоке происходило то же, что и в утренние часы. Сильные танковые и пехотные соединения русских, шедшие со стороны Дольгелина, двигались маршем через леса у Литцена в направлении Хайнерсдорфа; танк за танком, за ними — пехота и повозки. Курт Ной и Оберхубер открыли огонь по колоннам противника, широко разбросанным по полю. Бурые массы устремились обратно в лес, на холмы и на укрепленные позиции перед холмами.

Наши фугасные снаряды летели один за другим, пронзая кирпичные и деревянные стены, рассеивая мощными взрывами русских солдат, искавших укрытия. Около 400 человек бросились обратно на холм вместе с лошадьми и телегами, преследуемые нашими снарядами. Как бы невероятно это ни звучало, но на весь участок фронта не осталось ни одной немецкой батареи. Артиллерия могла бы более эффективно бороться с натиском русских на Берлин.

Новый приказ: «Сбросить противника с высот у Хайнерсдорфской мельницы!» Пока наш взвод оставался в неполном составе, нам были приданы Кулеман и Оберхубер.

Оставив Оберхубера чуть позади, в резерве, мы с Кулеманом двинулись на утреннюю огневую позицию на холме к югу от Хайнерсдорфа. Наши снаряды внезапно обрушились на вражеские пушки, самоходные орудия, грузовики и телеги, скопившиеся в долине. Через несколько минут над разбитыми машинами заплясало пламя. С каждым выстрелом замешательство и хаос внизу лишь усиливались. Прибыл посыльный из нашей 3-й роты, машины которой стояли у дороги на Хайнерсдорф метрах в трехстах к северу от нас, и попросил срочно помочь отбуксировать подбитый «тигр», чтобы не пришлось его взрывать.

Одновременно мы получили по радио сообщение от командира, после которого о помощи не могло быть и речи. Всем танкам было приказано немедленно вернуться на позиции южнее Хазенфельде. Уже на подъезде к городку второе сообщение направило нас в Аренсдорф. До заката оставалось не более часа. Тяжелые танки на полной скорости неслись к ближайшей железнодорожной станции, двигаясь по следам впереди идущих танков. На участке, с которого мы отходили, образовалась дыра, но, даже оставаясь там, мы едва ли смогли бы предотвратить катастрофу. Переходя с одного участка на другой, мы израсходовали почти все топливо. Дело в том, что поредевшим порядкам наших измотанных пехотинцев поддержка требовалась на всех участках. Мы видели лишь лишенные эмоций лица; в глазах солдат не было ни проблеска надежды — ничего, кроме отчаяния. Времени для вопросов больше не было. Оставалось только сражаться.

Мы нагнали роту еще до въезда в город.

Пехотинцы боевой группы СС обороняли Аренсдорф от численно превосходящего противника. У них не оставалось уже ничего, кроме упорства, отваги и опыта. В деревне и за ее пределами стоял непрерывный гул рвущегося металла и грохот взрывов русских снарядов. Полковой адъютант ввел нас в курс дела, и заряжающие отправили в стволы противотанковые снаряды. Мы с шумом прошли через Аренсдорф мимо штаба полка. Поступили донесения о том, что русские танки уже вышли к окраине, поэтому мы закрылись в башне и боевом отделении. Наши танки двигались под дождем из деревянных балок, брусчатки и кусков бетона. Повернув налево, мы всем взводом (Оберхубер шел слева, а Хельвиг — справа) вломились в сады на северо-западной окраине деревни. Гусеницы наших танков размалывали в щепки деревья, стены и балки. Ной занял участок у дороги на Фалькенхаген в восточной части деревни. Нас обдала волна горячего воздуха. Артиллерия, минометы, танки — все адские машины буйствовали вокруг нас. Огненный вал надвигался на немецких солдат, скорчившихся в окопах, словно неподвижные и усохшие мумии. Он прокатился по немецким позициям, словно полчище демонов. Лязг гусениц, металлический гул русских танков постепенно приближался к деревне, и мы еще энергичнее стали пробивать тяжелыми танками стены и заборы, чтобы выйти на огневые позиции и отправить первые снаряды в черные туши вражеских танков. Вспышки мощных взрывов при свете уходящего дня казались нестерпимо яркими. Наши позиции окатывал настоящий душ из дизельного топлива; от взрывов в воздух взлетали целые башни; гусеницы с треском разматывались среди бушующего пламени. Мы уже давно перестали считать победы.

Захваченные врасплох, вражеские танки и самоходки начали отступать. Они отчаянно огрызались из-под толстых бронированных шкур, пока не гибли от прямого попадания.

Но и на нашей позиции на окраине деревни разверзся ад. Русские противотанковые пушки, танки и артиллерия обнаружили противника, и мы испытали новый, ни с чем не сравнимый ужас. Все вокруг замерло. Мы затаили дыхание.

Русские начали поспешно посылать снаряд за снарядом через пылающее поле в руины домов и стоящие рядом с ними немецкие танки. Но к встрече с этими танками, отважившимися остановить наступление Сталина так близко от цели и поджечь так много боевых машин, русские не были готовы!

Мы без остановки вколачивали один снаряд за другим в позиции противника. Один раз мы получили мощный удар в толстую лобовую броню. Внутреннее пространство боевой машины осветила слабая вспышка; нас немного помотало по боевому отделению. Сверху на башню с грохотом посыпались обломки стены. Мы вели безжалостное танковое сражение, которое требовало от нас всех знаний и инстинктов.

На расстоянии 800 метров один из наших снарядов поразил черный корпус вражеского танка, и через несколько секунд тот был охвачен пламенем. Мы насчитали одиннадцать пылающих факелов вражеских машин.

Когда на равнину опустилась ночь, наши топливные баки почти опустели, и это сильно нас беспокоило. Мы удержали оборону, но надолго ли? Мы потеряли, наверное, половину боевой группы. Среди развалин города еще пылали танки.

Из полуразрушенных траншей в деревню потянулась группа окровавленных людей. Машина Оберхубера прикрывала участок справа от нас. На несколько минут в нашем секторе обороны наступила тишина — заметное затишье перед бурей, которую стоило ожидать с минуты на минуту. Над русскими позициями, охватывавшими нас кольцом, повсюду взвивались в небо сигнальные ракеты. Эти звезды, ярко вспыхивавшие в небе, были для нас знаком возобновления наступления на отчаянно оборонявшийся Аренсдорф.

Новые и новые залпы с ревом проносились в воздухе, и среди руин, на улицах и в окопах гремели мощные взрывы снарядов. Бесконечный вихрь стали и железа терзал твердую землю. Перед натиском этой невидимой силы хотелось закричать. Каждый из нас внутренне содрогался, и дело было не в том, что дрожала земля. Нет, это сама смерть держала нас за глотку, тряся нас изо всех сил. Мы хотели выбраться из этого ада! Никто больше не проронил ни слова — мы слушали, что происходит снаружи, сквозь закрытые люки. Наша антенна, поврежденная осколком, склонилась к земле. Взрывы крупнокалиберных снарядов прогоняли через боевое отделение волны горячего воздуха.

Если бы нам пришлось уходить, перспективы были далеко не радужные — на остатках топлива мы могли пройти не больше километра. Нужно было добыть топливо, иначе все пропало. Только после нескольких настойчивых попыток удалось восстановить радиосвязь с машиной командира. Мы сообщили о своем положении и попросили немедленно доставить топливо. Мы приказали всем танкам открыть огонь из пушек и пулеметов по местности перед нашими позициями, где русские уже подошли слишком близко. Трассирующие очереди жемчужными нитями полосовали предполье, перехлестываясь с пулеметными очередями других танков. Фугасные снаряды вырывались из ствола, оставляя за собой длинный огненный хвост, и уносились в темноту. Вражеские снаряды проносились прямо над нашими головами. Немецкие позиции на окраине деревни безмолвствовали. Из окопов никто не стрелял. Неужели они все погибли или погребены заживо?

Под непрекращающимся градом снарядов экипажи стали нервничать. Они все чаще стали выходить на связь по радио. Кроме того, нас продолжало беспокоить отсутствие топлива. Хельвиг доложил о повреждении орудия и самостоятельно вернулся к КП полка. Экипаж Кулемана и вовсе перестал выходить на связь. Что же случилось там, на правом фланге?

Со страшным ревом снаряды проносились над нашими головами. Сорок орудий, сосредоточенных на востоке, били по деревне крупнокалиберными снарядами, оставлявшими за собой след, подобный хвосту кометы.

Рядом с нашей машиной пехотинец полз в деревню через воронки и развалины обратно. Высунувшись из башни, мы крикнули ему: «Кто остался на передовой? Почему вы больше не стреляете?» Наши вопросы сыпались один за другим. Он на мгновение остановился, перевел дух и, морщась от боли, крикнул в ответ: «Траншеи разрушены! Кроме убитых и раненых, там никого не осталось!» Он пополз дальше через сад. Итак, мы остались одни. Страдания тех, кто был впереди нас, уже закончились. Срочно доложив обстановку в штаб полка, я запросил пехотное прикрытие. Танкистам было не под силу разглядеть в темноте вражескую пехоту, поэтому мы приказали остальным боевым машинам открыть огонь из всех стволов. Потом мы получили попадание, которое вывело из строя наш башенный пулемет. Красные трассеры неслись над открытым полем. Огонь артиллерии по деревне полностью прекратился.

На левом фланге обороны деревни рвались ручные гранаты, шел ближний бой. В каких-то 100 метрах от нас русские пулеметы вели методичный огонь по нашим траншеям; в ночном воздухе жужжали рикошетящие пули. По-

11* 323 том раздался животный рев приближающейся волны: «Ура! Ура!» Они уже близко! Мы приготовили ручные гранаты и автоматы. Шум пехотного боя в деревне становился все громче. Мы передали по радио, что вот-вот следует ожидать, что русские атакуют наши танки. Кулеман сообщил, что его машина тяжело повреждена огнем противотанковой артиллерии. Его радист, рослый блондин родом из Мем- мингена, был убит, остальные — ранены. Экипаж покинул танк и вернулся на КП полка. Танк попал в руки наступавших русских. Мы открыли люки и приготовили автоматы, осветительные ракеты и ручные гранаты, разложив их на крыше башни и приготовившись к любому развитию событий. Сдвинув наушники, мы вслушивались в звуки, доносившиеся из гнетущей темноты. Оберхубер доложил, что первые русские ворвались в деревню среди развалин домов. Самое время было отойти к центру деревни, пока танк не взорвали. Мы тут же связались по радио с машиной командира и запросили немедленных указаний. Оберхубер получил приказ отойти за противотанковое заграждение.

Наш радист бил в темноту короткими пулеметными очередями. Слева и справа мы заметили движущиеся фигуры, скрывшиеся в темноте после короткой автоматной очереди. Русские обошли наш танк, ничего не предпринимая. Их крики постепенно затихали в деревне позади нас. Далеко высовываясь из башни, мы с недоверием вслушивались в затихающие крики. Неужели они о нас забыли? В темноте мы были беспомощны.

Наконец, после долгих минут томительного ожидания, мы получили приказ: «Отойти и вместе с остальными танками прибыть к КП полка!»

Значит, постепенный отход. Проходя по улицам деревни, мы передали приказ остальным, но получение подтвердили лишь Оберхубер и Мюнстер.

«Заводи мотор! Задний ход!» Механик-водитель нажал на кнопку зажигания. Дико ревя двигателем, танк выкатился из сада. Вдруг мотор заглох. Еще несколько оборотов, но двигатель не завелся.

Сомнений не оставалось — топливные баки совсем опустели в миг величайшего напряжения, когда решался вопрос жизни и смерти! Пока наводчик отправился на полковой

КП, чтобы раздобыть несколько литров бензина, мы отправили сигнал бедствия по радио, прося кого-нибудь помочь нам. Оберхубер доложил, что уже находится у заграждения. Мы легли на корме танка, держа пистолеты в правой руке, и отвинтили крышку топливного бака, готовясь принять горючее. Время тянулось мучительно медленно. Он успеет добраться или уже слишком поздно? Это означало бы страшный конец для нас всех.

Шатаясь под тяжестью груза, из темноты появился наш заряжающий. Он забросил на корму танка две двадцатилитровых канистры. Бензин с журчанием потек в пустые баки. Тем временем заряжающий громко доложил, что русские уже пробились в северную часть деревни и практически отрезали путь к отступлению. Всем рассеянным подразделениям полка и раненым было приказано двигаться к КП полка к востоку от станции. Топливо нам досталось от Родингера, уехавшего на своем «Фольксвагене» всего за полчаса до этого. Других запасов горючего не было. Но теперь наш двигатель вновь затянул свою песню. Двигаясь задним ходом по улице, шедшей параллельно главной, мы вышли к центру деревни и пробрались через воронки и развалины к КП.

«Немедленно собраться у развилки перед командным пунктом! Внимание! Деревня занята русскими!» Наш радист вызвал все экипажи. Большой фермерский дом у развилки, в котором располагался наш КП, был тускло освещен пламенем бушевавших вокруг пожаров. Возле стен и в канавах лежали последние раненые пехотинцы, сумевшие живьем выбраться из ада. Во дворе рядом с танком командира в ожидании отступления стояли десятка два «Фольксвагенов» и амфибий. Оберхубера все еще не было. Остальные танки занимали позиции вдоль главной улицы деревни. Наш командир вышел из танка и отправился с докладом к командиру полка на КП, располагавшийся в погребе. Вокруг командира полка стояли офицеры, судя по всему, ожидавшие доклада. Пока снаружи догорали последние схватки, командиры рот и офицеры нервно курили.

Каждые несколько секунд по погребу разносилось эхо мощных взрывов. Этот звук задавал ритм всей нашей дальнейшей жизни.

На вопрос, что будет дальше, командир лишь пожал плечами. Если не раздобыть еще несколько канистр бензина, танк придется взорвать метров через пятьсот. По приказу командира адъютант Вилли Винкельман вышел вместе с нами во двор и приказал всем водителям немедленно передать нам все канистры с бензином.

Потом мы с Родингером, волоча канистры за собой, ползком двинулись через простреливаемый участок дороги к нашему танку. Хотя мы и были уверены, что приказ не будет выполнен, Оберхубер получил указание вернуться на старую позицию и любым способом уничтожить машину Кулемана. Но для этого было уже слишком поздно.

Нам было совершенно ясно, что придется идти на прорыв на своем танке, даже если ради этого и нужно будет взять всю ответственность на себя.

Перевалило за полночь. На востоке и севере красными огнями догорали последние костры домов и немецких танков. На фоне пожаров длинными колоннами нестройно маршировали русские пехотинцы и снова исчезали в темноте. Нас заботило только одно — как выбраться из окружения. Оберхубер вернулся, потому что улица, на которой стояла машина Кулемана, уже кишела русскими. Со стороны Фалькенхагена доносился рев и лязг русских танков, двигавшихся в нашем направлении. Ночной ветер доносил

шум с такой силой, будто они были всего в 100 метрах. Вдруг в северной части деревни снова залаял русский пулемет. Вдоль дорожки засвистели светящиеся красным пули, рикошетом отскакивая от стен и камней. С хриплыми криками русские двинулись через дома. Мы ничего не могли поделать — нужно было беречь боеприпасы. Мы уже расстреляли весь боекомплект к пулеметам, а фугасные снаряды мы были готовы расходовать только по явным целям. По другую сторону от развалин, где вечером шел бой, в небо снова взмыли огненные кометы русских реактивных снарядов. Мы тут же бросились к стене и вжались в землю, царапая ее ногтями и стараясь не сбить дыхание, а вокруг нас повсюду начали вырастать грибы дыма и грязи. Вокруг нас содрогнулся весь мир; в нависшей вдруг тишине на твердую землю посыпались камни и комья земли. Русские установили это мерзкое оружие на танки и теперь под покровом темноты подтащили его к окраине деревни.

Наконец офицеры вышли из освещенного КП во двор. Нужно было выступать. Боевая группа, во главе которой двигался наш «тигр», должна была пройти вдоль насыпи слева от железной дороги в сторону Вильмерсдорфа. Открывать огонь нам было разрешено лишь в крайнем случае. Раненые и отставшие от своих частей солдаты вышли во двор и залезли на танки. Это были остатки немецких войск, оборонявшихся на передовой.

Мы заняли позицию во главе клина, которому предстояло этой ночью идти на прорыв. За нами двигались три разведывательные бронемашины и длинная колонна амфибий. Остальные наши «тигры» снова заняли место в хвосте колонны. Наш путь пролегал через поваленные деревья, разрушенные стены (пришлось проехаться даже по сараю) и дальше по открытой местности восточнее железной дороги.

Потом наша колонна укрылась в лесу. После нечеловеческого напряжения и концентрации расслабляющее чувство вновь обретенной свободы и безопасности привело к внезапному упадку сил. Мы готовы были уснуть хоть стоя. Во время длительного привала на окраине Вильмерсдорфа Родингер раздал экипажам суточный паек. Он состоял из печенья, шоколада, холодной еды и шнапса. Когда колонна остановилась на главной улице деревни, было 3 часа утра 23 апреля. Всех цехотинцев, приехавших с нами, собрали и поставили на вновь построенные и укрепленные позиции. Бедолаги!

После последнего большого совещания о положении на фронтах в берлинской Ставке фюрера с участием государственных, партийных и военных руководителей Гитлер впервые признал поражение. Русские снаряды уже рвались на улицах Берлина, а в это время генерал-фельдмаршал Кессельринг был назначен Верховным главнокомандующим и ответственным за государственные дела в южной части рейха. Гросс-адмирал Дёниц получил такие же полномочия в отношении северной части Германии. Гитлер пожелал остаться в Берлине. Лишь немногие знали, в каком положении была наша страна в тот момент.

Сообщения о быстром ухудшении нашего положения распространились по лесам и отступающим колоннам, словно лесной пожар.

Наша 9-я армия под командованием генерала Буссе снова срочно запросила по радио разрешение Ставки фюрера отступить на северо-запад, к Берлину. Армия уже несколько дней была окружена русскими и лишилась снабжения. Она подвергалась ожесточенным ударам с тыла и находилась под угрозой полного уничтожения.

Однако Гитлер вторично отклонил просьбу командующего армией. Боевой дух упал до нуля. Повсюду наблюдались одни и те же картины. Многие пожилые бойцы фольксштурма, плохо вооруженные, необученные и плохо экипированные, убежденные в бессмысленности дальнейшей борьбы, покидали позиции, не дожидаясь даже слабых атак противника, и возвращались в погреба своих домов, к женам и детям. В то же время молодежь из гитлерюгенда, ребята четырнадцати, пятнадцати, шестнадцати лет, сражались повсюду с тем же безрассудством, что и лучшие из немецких солдат в самых дерзких сражениях этой войны. Мобильные группы истребителей танков вместе с отважными солдатами добились огромных успехов, выследив и уничтожив немало прорвавшихся русских танков. Многие из этих смелых ребят в боях за родину проявили настоящий героизм. Регулярные войска, хоть их и осталось совсем немного, тоже продолжали храбро сражаться, но страдали от недостатка оружия и боеприпасов. Но хуже всего была нехватка боеспособных солдат на оборонительных позициях, становившаяся с каждым часом все более ощутимой. Абсурдные и противоречивые приказы вносили сумятицу в действия отдельных частей вплоть до уровня роты. Лишь немногим из нас удалось в эту ночь отдохнуть. Сигналы тревоги постоянно сдергивали солдат, находившихся в лесу, с места.

Рано утром 24 или 25 апреля — мы и сами точно не знали, поскольку понятие календарного дня, да и само понятие времени, утратило для нас всякое значение — мы лишь слышали вдалеке гул фронта. В этот день лавина русских продолжала движение к сердцу Германии.

Давно потерявшая связь с соседними корпусами, наша армия оказалась глубоко в тылу русских и подвергалась атакам со всех сторон. Оборонительные бои шли с все большим ожесточением. Командир сформировал из всех оставшихся боеспособных танков отдельную боевую группу под командованием Клуста и приказал двигаться на север от Прироса для усиления обороны на этом участке. Пять машин немедленно выступили по дороге на Шторков, шедшей через Прирос. Потом мы свернули налево, в редкий сосновый бор, и устроили замаскированные огневые позиции на краю болота. Из донесений, полученных по радио, следовало, что русские танки, атакуя с севера, ворвались в Вольциг и угрожали с тыла нашим танкам на позициях у Шторкова. По данным разведки и наших солдат, противник располагал мощными танковыми силами, штурмовыми орудиями и противотанковой артиллерией. Кроме того, для нас положение усугублялось сильно пересеченной местностью, постепенно поднимавшейся к городу, занятому противником.

Наши танки немедленно были переброшены на другую сторону моста у Прироса. Утром саперы подготовили мост к взрыву, чтобы уничтожить его при появлении русских танков. Наша пехота сообщила, что русские ганки приближаются с севера, со стороны Вольцига, вдоль реки Даме.

По дороге на запад двигались наши немногочисленные солдаты. В ожидании противника мы заняли позиции на восточном берегу, на краю деревни.

В прихожих и погребах домов было множество отчаявшихся женщин, невинных детей, стариков и угрюмых солдат, ожидавших неминуемого прихода русской пехоты. Ужасный бесконечный поток беженцев с востока уже пронесся через деревню, передавая рассказы о бесчинствах против беззащитных немецких женщин, об убийствах, грабежах, мародерстве и насилии. По мере отступления немецких войск города переполнялись страданиями и страшными лишениями. Люди не просили нас держать оборону. Поражение и развал немецкой армии стали неизбежными и очевидными. Но в их унылом взгляде читался лишь один вопрос: какие еще ужасы принесут ближайшие часы?

Потом наши солдаты сообщили, что русские переправляются через северный рукав реки на западный берег на обнаруженных ими лодках. Мы выехали на середину моста и стали ворочать башней над его перилами, посылая фугас — ные снаряды один за другим в гущу лодок. Взрывы взметали высоко в воздух столбы воды. Наш мост сотрясался при каждом выстреле. Две лодки утонули, остальные укрылись в ветвях ив, росших вдоль берега.

Нужно было возвращаться. В любой момент русские танки могли выскочить из леса на открытое пространство и открыть огонь по нашему «тигру», стоявшему на высоком деревянном мосту.

Съезжая с моста, мы получили по радио приказ отойти с восточного берега. Все танки необходимо было немедленно переправить на другой берег и сосредоточить чуть южнее, в лесу. Согласно приказу по армии, отданному накануне, всем частям предписывалось уничтожить все транспортные средства независимо от их груза или назначения, кроме боевых машин. Причиной для такого приказа было отсутствие запасов топлива. Единственными исключениями из этого перечня были полевые кухни и санитарные машины — они были незаменимы. Было приказано перед уничтожением сливать из баков машин все топливо для передачи танкистам.

Дорога выглядела заброшенной и пустынной. Массы войск, прошедшие вдоль дороги на запад, уже укрылись в лесах под Цоссеном и Кёнигсвустерхаузеном. Дорога сама стала полем боя.

Непрерывные атаки русской пехоты и танков все туже стягивали кольцо окружения. На востоке, западе и юге наши солдаты поспешно отступали на предполагаемые но- ^ вые рубежи обороны. Полное уничтожение нашей дивизии было вопросом нескольких дней. Конец был неизбежен, как наступление ночи после дня.

Хотя основные силы нашей 9-й армии удерживали рубеж обороны по Одеру в районе Франкфурта, несмотря на то что русские продвинулись больше чем на сто километров в наш тыл, Гитлер отказался от мысли отвести армию в Берлин для защиты столицы рейха. А потом наступил дефицит топлива и практически всего, в чем мы нуждались.

Наконец Клуст приказал по радио немедленно перебросить наши танки в леса, лежавшие между Приросом и Меркиш-Буххольцем. Когда взревели двигатели и колонна танков двинулась от дороги к центру леса, раздался всеобщий вздох облегчения.

Наш механик-водитель как обычно переключал передачи, чтобы нагнать идущий впереди танк. Вдруг в коробке передач что-то стукнуло, и мы остановились. Повреждение трансмиссии! Мы смогли продолжить движение в аварийном режиме — на передачах с первой по четвертую — со скоростью пешехода, но мы хотя бы сохранили подвижность.

Возле каменного моста через реку Зеенге, почти полностью разрушенного ударами с воздуха, мы выехали на асфальтированную дорогу на Меркиш-Буххольц, но через два километра снова покинули ее, свернув на лесную просеку.

Проезжая лесок за леском, мы выспрашивали дорогу к расположению нашего батальона. Как только мы его нашли, ремонтная бригада нашей роты занялась поврежденной трансмиссией. Мы ужасно устали, но не могли сомкнуть глаз. Дело было не только в стуке молотков в передней части корпуса между местами механика-водителя и радиста. Нас терзало горе от осознания всего происходившего вокруг. К счастью, нас связывали неразрывные узы товарищества, закаленные боями и нуждой, узы душевной гармонии.

Гитлер назначил на 25 апреля атаку армии Венка, которая должна была, сосредоточившись на восточном берегу Эльбы южнее Магдебурга, нанести удар на Потсдам и прорвать окружение Берлина. 27 апреля немецкие войска снова прорвались через кольцо русских войск, наступавших с юга на район западнее Берлина.

Но эта атака немцев захлебнулась после соединения с корпусом Реймана. Из девяти дивизий 12-й армии шесть существовали только на бумаге. Было развернуто всего три дивизии (один корпус), да и те были плохо оснащены и вооружены. По радиосообщению, полученному 25 апреля, фронт севернее Берлина и южнее Штеттина, на участке 3-й армии, фактически рухнул. Попытка деблокирующего удара силами армии генерала фон Мантейфеля из района Ораниенбурга также провалилась после первоначального успеха, когда войска под командованием генерала СС Штайнера вклинились на два километра.

Тем временем Мюнстер, Хельвиг и Малер, машины которых пришли вместе с нами, заправили танки и приготовились к бою. Запасов топлива, привезенного в бочках, не хватало даже на заправку одной машины, и пополнения их ожидать не приходилось. Что будет дальше? Ночью наши эвакуационные группы оттащили в тыл поврежденные машины. Те из них, которые невозможно было исправить, были взорваны. Командирская машина Шмидта уже была взорвана накануне вечером при отступлении из Шторкова. Мы больше не могли скрывать нервного напряжения перед лицом неопределенности, угрожавшей гибелью.

Тем временем остатки роты собрались на просеке. Товарищи, объединенные общим отчаянием и опытом совместных боев, залезли на небольшой тягач и полевую кухню. Для многих из нас это прощание стало прощанием навсегда. Мы могли лишь с печалью и беспокойством ожидать завершения авантюры, в ходе которой мы должны были преодолеть 100 километров по тылам русской армии. Первым пришел рядовой из танковой дивизии. За ним — Кулеман. Они хотели ехать вместе с нами в боевом отделении. Поэтому они забрались под орудие. Затем разверзся ад. На сосредоточившиеся в лесу машины и солдат обрушился беспокоящий огонь русских минометов. Мы переключили радиостанцию на прием. Наверное, где-то около 7 часов утра посыльный вызвал командиров танков к машине командира. Переждав несколько взрывов, мы бегом бросились к танку Ноя. Пришлось подождать Кунке, который выскочил из люка заряжающего на несколько минут позже. Потом мы собрались вокруг затвора орудия, изучая расстеленную карту, освещенную лампой в потолке башни.

После отданного 27 апреля запоздалого приказа нашей армии прорываться к армии Венка все окруженные получили указание в ту же ночь, обходя Берлин с юга, прорываться в Бранденбург.

Группа, во главе которой двигались наши танки, должна была пройти правее Меркиш-Буххольца напрямик через леса в сторону Хальбе. Дойдя до Хальбе, мы должны были двинуться вдоль шоссе Берлин — Котбус и прорываться в направлении между Барутом и Цоссеном, укрываясь в обширных лесах, пока не соединимся с армией Венка, растянувшейся от Потсдама до Магдебурга. На исходные позиции надлежало выйти не позднее чем через пятнадцать минут. На часах было 6.50 утра.

Поддержку роте должны были оказывать пехотинцы курсантского полка дивизии «Курмарк», посаженные на броню. Атакующей колонне не разрешалось останавливаться ни в коем случае. Любое сопротивление необходимо было сломить всеми доступными средствами. Нужно было обеспечить непрерывность наступления. Наш взвод шел головным. Мы все прекрасно понимали сложность поставленной задачи: головному взводу предстояло прорвать позиции русских, столкнувшись с численно превосходящим, подготовленным и сосредоточенным противником, стоящим в обороне. Никогда раньше на долю танкистов не выпадало подобных заданий. Никогда еще за прошедшие годы войны жизни тысяч солдат и мирных жителей не зависели от такой маленькой горстки танков!

Едва мы спрыгнули с танка Ноя, как среди головных танков разорвалось несколько снарядов. Мы в нескольких словах описали остальным командирам сложившуюся ситуацию, потребовав от них максимальной бдительности и умения во что бы то ни стало удержаться за танком, идущим впереди. Прочие указания должны были передаваться по радио.

Мы услышали топот тысяч сапог за спиной. Солдаты двигались через лес на исходные позиции. Мы быстро надели наушники и микрофоны. Механик-водитель запустил двигатель. Плавно раскачиваясь, танк двинулся вперед. По лесу эхом разносился шум танковых двигателей. Новые тысячи солдат постепенно вытекали потоком из леса, окружая наши машины. Были отданы последние приказы. Генералы и полковники пытались привести в порядок построенные в колонны дивизии. Молодые унтер-офицеры дивизии «Курмарк», вместе с которыми мы вели бои на Одере 16 апреля, группами забирались на наши танки. Все разговоры крутились вокруг предстоящего прорыва. Сумеем ли мы прорваться и каким образом?

Незадолго до 11 утра 27 апреля мы получили приказ явиться к командиру, который рассказал нам об участке фронта вдоль дороги. Исключительно важно было удержать до вечера опушку леса (в основном силами пехоты). Ожидалось, что противник может бросить в бой танки. Мы договорились об используемых радиочастотах. Мы должны были остаться со 2-м взводом в качестве резерва. Шедшим впереди 1-м взводом командовал Кунке. Мы вернулись к танкам и отвели их с дороги в лес. Метрах в ста дальше в глубь букового леса в окопах за дорогой, асфальтовое покрытие которой виднелось за прогалинами и кустами, нас ждали русские. Прошло, наверное, минут десять, и наш танк получил сильный удар. Я спрятался в командирской башенке. В следующие несколько минут, сотрясая нашу машину, на землю один за другим обрушились несколько залпов.

Мы захлопнули крышки люков. Вокруг все грохотало и гремело. Несколько минут земля на просеке буквально кипела и сотрясалась. В небо взлетали черные столбы грязи и дыма. Мы прижимались к смотровым щелям, ведя наблюдение со всех сторон. Земля под нами дрожала, и танк — вместе с ней. Снаружи в танк проникал едкий запах серы.

Кажется, это было 28 апреля. Вскоре после 3 часов ночи бойцы роты СС сосредоточились за боевыми машинами для контратаки. С криками «ура» они бросились в лес, увлекая за собой отставших и усомнившихся в собственной храбрости.

Перед атакующими плясали голубоватые облачка дыма от ручных гранат. Затем крики наступающих утонули в стаккато пулеметных очередей. Вскоре многие, пошатываясь или ползком, вернулись обратно. Большинство из них были ранены, и их поддерживала лишь надежда на чью-нибудь помощь. Врачи и санитары работали без передышки, собирая расколотые кости, накладывая повязки, оперируя и успокаивая раненых. Но что будет с теми тяжелоранеными, которые остались там, впереди? Сама мысль об этом была невыносимой.

В 6 вечера Родингер принес горячую пищу и сказал, что ночью мы выступаем. Мы снова утолили голод сладким рисовым пудингом. Несколько торопливых затяжек сигаретой. Двигатели гудели на холостом ходу, полные силы. До начала атаки оставалось всего несколько секунд.

Командир приказал построиться. Настало время атаки, которая должна была решить судьбу тысяч немцев.

Мы двинулись вперед. Наш медлительный гигант с ревом выбрался на дорогу, на мгновение замер, а потом, ведя огонь из пулеметов, устремился в лес на другой стороне. Глубокое отчаяние перед лицом неминуемой гибели сменилось ревом облегчения, вырвавшимся из тысяч глоток. Солдаты бросились вперед, плечом к плечу, шеренга за шеренгой, в сторону русских позиций. Все, что оказывало сопротивление, безжалостно уничтожалось, втаптывалось в грязь и сметалось с дороги.

Снова смертельно раненные солдаты поднимали головы с пропитанной кровью земли, смотрели на нас тускнеющим взглядом и поворачивались лицом к небу, наполнявшемуся дымом и пылью, летевшей из-под наших гусениц. Мы были полны решимости прорваться, и оборона русских развалилась.

Словно поток из пробитой плотины, десятки тысяч человек рвались вперед следом за всесокрушающей силой наших танков, обгоняя нас и расширяя фронт до нескольких сотен метров. Бесконечный поток устремился к Хальбе.

9-я армия в окружении под Хальбе

Обороняющийся противник всегда сосредотачивал огонь на танках. Машины, на которых везли раненых, должны были следовать в колонне. Рядом с нами, среди обломков сгоревших грузовиков и тягачей, двигались вперед, толкая друг друга, массы солдат. Все столпились на такой маленькой площади — это безумие! Они все хотели идти следом за танками, словно стальные громады могли обеспечить им безопасность и укрытие. У самого железнодорожного переезда, чуть справа, была лесопилка, где дивизии смогли сосредоточиться за время долгого привала. В маленьком городке стояла пугающая тишина. У нас практически не было времени осмотреть его — так много нужно было уточнить, обсудить и подготовить. Наступила ночь, и в темноте ярче засверкали огни. Не последовало ни единого выстрела.

Высланные вперед разведчики сообщили, что в 300 метрах, между домами у выезда с шоссе на запад, противник установил заграждение и рубеж противотанковой обороны. Генерал приказал немедленно атаковать город. Наш танк двинулся вперед. Танк командира шел за нами на некотором расстоянии, за ним приближались остальные машины.

Мы остановились метрах в тридцати от баррикады и запросили поддержку пехоты — на узкой, обсаженной деревьями дороге мы не могли объехать или обстрелять препятствие. Вести огонь мог только головной танк. На узком участке началась отчаянная схватка за каждый дом, за каждый двор, за каждую канаву! Дорога была усыпана убитыми и ранеными солдатами. Между танками сновали грузовики и тягачи, груженные ранеными. Дома запылали. Алые языки пламени мелькали над крышами, в окнах. В темноте эхом разносился громкий грохот взрывов. Огонь русских с каждой минутой усиливался. Особенно страшны были минометы. Из перемолотых груд раненых, покрывавших проезжую часть и тротуары, доносились громкие просьбы о помощи.

Фосфорные снаряды рвались, разбрасывая белые искры; по нам открыли огонь вражеские танки. Положение становилось угрожающим! Различить вспышки выстрелов вражеских орудий было очень трудно, а темные силуэты наших танков были прекрасно видны на фоне горящих домов. Уйти назад или вправо мы не могли. Генеральский «кю- бельваген», стоявший рядом с нами, уехал. Танки стояли колонной друг за другом. И тут мы получили прямое попадание. Ослепительная белая вспышка — и через несколько секунд машина была охвачена ярким пламенем. Услышав крик Отта в переговорное устройство «Машина горит!», мы поспешили распахнуть люки, вывалились из люков и грохнулись на твердое дорожное покрытие. Отт выпал на металлическое крыло, защищавшее гусеницы, и ушиб ребра. Мы отскочили от танка, бросились бежать по улице и снова обернулись. И тут мы поняли, что произошло. Посреди кучи поваленных телеграфных столбов, сорванных вывесок и обломанных ветвей стояла темная махина нашего танка, освещенная пламенем. Тогда мы поняли, что, наверное, в нас попал зажигательный снаряд. Мы снова друг за другом забрались в танк и заняли места в боевом отделении. Посреди окружавшей нас неразберихи механик-водитель со стоном возился с рулевым управлением, опасаясь, что не сможет снова управлять машиной. Но он должен был справиться — просто обязан! Мы умоляли его, мы требовали от него не прекращать усилий. Только от него зависела судьба машины и экипажа. Наши спешно передаваемые доклады перебило другое сообщение.

Кунке перестал отвечать. Что случилось? Командир в последний момент приказал немедленно отвести машины к перекрестку. Прорваться здесь оказалось невозможно, и оставалось только попытаться выбраться из ловушки с наименьшими потерями.

Разворачиваясь, мы увидели танк Кунке, подожженный противотанковым снарядом. «Тигр», подтянувшийся к нашей позиции (из-за темноты мы не могли разглядеть, была ли это машина из нашего взвода), собрался было отойти задним ходом по тротуару, но зацепился гусеницами за тяжелый грузовик. Капот машины быстро оказался под кормой танка. Раскаленные газы из выхлопных труб танка подожгли топливные баки грузовика. Грузовик и танк были мгновенно охвачены морем огня. Тяжелораненые, ехавшие на корме танка, и экипаж машины живыми факелами рассыпались по улице, громко крича от боли. Кто позаботится о них? Нам всем нужно было заботиться о себе самим. Мы немедленно пустились в путь — пламя с горящего танка грозило перекинуться на нашу машину. Танк Кунке взорвался с яркой вспышкой. Череда внутренних взрывов разметала по улице боеприпасы, сложенные в танке. Улица позади нас была уже очищена. Ослепленные яркими огнями, мы медленно повели танк в спасительное укрытие в тени деревьев. Гусеницы танка, наверное, уже в десятый раз перемалывали тела убитых, лежавшие на улице. На несколько минут на середину улицы обрушился огонь противотанковых орудий с баррикады.

Мы развернули танк на месте на 180 градусов и двинулись по улице. В эти тревожные секунды экипаж охватило чувство страха, от которого мурашки побежали по коже. В любой момент противотанковый снаряд мог угодить в корму машины, и мы прекрасно понимали, что он легко пробьет относительно тонкую броню. Наконец, мы свернули на боковую улицу и возблагодарили судьбу, позволившую нам пережить тяжелый бой.

Наш маршрут проходил как раз через центральную улицу, где нас ждал Кунке. Он торопливо доложил о потере танка. Мы двинулись дальше из города в Леса, куда до нас ушли танки и тысячи немецких солдат. Сначала мы были головными. Теперь мы покидали улицу одними из последних.

Мы изо всех сил старались не потерять из вида колонну, которая повернула на юг, а затем под прикрытием леса — на запад. На пути из города мы видели лишь несколько домов. Улицы городка стали настоящими дорогами смерти, где полегло, как было позднее подсчитано, четыре или пять тысяч солдат.

Сотни солдат шагали по одному и группами вдоль дороги, показывая путь к оврагу на краю леса, который подвергался мощному обстрелу русских.

Все пытались укрыться за медленно двигавшимися боевыми машинами. Впереди, где снова во главе колонны шла 1-я рота, движение застопорилось, и снова пехота понесла огромные потери от огня русских пулеметов. Нам снова приходилось бросать раненых на месте. Всех, кто еще мог передвигаться пешком или ползком, многотысячный поток всю ночь нес на руках на запад.

Этой ужасной ночи, казалось, не было конца. Танк Хар- ландера был подбит группами истребителей танков. Командир погиб, но остальному экипажу удалось покинуть машину. Лэбе забрался в наш танк, временно сменив совершенно выбившегося из сил заряжающего.

Незадолго до рассвета голова колонны, состоявшая из пяти танков, напоролась прямо на позиции русской батареи, и снаряды ее орудий, поставленных на прямую наводку, стали рваться среди деревьев и о броню танков. Во второй или третий раз раненые, ехавшие на броне танков, получили новые ранения от осыпавшего их града осколков. Поскольку каждый из командиров стремился побыстрее проехать мимо батареи, но головные машины по неизвестной причине остановились, следовавшие за ними машины снова сбились в кучу. Разглядеть отдельные орудия противника в просеке слева от дороги было почти невозможно. После каждого выстрела лишь на секунду была заметна яркая вспышка.

Но мы все быстро успокоились. Башня немедленно развернулась влево, и, пока заряжающий досылал в ствол фугасный снаряд, наводчик направил орудие на огневые позиции. Снаряды один за другим, вылетев из ствола нашего орудия, рвались на позициях противника. Вверх взмыли красные и белые ракеты, на несколько секунд ярко осветив- шиє местность. Этих секунд оказалось достаточно, чтобы некоторые экипажи разглядели противника. Пулемет радиста и спаренный пулемет обрушили очереди трассирующих пуль на врага, который через несколько минут прекратил огонь, и наша колонна двинулась дальше.

Метров через двести танки снова остановились. На этот раз из уст в уста передавалось радостное известие. Прямо перед нами было шоссе Берлин — Котбус, наша первая цель, на пути к которой пришлось принести столько жертв. На востоке медленно разгоралась заря нового дня. Чтобы найти наиболее удобные места для переправы через реку, вперед были направлены разведчики. Когда бледный утренний свет коснулся кончиков деревьев, широкие луга все еще были покрыты туманом, который мог таить множество неприятных сюрпризов. От головных дозоров поступило сообщение, что мост свободен и подготовлен к переправе. Пока ночь уступала место дню, наши танки, проехав по мосту, укрылись в лесах на другом берегу, где мы должны были ждать подхода основных сил дивизии. Вперед для охраны была выслана пехота, и танки освободили дорогу. Потом новая проблема омрачила наши души. Запасы горючего быстро подходили к концу. На пересеченной местности бензина должно было хватить не больше чем на десять километров.

Что потом? Потом для нас, да и для десятков тысяч солдат, следовавших за нами, все было бы кончено. Единственным возможным вариантом оставался плен. Мы снова обратили внимание командира на эту опасность. Дальнейший успех нашего прорыва зависел от наличия бензина. В лесу, на сырой земле рядом с танками, лежали тяжелораненые. Их товарищи вместе с санитарами делали перевязки. Кто присмотрит за теми, кого мы оставим? Наш путь отмечали тела тысяч погибших и, наверное, втрое большего числа раненых, сгинувших в лесах без медицинского ухода и помощи. Какую же жалкую картину представлял тернистый путь 9-й армии!

Успех нашего прорыва к армии Венка зависел еще и от того, сумеет ли эта армия удержать занимаемые позиции.

Командир нашего танкового батальона приказал одному танку двинуться по тропе и вступить в бой с русскими танками, блокировавшими основные силы дивизии к востоку от шоссе.

Тем временем танковая группа ждала на краю торфяника. Снова вперед были брошены пехотинцы. Они взяли в плен несколько русских. Командир приказал нам выполнить приказ, поступивший по радио. Поэтому мы немедленно сгрузили с танка тяжелораненых. Мы снова напомнили командиру о дефиците топлива, из-за которого мы не смогли бы даже перебраться на другую сторону шоссе. Разгорелся жаркий спор. Всем было ясно, что танк, отправленный на это задание, придется оставить. В первую очередь нужно было раздобыть топливо. Родингера, раненного в Хальбе, его механик-водитель Штинцель уложил позади нашего танка. Нужно было погрузить его в боевое отделение. Но куда его положить? Внутри места не было, а везти его снаружи значило обречь на неминуемую смерть. Он лежал на коричневом, пропитавшемся кровью одеяле. Его волосы были спутаны, лицо побледнело. В его спине зияла огромная дыра с черными краями. Он тихо прошептал мне на венском диалекте: «Передайте жене и сыну, что я их люблю. Я скоро умру. Только прошу вас, не бросайте меня здесь, возьмите с собой!» Мы успокоили его.

Вдруг поступил приказ продолжать марш. Танки нашей 1-й роты вышли из леса на торфяник. В промежутках между ними двигались тягачи, грузовики, легковушки, мотоциклы, передвижные радиостанции, самоходные орудия и зенитки. Пока волна боевых машин ползла через залитый солнцем торфяник, мы все еще думали, как бы нам забрать с собой Родингера. Почти в самом хвосте колонны нам удалось остановить санитарный бронетранспортер, в котором врач откликнулся на наши слезные мольбы и взял к себе Родингера, несмотря на то что машина и так была набита ранеными. Мы быстро погрузили его немощное тело на носилки, укрыли мечущегося в бреду товарища одеялами и уложили носилки сверху на тонкие стальные борта бронетранспортера, так как больше раненого просто некуда было положить.

Мы в последний раз пожали безжизненную руку Ганса. О дальнейшей его судьбе нам ничего не известно.

Наши головные части снова застряли у железнодорожной насыпи между Барутом и Цоссеном. Снайперы, укрывавшиеся в деревьях, и пулеметы противника не представляли угрозы для наших танков, но наносили все больший урон пехоте, блокировав дорогу и задержав нас на несколько часов. Поскольку горючее в нашем танке могло кончиться с минуты на минуту, мы снова связались с Ноем. Впрочем, он мог дать нам только один совет: в случае необходимости взорвать танк. Пройдя пешком вдоль остановившейся колонны, мы спросили у каждого водителя, не сможет ли он поделиться с нами несколькими литрами топлива для танка, одновременно напоминая об устном распоряжении генерала, гласившем, что все запасы топлива должны быть переданы в распоряжение танкистов. Эта просьба, от исполнения которой зависела жизнь или смерть десятков тысяч немецких солдат, нашла отклик в их сердцах, и мы сумели наскрести для своего танка 140 литров бензина.

Прорыв из окружения

Как это бывает всегда и везде, последние позиции обороняет элита. Ближе к вечеру большая часть санитарных машин вернулась после многочасовых безуспешных поисков полевых перевязочных пунктов. Тяжелораненые, которые и без того сильно страдали, по-прежнему оставались в машинах. Наверное, в тот момент не было худшей участи, чем оказаться среди раненых. При тяжелых ранениях надежды на спасение не было. С наступлением темноты мы похоронили погибших. Могилы мы сровняли с землей, лишь набросав приблизительную схему их расположения и записав имена ближайших родственников для уведомления.

Отступающие подвергались атакам штурмовиков, круживших над верхушками деревьев и вынуждавших солдат забиваться в окопы. Лес вновь наполнился звуками стрельбы. Каждый островок кустарника, каждая воронка, каждая канава мгновенно заполнялись людьми, искавшими укрытия. Непрерывно стучали авиационные пушки и пулеметы, рвались осколочные бомбы, машины проносились мимо и вспыхивали. Среди деревьев то и дело раздавались голоса, звавшие санитаров. Потом кошмар закончился — самолеты стали кружить над другой частью леса. Мы выскочили из танка и занялись нашими ребятами. В результате внезап- ного налета двое солдат погибли, еще несколько были легко ранены осколками. Мы забрали расчетные книжки и жетоны убитых и похоронили их на месте.

Приближавшиеся на большой скорости самолеты снова заставили нас нырнуть в танк. С неба посыпались листовки: «Солдаты 9-й армии, сдавайтесь и складывайте оружие! Переходите на нашу сторону! Смерть или плен!» Из стволов вылетал снаряд за снарядом. Вспышка, свист снаряда и взрыв… вспышка — взрыв… вспышка — взрыв! Без остановки. А в промежутках между взрывами — хлопки винтовок и пулеметов… Все настойчивее… Все ближе… К нам подъехал мотоциклист, весь покрытый коркой грязи и вымокший до нитки. С ним был командир «тигра», доложивший о потере машины вместе со всем экипажем в результате прямого попадания снаряда. От сосредоточенного огня артиллерии и постоянных авианалетов, отбивать которые мы были уже не в состоянии, мы несли огромные потери.

Снова удары штурмовиков, дождь, отступающая пехота. Мы сидели в «тигре» с закрытыми люками, расстелив на коленях карты, и слушали последние сводки Верховного командования вермахта, описывавшие бои в столице Рейха: тяжелые уличные бои в Кепенике, передовые танковые части русских у Александер-Плац! Советские войска наступали на Фронау через Ораниенбург. Все было кончено! Мы все это знали, но никто не проронил ни слова, потому что для нас последняя глава только начиналась, и мы решили пройти ее до конца. Пока перед нами были русские, о сдаче в плен не было и речи. Время тянулось мучительно медленно. Мы понятия не имели об общей обстановке на фронте. Русские могли появиться из-за леса в любой момент. Наконец показался мотоциклист. Проезжая мимо нас, он крикнул: «Всем приготовиться! Выступаем!» Приказ был отдан в соответствии с решением командования 9-й армии сосредоточиться для прорыва окружения. Через считаные секунды взревели первые двигатели. Из канав и окопов стали выползать черные фигуры людей, которые, спотыкаясь, быстрым шагом направились к своим машинам. Словно допотопные чудовища, наши танки ползли по широкой разъезженной лесной дороге по направлению к головной группе, которая уже приготовилась к прорыву. Под гусеницами скрипел песок. Пехотинцы гроздьями висели на стальных бортах. То тут, то там отсвет лихорадочно закуренной сигареты выхватывал из темноты их лица.

В темноте посыльные спешили к своим ротам. Пехотинцы пустились в путь. Монотонно бряцали лопатки, оружие и амуниция.

Они бесшумно шли по тропинкам друг за другом, группа за группой, полк за полком. Сотни, тысячи, новые и новые батальоны, последние полки. Между ними — конные повозки, накрытые брезентом, массы беженцев, полевые кухни и пушки, глубоко уходившие колесами в рыхлый песок. Орудия вязли в песке, и их приходилось с руганью вытаскивать на руках. Мы выступали в путь с автоматической точностью. Были слышны лишь негромкие приказы, да время от времени гул двигателей и шаги пехоты тонули в лязге танков. Ночное небо все чаще освещали ракеты, и сквозь истерзанные войной леса пробиралась тень армии, изготовившаяся к прорыву, к последней схватке.

Мы вели танк мимо густых колонн по дороге, обрамленной по обе стороны высокими елями. Ее серый асфальт вел к позициям русских. Мы заняли место среди «тигров» головной группы.

В воздух взлетели белые ракеты — сигнал к атаке. Мы инстинктивно еще раз проверили личное оружие и. форму. Приказ об атаке поступил по радио. Мы снова ворвались на позиции русских — плюющуюся огнем линию обороны. В воздухе одна за другой вспыхивали ракеты. Отрывисто лаяли танковые орудия, и мы ехали вперед, ведя огонь из всех стволов вдоль окопов и баррикад, чтобы пробить путь пехоте. Красные трассы пулеметных очередей противника чертили в небе бесчисленные строчки. Снаряды противотанковых пушек со свистом проносились перед нами, заставляя инстинктивно втягивать головы в плечи. Вдруг артиллерия замолкла, и раздались хриплые торжествующие крики — противник оставил позиции. Мы остановились, чтобы пехота могла залезть на броню, и снова двинулись в путь. «Давай, заводи мотор!» — раздался голос, и тут же из выхлопных труб танка с ревом вырвалось пламя. Заревел мощный двигатель. Гусеницы сорвали нас с места, и колонна снова пришла в движение. Вернулось прежнее возбуждение. От привычного азарта охоты кровь быстрее струилась по венам. Кто мы — охотники или добыча?

На большой скорости мы приблизились к городу, в который со всех сторон стекалась пехота. Местное население потеряло все. Кровати, мебель, сундуки, чемоданы и прочие пожитки были разбросаны по улицам, переломаны и подожжены. Горожан не было видно, и мы продолжали движение с крайней осторожностью. Вдалеке на пути нашего наступления виднелись облака кроваво-красного дыма. Мы продолжали двигаться вперед. Но надолго ли? Не неслись ли нам навстречу в ночи русские танковые части, чтобы перекрыть дорогу? Не начал ли противник сворачивать кольцо окружения, словно пустой мешок, атакуя фланги и тыл частей, следовавших за нами?

В нескольких километрах впереди пылал другой город. Мы снова наткнулись на баррикаду. Русские по другую сторону заграждения знали, что по дороге бесконечной вереницей тянутся потрепанные остатки 9-й армии, и немедленно бросили в бой штурмовики. Мы услышали их приближение и лихорадочно пытались определить, с какой стороны их ждать. Все, кто ехал в машинах, приготовились выпрыгивать и искать укрытия в кустах. Двигатели самолетов, медленно летевших над самыми верхушками деревьев в поисках цели, угрожающе гудели. Вдруг залаяла счетверенная зенитка, винтовки и пулеметы открыли стрельбу в воздух, и навстречу атакующим устремился шквал огня. В небе вспыхнули осветительные ракеты, залившие светом забитую людьми и машинами дорогу. Колонна остановилась, и самолеты сбросили бомбы.

Тут же вокруг запылали машины, раздались искаженные болью голоса, звавшие санитаров.

Наше дело казалось безнадежным. Нам, шедшим в головных танках, может, и удалось бы выбраться, но слепое стадо позади нас было обречено на уничтожение. Был только один шанс: любой ценой оставаться в голове колонны, быть там, где наш мощный танковый клин мог бы пробить брешь и вести бой. Те, кто избегал боя в голове колонны, которая встречала самое упорное сопротивление, дрогнули под массированным огнем противника. Последние солдаты, уцелевшие после обстрела из тяжелого оружия, с рассветом, шатаясь, направились к русским позициям с поднятыми руками.

Снова взревели двигатели наших танков. Стальные гусеницы продолжали нести нас вперед. Сотни наших раненых лежали среди пылающих бревен разрушенных домов и во дворах, прося воды и санитаров. Поддерживая друг друга, они с огромным трудом подбирались к самым гусеницам наших танков: «Товарищи, возьмите нас, не оставляйте здесь! Товарищи, помогите нам, помогите!» Но помочь больше не мог никто. Все машины были перегружены, и даже на самых маленьких легковушках солдаты висели, словно виноградные гроздья.

Наш «тигр» шел головным. 700-сильный двигатель нес нас мимо выгоревших машин, разорванных в клочья, сталкивая их вместе. То, что не оказывалось под гусеницами, сбрасывалось тяжелыми гусеницами в придорожные канавы.

Со стороны леса батареи реактивных минометов, наводящих ужас «сталинских оргйнов», с ревом осыпали нас снарядами, и земля вокруг содрогнулась от десятков мощных взрывов, вспышки которых раздирали темноту. Мы были словно в тумане; в головах вертелась только одна мысль: все кончено… это конец… наверное, это конец! Эта стена огня сравнивала все с землей. Чтобы представить себе это огненное торнадо, нужно его пережить.

За парализующим страхом последовали молниеносные действия закаленных в боях солдат. В конце концов, все это было привычно — дело было лишь в опыте и инстинктах.

День наступил почти незаметно. Мы медленно двигались вперед, в любой момент ожидая появления русских танков. Гул битвы постепенно стих. Тишина после огненной бури безжалостной ночи навалилась на нас, словно ночной кошмар. Повсюду мы чувствовали безмолвную угрозу. В слабом утреннем свете стал очевиден масштаб разрушений на дороге, усеянной остовами машин. Куда ни глянь, перед нами разворачивались картины, с трудом поддающиеся описанию.

По опыту предыдущей ночи мы смогли примерно определить, в каком положении мы оказались. Русские танки гнались за нами, на флангах отмечалось усиление огня противника, а стук русских автоматов иногда раздавался в угрожающей близости от нас. Особых успехов мы не добились, но зато вновь обрели смелость и уверенность в себе.

Мы все еще находились в лесистой местности к югу от Берлина, и нам стоило повернуть на запад, если мы не хотели столкнуться с русскими войсками, наступавшими на Берлин.

За предыдущую ночь мы прошли почти двадцать километров. Сколько же страданий и смерти нам довелось увидеть, сколько русских заграждений пришлось прорвать. А что еще ожидало нас впереди, на пути на запад сквозь русские войска?!

Нужно было продолжать движение, перебраться через насыпь. Едва мы тронулись в путь, как на насыпи показался русский танк, устремившийся навстречу нам, стреляя из пушки и пулеметов. Мы среагировали молниеносно. Башня танка тут же развернулась в сторону насыпи. Огонь! Сразу же раздался оглушительный взрыв. Что-то черное и дымящееся разлетелось на куски. Металлические обломки взлетели выше верхушек деревьев. Когда дым рассеялся, оказалось, что это взорвался русский танк. Наш снаряд поразил боеукладку и топливные баки с расстояния не больше тридцати метров. Внутри танка гремели взрывы — это один за другим рвались снаряды.

На несколько минут наступила полная тишина. Потом мы вышли в охранение и приказали машинам двигаться за нами. Первый «юобельваген» двинулся к насыпи, въехал на нее, ревя мотором, и застрял на рельсах. В тот же миг застучал русский пулемет. Очередь хлестнула сбоку по насыпи и рельсам. Раненые солдаты со стонами покатились на землю.

Два наших танка подобрались к насыпи со стороны опушки и забрались на нее, задрав стволы к небу, а затем опустив их параллельно земле. Под прикрытием массивных корпусов танков около полусотни солдат, женщин и детей проскочили насыпь и укрылись в лесу на другой стороне. Нам оставалось только надеяться, что и те, кто остался позади, тоже смогут перебраться.

Бронетранспортеры дивизии «Гроссдойчланд» прикрывали фланги групп, переходивших насыпь вслед за нами.

Наша ударная танковая группа продолжала движение от насыпи на запад через березовую рощу. После того как мы влили в бак две канистры эфира, двигатель вдруг заглох, и запустить его и заставить работать дальше удалось лишь с большим трудом.

От насыпи пришел Хельвиг и доложил, что ему пришлось взорвать машину. Итак, из-за нехватки топлива мы теряли танки один за другим. Как же нам прорываться сквозь позиции русских без горючего?

«Тигры» длинной вереницей выехали на равнину. Они снова производили впечатление мощной ударной силы. Некоторое время мы ехали, не сделав ни одного выстрела. Но вскоре мы встретили противника, и в ответ на внезапный огонь русских танков наши машины тоже начали стрелять.

Русские танки, укрытые среди групп деревьев, рвались со страшным грохотом. Сила взрыва взметала пламя, дым и стальные обломки над верхушками деревьев, и еще долго среди сосен в синеющее вечернее небо поднимались столбы черного дыма. На этот раз нам удалось добиться успеха, и атака продолжилась. Солдаты выходили из-за наших танков с улыбками на лицах. К ним снова вернулась храбрость. Эти сводные отряды шли следом за танками, держа оружие наготове. Нашей целью было добраться до букового леса, где наша боевая группа несколько дней вела бой с русскими. Вдруг с правого фланга снова ударил русский пулемет. Солдаты поспешили укрыться за танками. Мы на ходу посылали снаряды и пулеметные очереди по верхушкам сосен. Далеко позади нас над черной линией нашей колонны тянулась завеса маслянистого дыма от горящих машин.

У небольшого редкого ельника мы обнаружили ту самую боевую группу, солдаты которой радостно приветствовали нас. Со слезами на глазах эти храбрецы окружили нас. У них снова появилась надежда на спасение. Их благодарность не знала границ. Они больше не были одни — их упорство оправдалось.

Многие раненые лежали на носилках. Их надежды тоже были очевидны: койка, крыша над головой, уход. Менее чем через полчаса эти надежды были развеяны в прах: раненых пришлось оставить. Какая судьба их ждала? Танковая колонна медленно двинулась дальше. На перекрестках русские оборудовали артиллерийские позиции. Мы давили их гусеницами, вминая в грязь. Вдоль дороги лежали груды окровавленных тел. Последние перепуганные фигуры в бурых шинелях скрылись во тьме ельника. Мы расчистили себе путь, и, словно тонкий поток лавы, тысячи человек сплошной лентой потянулись по дорогам в сторону Лук- кенвальде.

На окраине города генералы и командиры приказали тысячам солдат построиться в соответствии с принадлежностью к дивизиям, чтобы восстановить управление оставшимися без командиров массами. Дивизии построились в походные колонны шеренгами по двенадцать или шестнадцать человек. В первой дивизии еще оставалась тысяча человек, во второй — едва ли сотня: остатки «Одерской армии».

Над лесом понеслись громкие распоряжения вновь назначенных офицеров.

Остатки нашей танковой роты снова заняли позицию в голове колонны. За нами шла 1-я рота с тремя танками. В сгущавшейся темноте мы едва различали очертания деревьев.

По приказу Ноя наша машина вышла вперед, обойдя машину командира и другие танки, и повернула направо, пока мы не вышли к опушке леса. Здесь мы выключили двигатель.

«Передай потихоньку в тыл: соблюдать тишину, погасить сигареты — враг близко!» Мы передали сообщение. Проклятие, становилось все интереснее!

Худой полковник с Рыцарским крестом и по офицеру из оперативных отделов каждой из дивизий залезли в наш танк, чтобы при свете электрических лампочек изучить карты и обсудить положение. Полковник получил от остальных двоих подробный отчет о предполагаемом положении противника. Подслушав их разговор, мы узнали, что, по сводкам вермахта, наши войска отошли к тем-то и тем-то городам. Таким образом, даже командиры вынуждены были полагаться на сводки командования сухопутных войск, которые уже устарели и не соответствовали реальному положению дел. Что же случилось с деблокирующими войсками, которые должны были помочь разорвать мертвую хватку противника?

Вдобавок ко всему над нашими головами висел дамоклов меч — дефицит топлива. Там, на фронте, по-прежнему стояла тишина. Было так тихо, что был слышен даже шорох ветра в деревьях. Только издалека доносился неясный гул, словно по неровной лесной дороге ехали танки или самоходные орудия. После полуночи прошло несколько минут. К оживленно спорившей группе присоединился высокопоставленный офицер СС. Тут же снова разгорелась жаркая дискуссия. Мы открыли люки и вслушивались в громкие голоса. Кроме эсэсовского офицера, который настаивал и был готов сам возглавить атаку, остальные возражали против немедленных активных действий, учитывая силу противника. Наконец они согласились немедленно сосредоточить войска.

Когда прозвучал приказ, раздался тихий ропот. Солдаты подчинились без энтузиазма. Никто из них не торопился, и офицерам приходилось прикрикивать на людей, оставшихся в лесу, чтобы поднять их на ноги. Большинство из них старались держаться где-нибудь в середине в надежде, что им удастся выбраться из этой переделки невредимыми.

Мы запустили двигатели и неспешно выехали из леса на серую равнину. За нами медленно потянулась колонна.

Не пролетело ни снаряда. Не раздалось ни звука, если не считать рева танковых двигателей и лязга гусениц. Широко рассеявшись по полям, солдаты шли цепью рядом с нашими танками.

Метрах в восьмистах впереди в серой дымке показались очертания домов.

До сих пор там не было заметно ни малейшего движения. Может быть, русские оставили деревню? Но вдруг со стороны деревни блеснул отвратительный росчерк пламени, и мы пригнули головы. Снаряд пролетел над нами, едва не задев машину. Из ствола нашего танка вырвался длинный язык пламени, и в деревне разорвался снаряд. Потом мы услышали стрельбу танковых орудий позади, и стены видневшихся впереди домов стали разлетаться на куски. Мы слышали крики тех из наших, кому досталось в этом бою. Огонь русских со стороны деревни становился все более сосредоточенным и эффективным.

Двигаясь по дороге в сторону деревни, мы простреливали главную улицу из пушки, а трассирующие очереди наших пулеметов вгрызались в стены домов. Земля под нами, воздух вокруг нас — все содрогалось. Преодолев первое потрясение, солдаты, уткнувшиеся было в землю, встали и сбились в толпу, которая побежала за танками. После охватившего их отчаянного страха смерти спасительные крики и боевой клич звенели над перепаханными полями победной песнью. Снова засияли отвагой глаза; отчаяние заставило даже колеблющихся броситься вперед. Раненые снова поднимались на ноги, преисполненные решимости умереть.

Зайдя слева, мы двинулись к центру деревни. Наш фугасный снаряд с грохотом разнес в клочья русскую противотанковую пушку, расшвыряв искореженные куски металла по улице. Стены домов разлетались на куски, и обломки кружились в воздухе. Из-за черной пелены дыма и пороховой гари почти ничего не было видно. Желтые языки пламени лизали гребни крыш, освещая соседние деревья и дома. Еще до того, как мы вышли к центру деревни, произошел перелом, и уже ничто не могло удержать русских от бегства. Их пушки стояли брошенными на улице. Мы расплющили их гусеницами, взметая обломки в воздух. Хрустело битое стекло. Взрывы гранат постепенно стихли. Треск пулеметов стал слабее. Пехотинцы рысцой приблизились к нашему танку.

За деревней справа от асфальтированной дороги местность поднималась пологим склоном к ельнику. Поля слева шли под уклон к блестевшему в стороне озеру. И тут стало жарко. Два… три длинных языка пламени мелькнули на опушке леса чуть справа от нас. Выстрелы противотанковых орудий походили на отрывистый лай. Вдруг наш танк содрогнулся от мощного удара. Мы получили попадание в корпус рядом с местом радиста, и стальное крыло с лязгом упало на дорогу.

Мы ничего не могли разобрать. Опушка леса была еще в 400 метрах от нас. Потом орудие нашего танка выплюнуло несколько снарядов в сторону леса. Взрывы взметнули в воздух сломанные ветви и вывороченные деревья. Словно удар молнии, следующее попадание осветило боевое отделение танка. Снаряд с огромной силой ударил в борт и рикошетом взмыл вертикально вверх.

Жемчужные нити трассеров из нашего пулемета хлестнули по темному лесу и разлетались рикошетом. На опушке мы заметили четыре или пять вспышек выстрелов.

Еще один снаряд просвистел над самым танком. Из ствола нашей пушки вырвались длинные столбы пламени, и временами танк был полностью окутан зловонным пороховым дымом.

Потом раздался ужасный гром. Мы, лязгнув зубами, инстинктивно ухватились руками за первые попавшиеся выступы корпуса. Показалось, что нас взорвали.

Мощный удар пришелся в правую сторону башни. Казалось, нашу машину подбросило в воздух вместе с землей, на которой она стояла. «Механик-водитель! Влево, полный ход, марш-марш!» — раздалось в переговорном устройстве. Машина сдала назад, качнулась на склоне, выезжая на поле, и понеслась к озеру. Так нам удалось выйти из-под вражеского сектора обстрела. У самого озера мы повернули вправо и двинулись по мягкому берегу параллельно дороге по направлению к командирской машине, которая тоже ушла от обстрела в этом направлении.

Метров через пятьдесят двигатель чихнул и заглох. Механик-водитель нажал на кнопку стартера. Двигатель тут же завелся и снова заглох. Вторая и третья попытки закончились тем же. Кончился бензин! От одной мысли об этом стало жарко. Отт деловым тоном сообщил, что топливный бак пуст. Кошмар! Мы оказались в глубоком дерьме! Неужели на этом все и закончится? Со стороны деревни на большой скорости подошли танки 1-й роты. Их снаряды обрушились на вражескую линию обороны, пока она не была подавлена. Основное сопротивление было сломлено. Путь для тысяч немецких солдат в обход Луккенвальде был открыт.

Танки, грузовики и тягачи двигались по дороге с большими интервалами в окружении пехоты.

Наш командир подбежал к танку ротного, тоже стоявшему у озера без бензина. Последовал суровый приказ: «Взорвать танк!» Нужно было успеть взорвать машину за несколько минут — мы ни за что не хотели отстать от колонны.

Пока мы выбрасывали из люков обреченного танка вещмешки и личное оружие, экипаж отнес в сторону раненых. Папе установил подрывные заряды и детонаторы.

После долгих колебаний командир отдал приказ взорвать танк. Папе дернул шнур и выскочил из машины. Мы бросились к ближайшей воронке и упали на мокрую траву. Затаив дыхание, мы считали секунды. Тридцать… сорок… шестьдесят секунд — взрыва нет! Мы прождали пять минут. Сомнений больше не было. Папе забыл снять картонную крышку, защищавшую заряд от влаги. Но мы и так сомневались, стоит ли уничтожать машину. Нужно было любой ценой раздобыть горючее.

Изобретательные пехотинцы обыскали деревню в поисках топлива для нашего танка, и один из них крикнул, что на русских позициях стоит целый бензовоз с топливом. Это был наш шанс — или смертный приговор.

Мы собрали все экипажи, еще способные передвигаться. К нам присоединились пехотинцы. Все, кто смог пойти, составили штурмовую группу, чтобы атаковать вражеские позиции на опушке леса. В стогу сена сидела замерзшая девушка. Она хотела дождаться нас, чтобы уйти вместе с нами на обратном пути. Рассыпавшись в цепь, держа пистолеты, гранаты и автоматы наготове, мы ползком, не поднимая головы, двинулись от дороги в сторону леса. Под шум разрывов гранат и пулеметных очередей мы ворвались на позиции, с которых бежали русские. Мы обнаружили мешанину из машин, людей и лошадей, дерева, стали и плоти, живых и мертвых. Снаряды все еще лежали возле орудий, разбитых и разбросанных нашими собственными снарядами. Сильные руки выкатили бочку с бензином на пастбище и покатили ее подальше от сосен. Широкой дугой, усиливая хаос, полетели немецкие гранаты, снова затрещали пулеметные очереди, и мы поспешили через поля к дороге. Снова общими усилиями мы забросили 200-килограммовую бочку на корму танка и залили бензин в баки. Этих 200 литров хватило бы в лучшем случае на 20–25 километров. Но и это уже давало хоть какую-то надежду.

Белый туман медленно оседал росой на пастбищах и цеплялся за нашу одежду. От голода и истощения нам вдруг стало холодно. Но нужно было собираться в путь.

Когда мы уже полезли на танк, ужасный грохот разорвал тишину. Ощущение было такое, будто невидимая рука схватила нас и со всей силы швырнула оземь. Мы затаили дыхание; потрясение и страх сковали руки и ноги. Мы медленно приходили в себя. Дрожа, мы ощупывали головы и тела, пытались дотянуться до ног. Все было на месте. Словно в тумане, я встал на колени и оперся на руку, чтобы подняться. Жгучая боль пронзила все тело, на лбу выступил холодный пот ужаса. Снаряд вражеского танка прилетел с другой стороны озера. Он прицелился по нашему танку, тускло поблескивавшему в лунном свете, в тот самый момент, когда мы хотели в него забраться.

Танкисты осторожно подняли командира на корму танка и протолкнули его через люк для боеприпасов в боевое отделение, где уложили его на шинели и одеяла. Накладывая повязки, Папе и Лэбе обнаружили черные, опаленные дыры, в которых была видна обнаженная красная плоть, в правом предплечье и плече и в правом бедре командира. По его вискам струились бисеринки пота.

«Лэбе, принимай командование танком и догоняй колонну!» Вскоре небо на востоке начало светлеть. Через открытые люки внутрь танка стал пробиваться серый дневной свет. Танк несся по дорогам и через препятствия, подскакивая на ухабах. Странное это было чувство — беспомощно лежать в боевом отделении и не знать, какие опасности таятся вокруг.

Наконец мы остановились. Лэбе снова догнал колонну. Бледный утренний свет заливал боевое отделение через прямоугольный люк заряжающего. По приказу офицера из штаба всех раненых собирали под присмотром врачей и санитаров. Организовывались перевязочные пункты, которые впоследствии должны были сдаться русским.

После нескольких часов отдыха командир пришел в себя и снова залез в башню. Окровавленные белые бинты странно контрастировали с черной формой.

353

Всех раненых нужно было выгрузить. По приказу ротного предстояло вытащить из танка двух пехотных лейтенантов, остававшихся в машине еще с той ночи в Хальбе. Бедолаги в отчаянии молили нас оставить их в машине, но мы ничего не могли поделать — их нужно было выгрузить.

12 Танковые сражения войск СС

Мы продолжили движение — все в ссадинах, изможденные, полусумасшедшие. Командир 3-й роты Фридль Шинхофен и Финк объезжали машину за машиной на трофейном американском джипе, подвозя топливо. Впереди на дороге у деревянного заграждения стояло русское тяжелое орудие. Перед ним лежали убитые и раненые русские. Другую дорогу, справа от нас, перегораживали столкнувшиеся «студебеккеры». Мы не останавливались. Некоторое время с нами в танке ехал командир нашей бывшей штабной роты Ганс Граальфс. Снова наступила ночь. Громкий гул голосов вернул нас в реальный мир. Колонна остановилась. Мы отчетливо слышали доносившиеся снаружи голоса. Судя по всему, сломался командирский танк.

Потом мы двинулись в путь. Слева и справа от нас вражеские снаряды крушили дорожное покрытие. Мы снова оказались под сильным огнем противника. В течение ночи русские устроили заграждения и усилили войска на всех дорогах и возможных проездах в западном направлении. Сражения шли за каждый метр. Мы снова услышали рев мощных двигателей самолетов, проносившихся над дорогой. А за нами следовала километровая колонна немецких солдат, шедших по одному и мелкими группами, и в их усталых глазах застыл ужас. Единственный шанс для них выбраться отсюда — наши «тигры». Мы двинулись вниз по склону в сторону леса.

Вокруг нас наступила тишина. Мы хотели пить, есть… и снова пить. Все фляги уже давно опустели. Когда мы в последний раз ели? Прежде было некогда подумать об этом, но теперь от голода сводило животы. Этот «День труда», который мы когда-то отмечали как праздник, стал для нас днем страданий.

Вскоре после 8 часов утра выяснилось, что мы вышли к окраине Берлина. Машина снова была забита нашими ранеными. Все, кто мог, вылезли из танка. Заряжающему повернуться было негде, а боеготовность все-таки было необходимо поддерживать ради общего блага. Как и прежде, раненых, цеплявшихся за танк снаружи, сметало пулеметными очередями. Но все равно на машину раз за разом забирались все новые раненые.

Мы подожгли несколько Т-34 с близкого расстояния.

Русские отступили в леса слева и справа от дороги. Мы продолжили движение среди горящих танков и машин, среди убитых и раненых. Вскоре мы застыли неподвижно на дороге с лопнувшей гусеницей, которая каким-то чудом продержалась до этого момента. На ремонт должно было уйти не меньше двадцати минут.

Чуть позже к нам присоединился командир батальона с однотонным тягачом, полным раненых. Все, кто не был ранен, помогали нам натягивать гусеницу, и тут Шуллер вдруг получил пулю в бедро. «Русские снайперы!» — завопил Штинцель и укрылся в машине. Он тоже получил пулкЗ, но в живот. Где же спрятались снайперы? Впереди, справа от дороги, стояла объятая пламенем ветряная мельница.

Над полями ветер медленно проносил желтовато-черные клубы дыма. Наш танковый кулак съежился до двух «тигров». За последние несколько дней среди наших экипажей не осталось никого, кто не был бы несколько раз ранен или обожжен. С черными волдырями ожогов на руках и лицах и в окровавленной форме мы выглядели ужасно. Ной вернулся с совещания с командиром. Потом Милькер, наш запасной механик-водитель, был ранен и выбыл из строя. Его место тут же занял бывший командир взвода ремонтной роты Ольс. Сломалось переговорное устройство. Раненные за последние несколько часов в полной апатии лежали под орудием, покорившись судьбе. Врачей, которые могли бы оказать им помощь, не было.

12*

Весеннее солнце ярко освещало землю. Было около 10 часов утра. В нас снова начала пробуждаться надежда — еще до конца дня мы должны были выйти к позициям немецкой армии Венка. Мы медленно двигались по дороге в сторону Белица. Солдаты широкой цепью вышли из леса и построились в маршевые колонны позади танков по обе стороны от дороги, окаймленной полями спаржи. Мы быстро набрали скорость. Эх, если бы у нас была получше налажена связь! Из-за жуткого лязга внутри машины каждый приказ приходилось выкрикивать вниз каждому в отдельности. Танк снова остановился. В стороне от дороги мы увидели вражеское противотанковое орудие и смели его фугасным снарядом. Сколько пушек, сколько танков мы подбили? Никто уже не считал — подсчеты утратили всякий смысл.

355

Чуть слева стоял еще один русский танк. Противотанковый! Башня нашего танка медленно развернулась влево. Огонь — попадание! Облака дыма закрыли обзор. Вдруг из правой задней части танка раздался звук раздираемого металла, и послышалось шипение. Вокруг замелькали ослепительно-белые искры. В нас попали справа. На несколько секунд наступила мертвая тишина. Потом в боевое отделение ворвался громкий свист и гул, и нас поразил вид яркого, жаркого, сверкающего пламени.

Инстинктивно мы закрыли глаза и обхватили руками головы, словно это инстинктивное движение могло защитить нас от дьявольской силы, вырвавшейся на свободу. Боевое отделение наполнил белый дым; от жара пересохло горло. Танк горел. Яркие языки пламени лизали незащищенную кожу рук, тела и лица. Сталкивались головы и тела, руки цеплялись за люки, обещавшие избавление. Легкие наполнялись воздухом, почти лишенным кислорода; кровь бешеным потоком струилась по шее и головному мозгу. Перед глазами вставала багровая пелена с яркими зелеными вспышками. Мы вывалились из танка с трехметровой высоты башенного люка и на руках отползли подальше от корпуса. С края дороги мы скатились по насыпи в песок. Потом мы вскочили на ноги и нетвердым шагом преодолели еще несколько метров. Прямо перед нами с кормы танка спрыгнул горящий радист. Хартингер, Ной и Ольс пробежали мимо нас. Из люка радиста появились еще два объятых пламенем человека и скатились по насыпи. Они оба, в разорванной форме, с горящими волосами, тянули к нам окровавленные руки. Мы закрыли глаза, чтобы не видеть этого. Первые из уцелевших людей из нашего танка добежали до командирского тягача, который тут же устремился к ближайшему лесу. Остальные постепенно начали приходить в себя. Мы вернулись назад. Из открытых люков нашего танка валил дым. Мы вытащили одеяла из ящика на корме, сняли с креплений огнетушители, набросали в ведро земли и не без труда сумели погасить тлеющий огонь. На расстоянии прямой видимости от немецких позиций мы снова спасли свой танк. Он должен был помочь нам преодолеть последний участок пути. Мы вздохнули с облегчением, услышав знакомое гудение двигателя, и двинулись по дороге на запад, в сторону

Белица. Холм на другой стороне был покрыт темным лесом, переходившим в кустарник и равнинные луга.

Головная группа, рассредоточившись, вышла на равнину. Найдется ли в линии фронта разрыв, через который мы сможем добраться до немецких позиций?

Вдруг загремели орудия русских танков, и над передовыми линиями вспухли яркие вспышки и черные шары дыма. Незаметно для нас три русских Т-34 появились из леса на левом фланге и обрушили свои снаряды на беспомощную группу солдат на склоне.

Все, кто мог, бросились бежать назад, укрываясь за изгородями и в траншеях. Мы съехали с дороги и на большой скорости двинулись вправо, чтобы занять наиболее выгодную огневую позицию. Немногие оставшиеся у нас противотанковые снаряды должны были найти цель. Всем, кто еще цеплялся за наш танк, пришлось спрыгнуть. Русские были так увлечены своим делом, что не обратили внимания на нас. А может быть, они и не ожидали появления новых немецких танков с этого направления. Еще 400 метров, 300 метров, и мы на месте. «Танк — стоп! Цель — крайний правый танк! Дистанция — 300! Огонь!» Первый противотанковый снаряд вылетел из ствола — попадание! «Новая цель — крайний танк слева! Огонь!» Снова снаряд не пролетел мимо цели — неудивительно, учитывая малое расстояние и неподвижность мишеней. Потом в прицеле наводчика оказался последний, третий Т-34; выстрел — попадание! Пока дымился только первый русский танк, мы продолжали вести огонь по двум другим. Фугасные снаряды и короткие очереди из пулеметов не позволили экипажам покинуть машины. Наконец густые облака дыма показали, что русским танкам пришел конец. Поток наших солдат продолжил движение. Они появлялись отовсюду, из траншей и из-за кустов. Мы снова двинулись по дороге мимо дымящихся Т-34. Солдаты махали нам руками. У всех, кто был в нашем танке, настроение было приподнятым. Мы были почти у цели, к которой так долго стремились.

И тут случилась беда. Два мощных удара обрушились на корму нашего танка. Машина по инерции прошла еще немного и застыла на месте. Вспышка пламени, от которой в боевом отделении вдруг стало светло, показала, что попадание пришлось в топливный бак. Времени на то, чтобы осмотреться и открыть ответный огонь, не было, если мы, конечно, не хотели взлететь на воздух вместе с танком. Мы вытащили раненых через люк заряжающего под прикрытием дыма, окутавшего корму нашего танка. Пожар усиливался, и шансов спасти машину еще раз у нас не было.

Мы бросились бежать вперед. С опушки леса у нас за спиной орудия русских танков обрушили снаряды на нашу беззащитную группу. Потом мы услышали отрывистый лай 88-мм танкового орудия. Наверное, это был шедший чуть позади последний «тигр» нашей передовой группы, вступивший в бой с внезапно появившимися русскими танками. Сзади донесся глухой удар, за ним — треск металла и взрывы наших снарядов. Наш танк взорвался, и 18-тонная башня, закружившись, подлетела в воздух. Еще несколько часов в танке будут рваться снаряды и патроны в пулеметных лентах, и наконец останется лишь постепенно затухающее свечение раскаленной брони.

Впереди луг спускался в долину. Там не было ни кустов, ни даже высокой травы, где можно было бы укрыться. Мы проходили мимо хромающих и ползущих солдат, когда свист и грохот разрывов вновь вынудили нас броситься на землю. Пригнувшись, мы побежали к ближайшему хутору. Противотанковый снаряд окатил нас грязью. Мы неслись вперед; легкие, казалось, вот-вот готовы были лопнуть. Нам повезло. Обстрел прекратился. Особенно хорошо было то, что смолкли пулеметы. Совершенно измотанные, мы, шатаясь, подошли к ближайшей ферме, где маленький немецкий мальчик провел нас по широкой лестнице в гостиную. Немецкий врач и санитар срезали ножницами полуобгоревшие куски рубашек с наших тел и сорвали кожаные штаны с ног. Жена фермера принесла из погреба кувшин воды и протянула его нам. Мы жадно тянули губами живительную влагу. Вдруг по каменной лестнице наверх взлетел мальчишка и закричал, что русские уже в 200 метрах от хутора. Это послужило сигналом врачу и остальным. Они бросились из комнаты во двор. Снаружи завелся автомобиль-амфибия. Не успели мы даже дойти до лестницы, как машина на полной скорости отъехала.

Вдали по какой-то проселочной дороге время от времени с грохотом проезжали русские танки и орудия. Наконец с окраины хутора донесся топот сапог и крики. Из темноты показалось множество человеческих фигур. Они стали строиться. Первые группы, быстро построившись, шеренга за шеренгой стали исчезать в темноте и окутавшем все густом тумане. Молча, мы беспокойно вслушивались в ночь. Некоторые солдаты все еще лежали на земле и дремали, прислонившись к стенам.

Когда пришел приказ раненым тоже выступать, он был встречен обычным ворчанием и жалобами. Но между двумя и тремя часами ночи раненые один за другим пустились в путь. Топоча ногами и пошатываясь, они брели через кустарник и канавы, спускаясь и поднимаясь, не останавливаясь ни на минуту. Мы маршировали взводом, бесшумно скользя сквозь дым, словно призраки. Время от времени кто-нибудь выпадал из колонны, но мы продолжали идти без остановок. Медленно наступал рассвет, и мы снова стали различать окружавшую нас местность. Из утреннего тумана перед нами возникла насыпь шоссе. Мы перебрались через нее и снова скрылись в кустах на другой стороне. Вовремя! Позади нас с грохотом потянулась колонна тяжелых гусеничных машин — русские! Совсем рассвело. Мы пошли вдоль ручья и, совершенно выбившись из сил, выбрались из леса. Перед нами раскинулось обширное заболоченное пастбище. Мы жадно глотали болотную воду, вливая ее в воспаленные глотки. Тяжелораненых перенесли через ручей одного за другим. Метрах в четырехстах от нас показалась маленькая полуразрушенная деревенская церковь, обрубленный шпиль которой утыкался в утреннее небо. Кто-то сказал, что мы вышли к немецким позициям. Никакой радости это известие не принесло. За это возвращение пришлось заплатить огромную цену телами солдат целой немецкой армии.

Это же был и конец пути для солдат 502-го тяжелого танкового батальона СС, который завершился между Одером и Эльбой. Кому дано сосчитать всех павших, раненых и тех, кто не вернулся из плена? За годы, прошедшие после войны, удалось разыскать лишь 150 товарищей из более чем 1000 солдат, переведенных в этот батальон II танкового корпуса СС в Аржантане 1 апреля 1944 года.

Битва за Берлин — Последний бой «Королевских Тигров»

В последнем сражении за Берлин основу сил обороняющихся составляли 11 — я добровольческая дивизия СС «Норд- ланд» с «королевскими тиграми» 503-го тяжелого танкового батальона СС и французский пехотный батальон дивизии «Шарлемань». Немногочисленные «королевские тигры» стали пожарной командой и главной опорой защитников правительственного квартала, «Цитадели».

26 апреля генерал-майор Крукенберг вывел на улицы, ведущие к «Цитадели», шесть боеспособных «королевских тигров» и САУ. Они должны были отражать атаки русских и поддерживать пехоту в этом безнадежном сражении. Атаки противника по сходящимся направлениям начались 29 апреля с обстрела по оси восток — запад. Два «королевских тигра» блокировали Афус (крупную дорогу) и Курфюрстендам (крупная транспортная артерия Берлина), а остальные машины остались в парке Тиргартен, ожидая возникновения очередного кризиса.

У вокзала Халензее командир «королевского тигра» ун- тершарфюрер Бендер получил ранение, подбив несколько Т-34. Когда советские танки начали штурм «Цитадели», «королевские тигры» под командованием Турка и Дирса вступили в бой и уничтожили советские Т-34 и ИСы на другом берегу Шпрее. «Королевские тигры» Шефера и Кернера стали мощным оборонительным бастионом на Курфюрстендам и предотвратили прорыв. В течение дня 29 апреля бойцы батальона Анри Фене вели тяжелые оборонительные бои на улице Путткамерштрассе, остановив с помощью «панцер- фаустов» продвижение танков противника по Хедеманш- трассе и на площади Бель-Альянс. Горящие остовы танков на Заарландштрассе стали немыми свидетелями действий французских добровольцев и истребителей танков из других частей. «Королевские тигры» и САУ получали приказы с командных пунктов танкового полка «Нордланд» (командир Пауль-Альберт Кауш) на улице Тиргартен и 503-го тяжелого танкового батальона СС (командир Фридрих Херциг). 30 апреля советские ударные части вновь бросили все силы в бой. Они хотели доложить Сталину о взятии столицы рейха к 1 мая. Русские ИСы и Т-34 атаковали очаги сопротивления, ряды защитников которых стремительно убывали. Они несли тяжелые потери в людях и технике. 30 апреля командир экипажа Турк получил приказ вести свой «королевский тигр» к площади Потсдамер-Плац. Накануне ему вместе с Дирсом удалось отразить атаку на этом направлении у мостов через Шпрее и через остров Шлоссинзель. Его «тигр» получил серьезные повреждения от огня противника. В течение дня «королевский тигр» под командованием Штольце подбил пять советских танков у вокзала Халензее.

По имеющимся данным, на 1 мая боеспособными оставались пять «королевских тигров» и шесть Pz-IV и САУ.

В правительственном квартале основу обороны составляли солдаты батальона Фене и команды истребителей танков из школы ближнего боя «Шарлемань» под командованием оберштурмфюрера Вебера. Линия их обороны отодвигалась все ближе к Рейхсканцелярии. 29 апреля, подбив свой тринадцатый советский танк, Вильгельм Вебер получил тяжелое ранение в плечо и был эвакуирован во временный госпиталь в подвале Рейхсканцелярии. Его место занял штандартенюнкер Вилли Фей, командовавший истребителями танков до самого прорыва от Рейхсканцелярии. Тем временем начались переговоры о капитуляции, которая должна была вступить в силу 2 мая. В ночь с 1 на 2 мая началось сосредоточение небольших боевых групп. Они должны были попытаться вырваться из окружения до капитуляции, иначе им неминуемо грозили советские лагеря. В ночь на 2 мая в Берлине царил полнейший хаос. Командиры Кернер и Штольце на «королевских тиграх» присоединились к одной из боевых групп, планировавших прорыв. Самые тяжелые столкновения с большими потерями произошли на рассвете 2 мая у моста Шпандау. Здесь русские соорудили мощные заграждения, простреливая местность перед мостом из пехотного и противотанкового оружия, а также артиллерией. Третий подвижный «королевский тигр», которым командовал Дирс, около 3 часов утра, задрав ствол, проломил баррикаду у моста Вайдендаммер. За ним с лязгом последовали другие бронированные и колесные машины, а также множество солдат и мирных жителей. Сначала реакции со стороны русских не последовало, но на перекрестке с Цигельштрассе справа вдруг раздался свист. «Королевский тигр» содрогнулся под градом ударов и прибавил скорость, пока его безумная гонка не окончилась у очередной баррикады. Шедший за ним бронетранспортер был подбит. Транспортер, в котором находился тяжело раненный командир танкового полка «Нордланд» Пауль-Альберт Кауш, был погребен под рухнувшей стеной. При этом командир получил новое ранение. Сопровождавший его офицер мед- службы доктор Бартак доставил раненого в госпиталь, развернутый в гостинице «Адлон», и прооперировал его.

Около 10 утра пришли русские, и он попал в плен. После перевода госпиталя во Франкфурт-на-Одере и двух безуспешных попыток побега началась одиннадцатилетняя одиссея Кауша по русским лагерям. Домой он вернулся в 1956 году.

Еще одна группа была сформирована генерал-майором Муммертом для попытки прорыва через мост Шуленбургер в Шпандау. В эту группу вошли два «королевских тигра» под командованием Липперта и Шефера. Они подошли к мосту и прикрыли группу огнем. Как только в дело вступили 88-мм пушки «королевских тигров», русские прекратили стрельбу. Под прикрытием огня танков передовые группы устремились на мост. Танки, бронетранспортеры и самоходные орудия заняли позиции на другом берегу и открыли огонь по позициям противника из всех стволов. Русские оставили рубеж обороны у моста, и «королевские тигры» взяли на себя его охрану. Эта задача оказалась долгой и трудной. Машины, солдаты и мирные жители могли переправляться по мосту только тогда, когда стреляли «королевские тигры». Наконец группа прорыва смогла продолжить путь в направлении Хеерштрассе. Не дойдя до Хеерштрассе несколько сот метров, «королевские тигры» наткнулись на русскую пехоту и танки. Основным препятствием был тяжелый ИС, поэтому Шефер вывел свою машину вперед и уничтожил препятствие. Когда он открыл огонь по ИСу, его машина получила попадание со 120 метров из немецкого 88-мм зенитного орудия, захваченного русскими. Двоим членам экипажа Шефера спастись не удалось. Остальные трое, получив ранения, выбрались из танка и отправились в госпиталь на Зеебургерштрассе. Шефер получил сильные

ожоги и потерял сознание. Он выжил, но на время ослеп, излечение от ран и возвращение памяти заняли долгие годы.
Более крупная группа генерал-майора Муммерта и командира 503-го тяжелого танкового батальона СС штурм- баннфюрера Херцига 3 мая прорвалась в район Кетцина на реке Гавель. Здесь к вечеру группа была вновь окружена и понесла огромные потери от огня противника. Некоторым удалось добраться до армии Венка и переправиться через Эльбу, но большинство оказались в русском плену. Среди тех, кто выжил и ушел за Эльбу, был и Херциг. Он погиб в автокатастрофе в Алене в 1954 году.

Танкисты полка «Нордланд» и 503-го тяжелого батальона СС своими действиями в самый канун капитуляции показывали пример того, как солдат должен исполнять свой долг даже в безнадежной ситуации, и вписали славную главу в историю танковых войск Германии.

503-й тяжелый танковый батальон — они сражались и умирали

Рассказ оберштурмфюрера СС Фрица Кауэрауфа, 503-й танковый батальон СС
Многие части, сформированные в последние месяцы войны, не обзавелись подробной документированной историей своих действий в виде больших томов с множеством фотографий. Однако эти батальоны совершали великие подвиги. Они нечасто вступали в бой как единое целое и в основном раздергивались на мелкие группы в соответствии с текущей ситуацией, ведя бои там, где в них возникала наибольшая нужда. Они обычно не собирались вместе и сражались в условиях нехватки техники и людей. Импровизированные решения, совершенно перестававшие соответствовать обстановке за несколько часов, привели к катастрофе. Выжившие солдаты этих частей смогли передать их историю в виде записей, составленных после 8 мая 1945 года. Приведенный ниже отчет, составленный из обрывков документов, представляет собой реалистичную, живую картину войны.

Эти документы о боях 503-го тяжелого танкового батальона СС в последних сражениях с конца января по май 1945 года под Кюстрином, в Померании, под Данцигом, Штеттином и в Берлине доказывают: эти люди были настоящими бойцами. Практически все танки ждала одна и та же участь: быть подбитыми. Они были слишком большими целями, обычно находились в самой гуще схватки, автоматически привлекали к себе вражеский огонь и часто не имели пехотного прикрытия. Экипаж знал лишь то, что говорит им командир — будь то направление движения для механика- водителя или расстояние до цели для наводчика и радиста, которые вели огонь из пушки и двух пулеметов (один из которых был спарен с пушкой). Заряжающий, который отвечал за подачу боеприпасов и от которого зависел успех, не видел вообще ничего. Такие обстоятельства требовали от экипажей молниеносной реакции и умения мгновенно вникать в ситуацию и действовать решительно. Экипаж должен был обладать всеми добродетелями солдата: высоким боевым духом, стойкостью и готовностью к самопожертвованию. В условиях постоянной взаимозависимости членов экипажа эти добродетели нужно было демонстрировать постоянно.

Только так могла действовать танковая часть. Она должна была искать возможности для успеха, сохранять подвижность и разумно использовать свою огромную огневую мощь, иначе выполнение поставленной задачи было бы невозможно. Именно такой частью и был 503-й тяжелый танковый батальон СС, располагавший сорока двумя «королевскими тиграми». После года подготовки его усилия и подвиги позволили многим жителям восточной части страны избежать страшной участи.

К концу февраля 1945 года я пошел на поправку от ранений в голову, ожогов и ампутации левой ступни после того, как 9 февраля мой танк был подбит в бою у Кляйн-Зильбера (Померания), о чем и сообщил письмом в свою часть. В резервный госпиталь в Ютерзене (Гольштейн), куда меня перевели, из части отправили личные вещи, собранные для отправки родителям. 17 июля 1945 года, когда бои уже давно закончились и я перенес еще одну операцию, в госпиталь прибыли английские солдаты на двух бронетранспортерах и санитарной машине и взяли меня в плен прямо на госпитальной койке. Как это ни странно, отнеслись они ко мне довольно дружелюбно и привезли с собой мои вещи, попавшие к ним в Гамбурге вместе с почтой. В коробке были расчетная книжка, часы, авторучка и письма. Эти солдаты проявляли дружелюбие и уважение ко мне не только из-за того, что видели мое положение, но и из-за письма, направленного мне оберштурмфюрером Максом Липпертом. Оно также попало в их руки вместе с почтой, и они были знакомы с его содержанием. Они давали нам понять, что мы были им ближе, чем их «союзники», против которых мы сражались. Есть в мире справедливость! Такое случалось, и это было вполне обычно для британцев.

Письмо Макса Липперта оказалось фактически журналом боевых действий 1-й роты:

«12 апреля 1945 года

Дорогой Кауэрауф!

Вернувшись вчера из госпиталя, я обнаружил твое письмо от 5 марта. Насколько я понимаю, ампутация левой ступни была необходима, но, коль скоро худшее уже позади и ты еще молод, ты легко преодолеешь эти трудности. Желаю тебе скорейшего выздоровления!

Теперь о новостях: Менке не погиб, тут ты ошибаешься. Он уже давно вернулся в строй. В нашей роте погибли: под Арнсвальде — Шаль, Ягер, Шлахта, Людвиге, Кнорр, Бельда, Тис, Кренн (?), Мартин Петер, Франц Р. Ремонтной роте дважды пришлось вступать в бой вместо пехоты. Под Данцигом в марте: Хайнрих, Нольте, Дитцен, Йезе- рер, Клюндер, Креманн, Мюллер Г., Мельцер и Фюрбахер. Пропали без вести Кофлер и Групе. Пока не вернулись из Кюстрина: Алльмер, Фелль, Фишер, Меллер, Ноттрот и Штурм. Скорее всего, этот список пополнится. Погибшие командиры: Каес, Кёниг, Гриммингер; ранены: Майнль, Шефер, Йоханнигмайер, Белле и я. Батальон сейчас разделен на две части: одна — в Данциге, другая — на Одере, но скоро мы снова будем вместе. У Броммана 66 побед — об этом вчера сказали в сводке. Еще он потерял глаз.

Мы действуем довольно эффективно, но могло бы быть и лучше, если бы мы немного изменили тактику. Но нас как с самого начала раздергивали по частям, так и продолжают, и конца этому не предвидится. Нужно ли говорить о том, что из-под Данцига не ушла ни одна машина. Вместо отважной 1-й роты я командую какой-то сборной солянкой. Из наших остались только мой экипаж да экипаж Бендера. Даже думать об этом больно.

Сейчас у нас затишье. Но нужно быть начеку, иначе нам мигом прищемят хвост. Хааке женился, выбрался из Кю- стрина, но сюда пока не прибыл. Мог бы и дать о себе знать. Еще раз желаю тебе скорейшего выздоровления.

Твой друг М. Лunnepm».

В этом письме описывалось положение части на момент написания. Еще большую важность ему придает тот факт, что о судьбе погибших, раненых и пропавших без вести товарищей невозможно было узнать по официальным каналам. Оберштурмфюрер Макс Липперт пал смертью солдата в Берлине несколько недель спустя.

После выписки из госпиталя, побывав в разных местах за время английского плена, я передал все известные мне даты и сведения о судьбе товарищей по батальону в распоряжение немецкого Красного Креста, который использовал их для поиска.

Красный Крест заслуживает особой благодарности, и нужно отметить, что эта организация, несмотря на многочисленность ее отделений и сложную обстановку, безоговорочно рассматривала войска СС как часть армии и никогда даже на международном уровне не сомневалась в том, что мы были солдатами. Последовала активная переписка с членами Красного Креста и репатриированными солдатами. Приведенный ниже второй отчет составлен молодым в то время механиком-водителем штурмманом Лотаром Тиби, ставшим впоследствии дипломированным инженером и руководителем крупного промышленного предприятия. Тиби составил свой отчет, вернувшись из советского плена, где ему удавалось сохранять свои записи в течение нескольких лет. В подробном рассказе Тиби основное внимание уделяет, естественно, своим впечатлениям от участия в боях 1-й роты.

25 января 1945 года

Приняли тридцать шесть танков типа «королевский тигр» в Зеннелагере, что недалеко от Падерборна, и погрузили для отправки на Восток. (Шесть учебных танков уже были в наличии.)

28 января 1945 года

Часть батальона выгрузили в Померании, в районе Ве- деля. Остальные отправились в сторону Кюстрина и Готен- хафена. Таким образом, в виде единого целого батальон в боях не участвовал.

31 января 1945 года

Атака четырех танков нашей роты (под командованием оберштурмфюрера Липперта) вместе с парашютистами. Наш экипаж: командир унтершарфюрер Лехнер, наводчик унтершарфюрер Клекнер, механик-водитель штурмман Тиби, радист штурмман Хорак, заряжающий штурмман Ун- кель.

Задача на день — Регентин — выполнена без танковых боев. Потери русских: восемьдесят противотанковых пушек и множество пехоты.

Наши потери: один командир — пуля в голову, потерь в танках нет. Потери парашютистов убитыми и ранеными — около 30 %.

февраля 1945 года

Атака с танковым боем. Наш танк шел головным и подорвался на мине. Повреждена гусеница. Место в голове занял танк командира. Он прикрыл нас на время ремонта. Во время ремонта оба танка находились под тяжелым минометным обстрелом со стороны противника.

Наши потери: Лехнер ранен в спину, Хорак ранен в бедро, Ункель ранен в ногу, механик-водитель командирской машины Охсле ранен в голову (ослеп). Все четверо доставлены в госпиталь. Клекнер и Тиби серьезных ранений не имеют и готовы к бою.

Новый экипаж: командир Грюнхофер, наводчик Клекнер, механик-водитель Тиби, радист Брайтенштайн, заряжающий Бадке.

Поставленная задача выполнена. Мы прошли еще десять километров.

февраля 1945 года

Снова продвинулись на пять километров. Потом отошли, чтобы не попасть в окружение.

февраля 1945 года

Побывали в мастерской в Ной-Веделе для мелкого ремонта. На окраине города уничтожен крупный разведывательный отряд русских. Перешли на новый участок фронта под Арнсвальде.

февраля 1945 года

Атака четырьмя танками нашей роты от Арнсвальде в направлении города в 5 км от Арнсвальде, где окружена немецкая пехота. Сильное сопротивление танков и пехоты противника. Потеряно три наших танка. Липперт занял место командира в нашем танке, по-прежнему готов к бою. Подбито два вражеских танка. Наш танк получил прямые попадания без пробития; потерял ход. Второй атакой еще четырех танков нашего батальона окружение прорвано; нас отбуксировали в тыл.

6—20 февраля 1945 года

Наш танк в ремонтной роте в Штаргарде. Батальон окружен в Арнсвальде. Кольцо прорвано снаружи 18 февраля.

21 февраля — 14 марта 1945 года

Танк отправили на ремонт в Темпельхоф. Займет несколько месяцев. Приняли в Берлине другую машину, требующую минимального ремонта.

марта 1945 года

Вернулись на центральный участок обороны на Одере. В батальоне всего десять танков.

20 марта 1945 года

Наш радист Хорак вернулся в строй после ранения. Новый командир — Бендер.

1—15 апреля 1945 года

Сосредоточение в Фрауэнхагене.

апреля 1945 года

Приказ выступать на Штраусберг через Ангермюнде.

18 апреля 1945 года

Заняли позицию у дороги из Букова в ожидании головных танковых частей русских, наступающих на Берлин.

Наш экипаж подбил двенадцать русских танков. Десять танков нашего батальона подбили шестьдесят четыре машины противника.

Наши потери: один танк. Несколько танков получили мелкие повреждения, наша машина получила повреждения регулятора натяжения гусеницы и прицела.

19 апреля 1945 года

Прорыв русских к нашей ремонтной роте и окружение. Два танка отремонтированы немедленно. При первой попытке прорыва один наш танк подбит. При второй попытке наш экипаж уничтожил два русских танка. Двинулись в сторону Берлина вместе с ремонтной ротой. Подбили еще два русских танка на окраине Берлина.

22 апреля 1945 года

Пока наш танк буксировали в ремонтную роту, радист Хорак снова получил тяжелое ранение и доставлен в госпиталь.

апреля 1945 года

Русские замкнули кольцо вокруг Берлина. Уцелевшие танки нашего батальона разбросаны по всему городу. Наш первый бой — на Мекленбургишештрассе; подбито четыре танка.

апреля 1945 года

Новый бой у вокзала на Хеерштрассе.

апреля 1945 года

Бой у вокзала Халензее.

апреля 1945 года

Командира батальона оберштурмбаннфюрера Херцига и еще четырех командиров из нашего батальона Гитлер в Рейхсканцелярии наградил Рыцарским крестом.

апреля 1945 года

Командир унтершарфюрер Бендер ранен в живот вне танка. Новый командир — Земик.

30 апреля 1945 года

Подбили русский танк у вокзала Халензее. Находясь вне танка, Земик получил тяжелое ранение при минометном обстреле. Новый командир — обершарфюрер Штольце.

мая 1945 года

У вокзала Халензее подбили еще пять русских танков. Это был последний бой. Всего наш экипаж подбил двадцать восемь русских танков.

мая 1945 года

Попытка прорыва из Берлина на запад двумя последними танками нашего батальона. Нашей машиной командовал Липперт. Во втором танке шел кавалер Рыцарского креста Шефер из 3-й роты. Весь день шли тяжелые бои с численно превосходящим противником. С нашей стороны большие потери в технике, пехоте и среди мирных жителей. Русские потеряли множество транспортеров и пехоты от огня двух танков. При возобновлении попытки прорыва танк Шефера получил попадание. Двое убиты, остальные тяжело ранены. Дальнейший прорыв невозможен. Наша машина, последняя в батальоне, уничтожена.

Змая 1945 года

При попытке прорваться на запад пешим порядком оберштурмфюрер Липперт убит пулей в голову. О высоких потерях батальона всего за три месяца боев можно судить хотя бы по нашему экипажу. В боях участвовали шесть командиров, три радиста и два заряжающих. От начала и до конца в экипаже оставались только Клекнер и Тиби.

(Подпись) Тиби

Подобные отчеты мог бы, наверное, оставить экипаж любого танка батальона, даже если он не постоянно принимал участие в боях. Следует еще раз подчеркнуть, что в боях на последнем этапе войны 503-й тяжелый танковый батальон СС был обречен. Где бы ни появлялись эти крупнейшие и мощнейшие немецкие танки, они становились последней надеждой и опорой солдат, командиров, беженцев и местного населения в борьбе против лавины русских войск. Для экипажей «королевских тигров» это означало необходимость вести борьбу до последнего танка и служить примером остальным до самого конца.

Именно это имел в виду Макс Липперт, когда писал: «Даже думать об этом больно».

Наконец, можно процитировать строки из письма, написанного матерью погибшего дежурного офицера нашего батальона Адольфа Гриммингера. Это письмо, пришедшее в ответ на мое сообщение о его гибели, посвящено всем нашим солдатам, рисковавшим жизнями, выполняя свой долг.

Швабши-Гмюнд, 23 января 1947 года

Уважаемый господин Кауэрауф!

Мы получили ваше письмо от 30 декабря и очень благодарны вам за него. Печальное известие о гибели нашего дорогого Адольфа в свое время было передано нам двумя вашими товарищами. С огромной скорбью узнали мы, что наш любимый сын погиб так близко к концу войны после долгого и активного участия в ожесточенных боях. Официального уведомления о его смерти мы не получили, так как он погиб в печальное время полного развала. Нам пришлось многим пожертвовать. Из четверых детей мы потеряли троих.

23 сентября 1944 года наш сын Вальтер погиб в боях за Арнем, командуя батареей самоходных орудий. Он похоронен в Бохольте, у границы с Голландией.

Наша единственная дочь умерла в апреле 1945 года, рожая четвертого ребенка. Она тоже пала жертвой этой злосчастной войны. Все это слишком тяжело сказалось на моих нервах, и со мной случился нервный припадок. С Божьей помощью я поправилась, но горечь утраты и тоска по детям навсегда лишили меня возможности радоваться жизни. Господь возложил на нас это бремя, но он же, как я снова и снова убеждаюсь, помогает нам его нести. Я часто испытываю горечь, видя, как презирают солдат, сделавших все, что было в их силах, и пожертвовавших всем с чистой душой. Они все были героями в подлинном смысле этого слова — и те, кто погиб, и те, кто выжил. Они отдали все ради отечества и своих товарищей. Я часто думаю, что такой печальный и бессмысленный конец причинил бы моему сыну невыносимые страдания.

Дорогой господин Кауэрауф, от всей души благодарю вас за сочувствие. Я, мать Адольфа, желаю вам всего наилучшего и шлю сердечный привет.

Ойгени Гриммингер Швабиш-Гмюнд, Ольгаштрассе, 59

Я склоняюсь в почтении перед моими товарищами из 503-го батальона «королевских тигров» и их семьями.

Фриц Кауэрауф

Падение Берлина, 1945 год

Дневник унтершарфюрера Георга Дирса, командира экипажа 503-го тяжелого танкового батальона СС

апреля 1945 года — Вернувшись с Зееловских высот, мы собрались в Букове у Штрауссберга/Мюнхеберга. Огнем ИС-2 повреждена гусеница; попадания в командирскую башенку и башню. Ранее в течение девятнадцати минут подбито тринадцать танков.

апреля 1945 года — Вернулись в ремонтную мастерскую в Хенове, что неподалеку от Альтландсберга, для ремонта гусеницы. При сварке башни начался пожар. Жидкостью из огнетушителя в боевом отделении повреждены прицел и орудие.

апреля 1945 года — Ночная тревога, прорыв русских. Отходили в Берлин, ведя на буксире другой танк, через Марцан, Лихтенберг и Бисдорф к заводу «Крупп- Друкенмюллер».

апреля 1945 года — Рано утром со стороны Бисдорфа через Кепеник и Обершеневайде/Шпрее в Нойкельн по мосту через Телыгов-канал. Один ИС-2 подбит на мосту. Мастерский выстрел нашего наводчика — видна была только часть левой гусеницы танка. Для командира это уже сорок девятая победа. Внутренняя связь отказала. Для переговоров используем кусок струны. Заняли позицию у баррикады слева от Зонненалее в сторону моста. Обершарфюрер Таубе раздал последние пайки. В полдень вернулись к КП в здании суда в Нойкельне. Получили приказ вступить в бой в Нойкельне в районе Бергштрассе и Рихардштрассе перед универмагом «Герти» на Берлинерштрассе, напротив почты. Если верить сводке Верховного командования за день, наши отбили вокзал в Кепенике.

апреля 1945 года — Началось сражение за Нойкельн. Русские попытались перейти Бергштрассе и Берлинерштрассе. Один из наших танков, вкопанный у центрального почтамта Нойкельна, разнесло на куски. Днем был ранен командир нашей машины. Он лишился глаза и неподвижно лежал в танке. Экипаж отвел танк в тыл, чтобы доставить оберштурмфюрера в госпиталь. Его погрузили в санитарную машину, и больше я о нем ничего не слышал. Где-быстро найти нового командира? На тротуаре стоял офицер в танкистской форме. Он выписался из берлинского госпиталя после ранения. Он принял командование нашим танком. Машина немедленно вернулась на фронт для контратаки, так как русские прорвались за Берлинерштрассе. Мы контратаковали со стороны парка Хазенхайде вместе с французами из «Шарлеманя». Нам удалось отбросить русских, вернуть прежние позиции и подбить несколько танков. Позднее, однако, русские прорвались через Рихардштрассе и заняли Нойкельн.

Подбив три танка у Янштрассе, район которой наш новый командир прекрасно знал, мы вернулись к площади перед «Герти».

апреля 1945 года — Приказано отступать к площади Герман-Плац. Ночью танк получил повреждения. Мы вышли к КП дивизии. Во время мощного налета советских реактивных минометов тяжело ранен командир. Мы отвезли его в госпиталь у вокзала Ангальтер и отправились на Потсдамер-Плац. Командного пункта там уже не было — его перенесли на Потсдамерштрассе. Мы доложили о прибытии Каушу и Херцигу. Гауптштурмфюрер доктор Капель приказал прежнему командиру Дирсу снова принять командование экипажем. Наконец мы получили приказ двигаться в ремонтную роту, которая перебралась на Уландш- трассе (радом с Курфюрстендам). Мы надеялись впервые отоспаться всю ночь.

апреля 1945 года — Отправились к станции метро в центре города, заняли позицию на углу Линденштрассе и Коммандантенштрассе со стороны площади Бель-Альянс.

апреля 1945 года — Русские безуспешно пытались прорваться правее Луизенштадтской церкви при поддержке огнеметов.

апреля 1945 года — Отход на Потсдамер-Плац. Заняли позиции в сторону Заарландштрассе и Ангальтер-Плац. Танк Турка — на другой стороне дороги. Русские сосредоточили огонь артиллерии на Потсдамер-Плац и правительственном квартале. Их танки пытались прорваться со стороны вокзала Ангальтер, но без успеха. Помимо прочего, мы подбили ИС-2, появившийся из-за здания гостиницы «Хаус Фатерланд», и несколько Т-34, перекрыв ими Заарландштрассе.

апреля 1945 года — Приказ по радио днем прибыть к Рейхстагу. Машина Турка осталась на Потсдамер-Плац. По пути засекли усиление радиопереговоров русских. Вероятно, они подслушали полученный нами приказ. Здание Рейхстага уже было сильно разрушено, зал заседаний полностью выгорел. Перед Рейхстагом мы обернулись в сторону здания «Кроль-оперы» и увидели множество Т-34, около тридцати машин, направивших орудия на Рейхстаг, на нас. После короткого совещания с экипажем, мы решили выскочить из-за угла и открыть огонь, несмотря на их многочисленность, и успешно выполнили это решение.

1 мая 1945 года — Район боев: здание Рейхстага, от Бран- денбургских ворот до Триумфальной колонны. Контратака вдоль центральной оси рядом с «Кроль-оперой». Перед «Кроль-оперой» заняли позиции русские танки; внутри еще оставались раненые немцы. Нам удалось очистить площадь. Радист Алекс Зоммер ранен упавшим кабелем.

В этот день штурмовая группа русских ворвалась в Рейхстаг и закрепилась в центре здания. Через вентиляционные шахты и лестничные колодцы они вели огонь по немецким солдатам. Несколько наших пулеметов еще продолжали вести огонь с верхнего этажа здания, но один за другим вскоре замолкли. На нижнем этаже располагался немецкий командный пункт. Наша попытка контратаковать привела только к появлению нескольких новых дырок в замурованных окнах.

Около 19.00 поступил приказ на прорыв. Мы приняли боеприпасы на вилле Геринга на Вильгельмштрассе. Я получил приказ явиться в Рейхсканцелярию, где мне пришлось обежать множество залов, пока я не вышел на улицу по широкой лестнице. Потом я попытался пройти через здание и увидел, как во внутреннем дворике пытаются что-то сжечь, поливая бензином (это было тело Адольфа Гитлера). С каждой попыткой в небо поднимался столб дыма, и русские тут же открывали огонь из орудий и минометов. Потом под него подложили две мины и подорвали их. Геббельс отдал мне приказ: «Собраться у станции на Фридрихштрассе рядом с мостом Вайдендаммер. Там будет прорыв наших войск. Могут присоединиться три-пять танков. Прорываться на Ора- ниенбург, соединиться с группой Штайнера и продолжать движение в сторону Шлезвиг-Гольштейна. Там установить контакт с канадцами и приготовиться к контратаке на восток». Я узнал, что Адольф Гитлер мертв, что он женился на Еве Браун и что на улице лежали именно их тела. Мы прибыли на Фридрихштрассе к мосту Вайдендаммер около 9 часов вечера. За нами медленно скапливалась колонна товарищей, готовых рискнуть и пойти на прорыв. Было три или четыре танка, самоходки и несколько бронетранспортеров, но в основном — грузовики. Мост Вайдендаммер был перекрыт противотанковым заграждением. Я снова спустился по лестнице на Фридрихштрассе и переговорил с несколькими высокопоставленными офицерами СС. Среди прочего я узнал, что командир танкового полка Кауш лежит тяжело раненный в бронемашине, стоящей перед входом в гостиницу. Когда я вернулся к танку, ко мне подошли несколько человек в форме и попросили забрать их с собой. Они забрались на корму танка над моторным отделением. Мы начали прорыв в полночь или вскоре после полуночи.

К нам присоединился высокопоставленный офицер. Его знаки различия были скрыты под пальто. По-видимому, он пользовался уважением среди окружавших нас людей, поскольку они попросили забрать его с собой. Он тоже забрался на корму танка. Во время прорыва нам предстояло пробить противотанковое заграждение, так как оставленные проходы были слишком узки для «королевского тигра».

Заграждение, согласно докладам, располагалось на мосту или сразу за ним.

У первой же улицы, выходившей справа (как я позднее узнал, это была Цигельштрассе), мы попали под шквальный огонь не столько противотанковой, сколько полевой артиллерии, пехоты и т. п. Все, что находилось снаружи машины, было сбито, включая правое крыло и буксировочные тросы. Внутреннее переговорное устройство отказало, и механик- водитель продолжал двигаться на высокой скорости. Впереди на улице, к которой стремился наш механик-водитель, показалась глубокая воронка. Через наводчика мне удалось передать механику-водителю, чтобы он объехал воронку по тротуару. При этом мы свернули немало столбов, поддерживавших троллейбусные провода. Чуть дальше мы наткнулись на баррикаду. Открыв командирский люк, я увидел, как сбоку появился островерхий головной убор. В темноте я толком не мог его разглядеть и схватился за пистолет, но вовремя заметил значок «мертвой головы». Это был какой-то унтерштурмфюрер. Он сказал, что был водителем и вторым адъютантом Геббельса. Он хорошо знал берлинские улицы. По его словам, он запрыгнул на левое крыло, когда мы двинулись вперед, и держался за башню, зная, что у Цигельштрассе будет жарко. На вопрос, что же случилось с теми, кто ехал на корме танка, он ответил, что их разорвало в клочья. Остались лишь куски ткани и тел. Мы выбрались из проводов и медленно двигались вперед, обходя баррикаду. Унтерштурмфюрер был неплохо осведомлен и сказал мне, что последним человеком, который к нам присоединился, был Мартин Борман. Из тех троих, что сидели на корме танка, не выжил никто. Потом он провел нас между Цю- рихерштрассе и Шенхаузер-Аллее. Русских вокруг почти не было. Мы проехали мимо большой колонны, но так и не поняли, кто это был. Какие-то женщины набирали воду из пожарного гидранта. Мы остановились рядом с ними и спросили, что за колонна стоит на левой стороне улицы. Они ответили, что это тоже немцы. Мы поехали дальше и вскоре достигли так называемого «второго кольца» русских на Шенхаузер-Аллее. Здесь генерал Беренфенгер пытался навести хоть какое-то подобие порядка. Он попросил нас переехать на другую сторону улицы под линией метро и занять позицию в голове колонны. Вскоре мы наткнулись на немецкие мины. Генерал Беренфенгер тут же вернулся, и я сказал ему, что мы потеряли ход, но через час снова сможем вступить в бой. Тогда он сказал мне: «». Дружище, проследите, чтобы ваш танк взорвали, а главное — постарайтесь отвести ваших ребят домой целыми и невредимыми. Мы проиграли войну». Я рассказал ему о приказе, полученном от Геббельса. Генерал ответил: «…Я разговаривал с генералом Кребсом, который вел переговоры с русскими. Мы вконец проиграли войну. Теперь мы должны попытаться разойтись по домам». Мы взорвали машину — это было печальное зрелище. В Берлине мы подбили тридцать девять танков. Мы их сожгли. Прочая подбитая техника точному учету не поддавалась.

2 мая 1945 года — Это произошло около 7 часов вечера под линией метро, проходившей по эстакаде у станции на Шенхауэр-Аллее. Несмотря на хаос, экипаж еще оставался со мной, и мне не без труда удалось уговорить водителя грузовика «Опель-Блиц» перегнать машину на другую сторону широкой улицы, которую простреливали русские. Шанс пересечь улицу был только у первой машины — остальные были бы обречены. Когда водитель согласился, я собрал экипаж и объяснил им свой план. Мы должны были уцепиться за левый борт грузовика и, когда он пересечет улицу, попытаться пройти по другой стороне. В это время масса солдат и мирных жителей также попыталась перейти улицу. Однако гора мертвых тел становилась все выше, и эта волна тоже схлынула. Это было непросто — шедшие сзади не видели, что творилось впереди, и продолжали напирать. Тогда «Опель-Блиц» устремился через дорогу и остановился на другой стороне улицы. Машину буквально изрешетило.

Экипаж не решился прыгнуть вместе со мной и остался на той стороне улицы. Мне удалось перебраться. Однако я был ранен и несколько километров шел, хромая, пока не наткнулся на кабриолет «Адлер». В этой неразберихе наш радист Алекс Зоммер получил пулю в живот. Он до сих пор числится пропавшим без вести. Наводчик был легко ранен и попал в плен к русским вместе с заряжающим и механиком- водителем. Я же поехал дал ыые на белом «Адлере» и наткнулся на еще одну группу, прорывавшуюся с пятью самоходками и огромной колонной солдат и гражданских на грузовиках и санитарных машинах с ранеными. Мы прорывались в направлении на Науэн и Ораниенбург. Мы шли через города, часто оказываясь под убийственным огнем русских. Раненых приходилось оставлять. Многие просили оставить им ручную гранату или пустить пулю в голову. Чтобы помочь им, мы раздавали последние гранаты. Шедшая впереди санитарная машина — переоборудованный грузовик с тремя рядами носилок — получила попадание. Раненые цеплялись за борта и кричали. Это было ужасное зрелище. Мы ехали через поля, через деревни, занятые русскими, и наконец добрались до леса, где наша колонна рассеялась. Мне удалось через Нойруппин и район Виттенберга добраться до Ха- вельберга. Мы шли впятером, но к концу пути нас осталось двое, а потом я и вовсе остался один. Мы не расставались с оружием и всегда были наготове — с эсэсовцами не церемонились, убивая их на месте после обнаружения татуировки группы крови. Я не раз видел это собственными глазами и не хотел оказаться на небесах без компании.

17 июня 1945 года я был без предупреждения схвачен русскими после того, как начальник немецкой милиции в Хавельберге, внучку которого я спас из реки четырьмя днями ранее, выдал меня Красной Армии. Допросы проходили жестко, но расстреливать стали намного реже. Впоследствии меня дважды приговаривали к смерти: сначала в Хавельберге, а затем в поместье графа Иценплица в Штю- денице. В первый раз я избежал смерти благодаря собственным действиям, во второй — по счастливой случайности. Потом меня держали в плену в Бранденбурге и освободили на Рождество 1949 года. В тот же день я нашел наводчика и механика-водителя из своего экипажа, которые вместе попали в плен. Наводчик работал на шахте под Сталино, а механик-водитель — водителем под Сталинградом. Их освободили в один и тот же день, и на этом завершилась история танка и его экипажа.

В экипаж «королевского тигра» № 314 3-й роты 503-го тяжелого танкового батальона СС входили: командир Георг Дирс, наводчик Вольф-Дитер Коте, заряжающий Алекс Зоммер, механик-водитель Вилли Кенкель и радист Бодо Ханзен.

«Тигр» и «Панцерфауст» — последний бой за Берлин

Рассказывает Анри Фене, командир батальона 57-го батальона французской добровольческой дивизии «Шарлемань»
В Берлине есть Французская улица и Французская церковь. Они названы так в честь гугенотов, которые бежали от религиозных притеснений и осели в Пруссии в начале XVII века, помогая строить столицу. В середине XX века другие французы пришли защищать столицу, которую помогали строить их предки.

апреля, перед полуднем, 57-й французский батальон, еще насчитывавший 300 человек, пересек Берлин с запада на восток, от реки Гавель до района Хазенхайде, неподалеку от Темпельхофа. Эти добровольцы ехали примерно на десятке грузовиков, пели песни и добродушно махали руками берлинцам, которые, улыбаясь, махали им в ответ. Накануне штурма берлинцы казались нам такими же жизнерадостными, как и обычно, без следа паники, замешательства или отчаяния.

апреля наш батальон и танки дивизии войск СС «Нордланд» нанесли удар от муниципалитета Нойкельна, чтобы отбросить русские войска, уже угрожавшие центру Нойкельна. Мы продвинулись примерно на километр, прежде чем русские успели среагировать. Однако затем их сопротивление усилилось, и они яростно атаковали соседние участки, где им удалось прорвать нашу оборону. Около полудня на батальонный КП, располагавшийся в здании муниципалитета, к огромному нашему удивлению, обрушился огонь русских пулеметов. Впрочем, мы тут же организовали контратаку и очистили этот квартал. Мы продолжали упорно оборонять позиции до вечера, пока не появился наш посыльный, сообщивший, что русские уже вышли к Герман-Плац примерно в 900 м. позади нас. Связь с соседями справа и слева отсутствовала. За нами замыкалось кольцо окружения.

Уже к ночи по последней свободной улице мы вышли к Герман-Плац. Самоходки «Нордланда», укрывавшиеся за баррикадой из брусчатки, отбивали атаки русских танков и уничтожили множество машин. Около полуночи самоходкам пришлось отойти из-за отсутствия снарядов. Нам наконец-то удалось связаться с дивизией, и остаток ночи мы провели в пивной «Томас Келлер» у вокзала Ангальтер. После первого дня боев я стал размышлять о реальном положении обороны Берлина. Были как сильные стороны, так и слабые (в первую очередь — нехватка техники и боеприпасов). Единственным способом поддерживать связь были посыльные, которые нередко задерживались в пути из-за сильных бомбежек. Части в основном были предоставлены сами себе и старались извлечь максимум выгоды из использования имевшихся ресурсов совместно с ближайшими соседями. Две трети, если не три четверти, бойцов составляли члены гитлерюгенда и фоль- ксштурма, необученные и вооруженные тем, что попалось под руку. Тем не менее молодежь из гитлерюгенда неплохо проявила себя, подбив множество танков из «панцерфау- стов». В Нойкельне я получил подразделение гитлерюгенда в качестве подкрепления. Ребята прекрасно сражались весь день. Регулярные части армии и войск СС насчитывали менее 20 тысяч человек при менее чем 100 танках, а артиллерия уже расстреляла почти все снаряды.

Но, несмотря ни на что, они сражались с невероятным азартом. Противник вполне отдавал себе в этом отчет: сам Сталин перед сражением за Берлин говорил, что предстоит очень тяжелое сражение. Маршал Конев в своих воспоминаниях писал, что Советская армия потеряла в Берлине 800 танков — это четыре или пять танковых дивизий. Генерал Попель, начальник штаба Жукова, говорил: «На нас набросился лев». Генерал Чуйков утверждал позднее: «Что я могу сказать? Этот орешек разгрызть было труднее всего». То же самое Чуйков говорил и Жукову, отчитывавшему его по телефону: «Я не могу идти дальше. Эсэсовцы на своих «тиграх» храбро дерутся».

Этих эсэсовцев с «тиграми», сдерживавших наступление Чуйкова, было всего 3000 человек: немцы из «Лейбштан- дарта» из казарм в Лихтерфельде, отбившиеся от своих частей бойцы дивизий СС, пробравшиеся к нам, 300 человек из штабов войск СС, финны, датчане, шведы и норвежцы из 11-й моторизованной дивизии «Нордланд», солдаты танкового полка «Герман фон Зальца» и 503- и тяжелый танковый батальон СС III танкового корпуса СС (восемь-десять «королевских тигров» под командованием оберштурмбанн- фюрера Кауша, подбившие за двенадцать дней 480 танков), 300 французов из батальона «Шарлемань», уничтожившие «панцерфаустами» 62 танка, латвийцы, испанцы и венгры. Здесь на последнюю встречу собралась вся Европа.

Но для того, чтобы отважно сражаться, необязательно было служить в войсках СС. На самой окраине Берлина 18-я моторизованная дивизия, артиллерия дивизии и 118-й танковый полк майора Нойера уничтожили за день 100 русских танков. О легендарных подвигах генерал-майора Берен- фенгера рассказывалось уже не раз. В первые дни сражения за Берлин «Цитадель» в самом сердце города стала ядром ореха, который не мог разгрызть Чуйков. Мы, французы, оборонялись бок о бок со скандинавскими товарищами, бойцами дивизии «Нордланд» под командованием штурм- баннфюрера Тернедде и командами истребителей танков под командованием Вебера и Фея.

Накал и ожесточенность боев росли с каждым днем. Вечером 27 апреля мы вели бой у площади Бель-Альянс и ворот Рейхсканцелярии. В наш участок обороны входили две знаменитые берлинские улицы: Вильгельмштрассе и Фридрихштрассе. Ураганный огонь артиллерии по нам не ослабевал ни днем, ни ночью и не прекращался ни на секунду. Нас атаковали танки, обстреливавшие наши позиции, и советская пехота, пытавшаяся выкурить нас с помощью огнеметов. Бои шли повсюду: во дворах домов, на крышах. В ход шли винтовки, гранаты, штыки.

Горели и рушились дома. В небо поднимались огромные облака пыли. Дым и пыль душили и ослепляли нас. Видимость была не более полуметра. Наши истребители танков все время были настороже. Ни один танк не прорвался. Вильгельмштрассе была усеяна горящими танками, в которых рвались боеприпасы и топливные баки.

Не было ни дня, ни ночи — мы едва могли разглядеть небо. Была лишь тяжелая пелена тумана, в которой мерцали грозные отблески огня. Мы слышали гул обстрелов, треск пожаров, а по ночам, совсем близко, крики и плач женщин. От этого мороз пробирал по коже, заставляя нас вздрагивать сильнее, чем взрывы и пожары. По свидетельству бывшего бургомистра от социал-демократов Эрнста Ройтера, опьяненные успехом солдаты Красной Армии изнасиловали 90 тысяч женщин. Сражаясь за каждый разрушенный дом, мы встретили 1 мая в подвалах комплекса зданий РСХА. Над нами все было разрушено. На несколько дней в мое распоряжение было отдано около 100 полицейских чинов. Они сражались как простые солдаты и проявили большую храбрость. Я, будучи гауптштурмфюрером, командовал всеми этими штурмбаннфюрерами, оберштурмбаннфюрерами и штандартенфюрерами. То, как они шли в атаку с винтовками в руках, было достойно восхищения.

В этот первый майский вечер у нас был хотя бы один повод для чувства удовлетворения. Русские заявляли, что к 1 мая возьмут весь Берлин, но мы все еще были здесь.

Наши соседи справа все еще вели упорные бои за каждый клочок земли. Чтобы видеть в наступившей темноте, мы воткнули свечи в рождественские подсвечники. Прямо в подвале, в неровном свете восковых свечей, я вручил последние Железные кресты.

Мы уже утратили надежду и страх, даже чувство времени. Мы ощущали общую радость, радость единения товарищей по оружию и чувство безграничного доверия друг к другу. Награжденные были очень этим горды. Я никогда не забуду блеска их глаз, так искренне смотревших на меня, и тепла их рукопожатий. Они мечтали об этом с самого начала: получить Железный крест. За несколько дней до этого я занял позицию у окна с «панцерфаустом». Мои ребята оттащили меня со словами: «Дайте нам заслужить Железный крест!»

Утром 2 мая мы были в здании Министерства авиации. На нашем участке фронта наступило затишье. Приблизились несколько машин с белыми флагами. В них были русские в сопровождении немецких офицеров. Советские солдаты, мужчины и женщины, подъехали к нам и предложили сдаться. Майор люфтваффе сказал мне: «Все кончено. Капитуляция подписана. Теперь остается только сдаваться». Мы с солдатами быстро приняли решение. Мы собрались отправиться к Рейхсканцелярии, где располагался КП нашей дивизии. Избегая встреч с русскими войсками, мы шли по тоннелям метро. У станции «Кайзерхоф» все стало ясно: улицы были заполнены непрерывно сигналившими русскими грузовиками. Рейхсканцелярия оставалась безмолвной.

Вскоре нас взяли в плен под мостом у Потсдамского вокзала в Берлине, где мы скрывались в ожидании темноты, чтобы уйти в Потсдам. Там мы надеялись присоединиться к армии Венка.

Плен! Казалось, мир рухнул. Конвоиры обходились с нами без лишней жестокости, но повсюду царил экстаз победы, который таил угрозу для побежденных. Один из моих унтер-офицеров был убит пулей в затылок, прежде чем конвоиры успели этому помешать.

Нас загнали к поврежденным Бранденбургским воротам, где мы стояли и смотрели с тяжелым сердцем на парад победителей — сотни и сотни танков, украшенных красными флагами. Мы были раздавлены. Это была полная катастрофа. Мы были стерты, низвергнуты в пучину ничтожества и непроглядный мрак.

Я помню все этапы плена: внутренний дворик тюрьмы Моабит… здания из красного кирпича… первую ночь в качестве пленного… время, проведенное на земле, сидя спиной к дереву. Здесь я узнал о смерти Гитлера и Геббельса. На следующий день меня перевели в Зименсштадт. Городок был покинут. Вся мебель была выброшена на улицу. Через несколько дней я прибыл в лагерь в Финов. 26 апреля я был ранен в ногу, и мне было тяжело ходить. Русские отправили меня в городскую больницу, где я на себе испытал легендарную заботу немецких больниц, которую (в моем случае) проявили ворчливая старшая медсестра и две молоденькие медсестры, Герда и Ирмела. Меня окружала атмосфера дружелюбия и человеческого тепла.

Когда русские переводили лагерь на восток, они решили не брать меня с собой, и я вернулся во Францию. «Вас постигнет кара, достойная предателей!» Такой плакат встретил меня на границе. Через год, когда мое дело рассматривалось в суде, прокурор задал вопрос: «Вы сожалеете о своем поступке?» Я ответил: «Как вы думаете, если бы война закончилась по-другому, я бы пожалел? Если бы я сейчас сказал, что сожалею, это были бы слова труса или лжеца». Присяжные, почти поголовно коммунисты, не держали на меня зла. Их вердикт: двадцать два года каторжных работ вместо смертной казни был знаком уважения, как позднее сказал мне адвокат.

Через три с половиной года ворота тюрьмы распахнулись передо мной. Я вместе с группой заключенных был направлен на работы за тюремными стенами, в дом, принадлежавший Министерству юстиции.

В день моего освобождения собралась вся администрация тюрьмы, и мне предложили шампанское. Городской священник приехал на своем маленьком «ситроене» и ждал меня у ворот. Когда все формальности были соблюдены, один из служащих тюрьмы отвез меня на ближайшую железнодорожную станцию. Все они были искренне рады видеть меня на свободе. Столь теплое человеческое отношение на родине лишь усиливало мою радость от освобождения. Чувство свободы быстро стирало из памяти все трудности, которые пришлось преодолеть.

Берлин, 1945 год

Рассказ Карл-Хайнца Турка, унтершарфюрера 503-го тяжелого танкового батальона СС
После непрерывных боев в различных точках города (Замковый мост, мост Гертрауден, Рейхсбанк, Вальштрассе, Шпиттель-маркт и другие) 29 апреля я получил приказ пересечь Потсдамер-Плац в направлении вокзала Ангальтер и вступить в бой с русскими танками. Из-за развалин, мусора и свисавших со столбов проводов это оказалось непросто. Добраться до вокзала Ангальтер не удалось, так как уже по пути мы столкнулись с вражескими противотанковыми пушками и танками, которые открыли по нам огонь. Я приказал открыть ответный огонь и медленно отвел танк назад. Мы заняли позицию на Принц-Альбрехштрассе. Здесь нам удалось заставить вражеские танки держаться на почтительном расстоянии и даже поджечь несколько машин. Тем временем стемнело, и мы стали реже открывать огонь, чтобы не тратить снаряды. Мы не были уверены, что удастся пополнить боезапас. Артиллерия и пехота противника продолжали вести огонь. Поскольку приходилось постоянно отбиваться от вражеской пехоты, оба наших пулемета не умолкали.

Ночью со стороны Заарландштрассе доносился шум танков, и на рассвете можно было ждать сюрприза со стороны русских. Мы не ошиблись. С первыми лучами солнца загремели орудия русских танков. За ночь они отбуксировали подбитые машины, и их место заняли новые, готовые к бою. Мы стреляли с максимально возможной скоростью, но попаданием вражеского снаряда нам порвало гусеницу. После часового боя русские танки и противотанковые пушки смолкли, а мы лишились хода.

Обсудив положение с экипажем, я пешком отправился в Тиргартен за эвакуационной «пантерой», несмотря на сильный артобстрел. Мне повезло — единственной уцелевшей эвакуационной «пантерой» командовал мой бывший наводчик Лео Пиллер. На «пантере» мы отправились к Потсдамер-Плац, где под сильным огнем вместе с Пилле- ром подцепили «королевский тигр» с порванной гусеницей на буксир, чтобы оттащить танк в район Рейхсканцелярии. Через три часа мы починили гусеницу и снова вернулись на Заарландштрассе. Потом к нам подошли два офицера люфтваффе, которые попросили меня пройти вместе с ними в здание Министерства авиации, где располагался наш штаб. Радиосвязь уже давно прервалась. Вскоре мы прибыли на место, пробравшись через руины разбомбленных домов. Вражеская артиллерия продолжала бушевать, и мы провели больше времени в укрытиях, чем в пути. Командир батальона штурмбаннфюрер Херциг хотел узнать, почему я отвел танк в тыл на три часа. Рассказав ему обо всем, я бегом вернулся к танку. Мне было приказано найти подходящую позицию у Потсдамер-Плац и подготовиться к отражению атак с любого направления. Мы поставили тигр у входа на станцию метро «Потсдамер-Плац», за баррикадой, укрывавшей нас от осколков. Таким образом, наш борт был прикрыт, но при этом мы могли вести огонь во всех направлениях, поворачивая башню. С этой позиции мы открывали огонь по любой замеченной цели. Пулеметы раз за разом открывали огонь по поднимающимся крышкам канализационных люков, из которых время от времени пытались вылезти русские пехотинцы.

385

1 мая у нас возникли серьезные проблемы с боеприпасами, и мы понятия не имели, где можно пополнить боекомплект. В середине дня огонь артиллерии вдруг стих. Поскольку никакой связи у нас вообще не было, я пешком

13 Танковые сражения войск ССотправился на станцию метро. К моему удивлению, станция была полна гражданских, которые испуганно смотрели на меня и спрашивали, закончилась ли война. После недолгих поисков я нашел армейского капитана, которого попросил доложить о нашем положении.

Оказалось, что это был мотоциклист связи, надевший шинель своего командира. Он дал мне кое-какую полезную информацию. От него я узнал о смерти Адольфа Гитлера. Он же сообщил мне, что недалеко от нас занимает позиции саперный взвод войск СС, усиленный группами фоль- ксштурма и гитлерюгенда. Посыльный выполнил мои указания, и вскоре к нашей позиции подошел обершарфюрер саперного взвода с несколькими своими солдатами.

Они принесли свежие новости — планировался прорыв у моста Вайдендаммер. Обершарфюрер сообщил, что у Рейхсканцелярии в полной боевой готовности стоят два бронетранспортера. Нам удалось завести одну из машин, и мы отправились к мосту Вайдендаммер.

Во время последней ночной поездки при свете пожаров мы не заметили воронку от снаряда, в которую и угодил наш бронетранспортер. Запустить его снова не удалось. После потери «тигра», который перестал слушаться управления, мы потеряли и бронетранспортер. Среди солдат, присоединившихся к моему экипажу, оказался уроженец Берлина, который взял на себя роль проводника. Вдоль линии метро, а оттуда — вброд через полуметровой глубины ручей, мы вышли к мосту Вайдендаммер.

Насколько я помню, прорыв начался около 0.15 2 мая. Во главе колонны шел «королевский тигр», за ним бежало множество солдат и мирных жителей. Сразу же за противотанковым заграждением нас встретил сильный огонь противника. Появилось много убитых и раненых. Нам с офицером люфтваффе удалось проскочить мост невредимыми. Поскольку дальше двигаться было невозможно, мы решили укрыться в здании берлинского управления городского транспорта. Там мы провели весь следующий день и ночь. За это время мы раздобыли рабочую одежду и двинулись пешком в сторону Фронау.

Дважды сбежав из плена, сначала в Берлине, а потом в Штойце, что на Эльбе, я вплавь переправился через Эльбу и Мульду у Рослау. После четырех недель в бегах на территориях, оккупированных русскими и американцами, неподалеку от Лойны меня задержал патруль американской военной полиции. Меня отправили сначала в американский лагерь, а потом передали на Рейн, в руки французов. В конце концов я оказался в лагере для интернированных лиц в Дармштадте.

В конце войны отважные танкисты действовали на всех участках фронта от севера до юга, ведя бои против наступающей Красной Армии.

В день капитуляции они сложили оружие и начали долгий и горький путь в плен, из которого многим нашим товарищам не суждено было вернуться.

8 мая 1945 года к востоку от Линца командующий II танковым корпусом СС генерал войск СС Вильгельм Битгрих обратился с последней речью к командирам и солдатам своего штаба, роты охраны штаба и 400-го батальона связи корпуса, который всегда находился при его штабе:

— Мои товарищи!

Мы все переживаем самый безнадежный день для любого солдата — Верховное командование отдало приказ о капитуляции, и мы в последний раз можем посмотреть друг другу в глаза. Как ни велико наше уныние, мы должны исполнить свой долг.

Наше будущее не определено. Нас ждет горечь плена и, возможно, депортация. Я всеми силами пытался привести основную часть сил корпуса к американцам. Эта возможность появилась благодаря тому, что часть корпуса вела бои с американцами в районе Линца. Благодарю вас за проявленный воинский дух, за верность и за достойную восхищения дисциплину, которую, я надеюсь, вы сумеете сохранить на пути сквозь ожидающую вас тьму.

Долгие годы, десятилетия мы не услышим гимна нашей страны, не услышим слов «Германия» и «родина». Но в мире наших сердец они сохранят свое священное значение для будущих поколений, которым Господь, возможно, дарует лучшую участь и свободу.

Да здравствует Германия, наша родина!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Танки дивизии «Дас Райх»

Майлз Крогфус

Ударная мощь дивизии «Дас Райх» впервые была усилена броней, когда в июне 1941 года, во время кампании в России, в бой вступила батарея из десяти самоходных орудий под командованием оберштурмфюрера Эберхардта Телькампа. Однако лишь весной 1942 года, во время доукомплектования и обучения во Франции, дивизия получила танковый полк, получивший технику в течение лета и осени. Первая, третья и шестая роты получили танки Pz-IVG, вторая, четвертая и шестая роты — танки Pz-IIIL, а восьмая рота гауптштурмфюрера Градера — три взвода «тигров» и один взвод Pz-III. Батарея самоходных орудий была переформирована в дивизион, которым командовал гауптштурмфюрер.

Танки дивизии «Дас Райх» сыграли важную роль в боях под Харьковом в начале 1943 года. В конце января дивизия вступила в бой юго-западнее города. На 1 февраля танковые силы дивизии насчитывали 66 Pz-III, 60 Pz-IV и 4 «тигра». Командовал танковым полком штурмбаннфюрер Герберт- Эрнст Валь. Командиром 1-го батальона был штурмбаннфюрер Альбин фон Райценштайн, а 2-й батальон воевал под началом штурмбаннфюрера Христиана Тихсена. В феврале, когда Валь был назначен командиром дивизии, командование полком принял Райценштайн. В середине февраля погиб гауптштурмфюрер Градер. На должности командира роты «тигров» его ненадолго сменил гауптштурмфюрер Герберт Кульман, а затем — гауптштурмфюрер Фриц Хер- циг. 19 февраля были готовы к бою 33 Pz-III. Вскоре после 9.15 утра 22 февраля в 150 км южнее Харькова гауптштурмфюрер Карл Клосковски на Pz-III № 431 захватил мост через реку Волчица на западной окраине Павлограда, уничтожив при этом 3 Т-34 и несколько противотанковых орудий. Вместе с присоединившимся вскоре «тигром» унтершарфю- рера Пауля Эггера он оборонял мост до подхода подкреплений, что позволило пехоте дивизии «Дас Райх» менее чем за два часа овладеть городом. За свои действия Клосковски в июле был награжден Рыцарским крестом.

К 4 марта в строю осталось 11 Pz-III. В 2 часа дня 14 марта гауптшарфюрер Карл-Хайнц Вортманн на Pz-IV № 631 устремился во главе боевой группы Хармеля на штурм высоты 209,3 у Васищево в 13 км к юго-востоку от Харькова. Он уничтожил двадцать семь тяжелых противотанковых пушек, два артиллерийских орудия и множество пулеметных точек, выбив русских из опорного пункта, не позволявшего замкнуть кольцо вокруг города. После взятия Харькова танковым корпусом СС, в течение третьей недели марта танки дивизии «Дас Райх» принимали участие в захвате Белгорода. Всего за время боев под Харьковом и Белгородом дивизия подбила 292 танка и САУ, потеряв 77 танков и самоходок. За блестящее руководство действиями 2-го батальона штурмбаннфюрер Тихсен получил 31 марта Рыцарский крест. Той же награды был удостоен и Вортманн.

В апреле оберштурмфюрер Карл-Хайнц Лоренц, кавалер золотого Германского креста, командовавший 2-й танковой ротой, был переведен в штаб 2-го танкового батальона, и роту «тигров» принял гауптштурмфюрер Герберт Циммерман. Вортманн был произведен в унтерштурмфюреры и стал командиром 6-й танковой роты. Клосковски, переведенный в 7-ю танковую роту, стал командиром ее 3-го взвода. Большинство личного состава 1 — го батальона было отправлено на запад для переучивания на новые танки — «пантеры». Они вернулись в Россию только после окончания операции «Цитадель». Поэтому, чтобы усилить оставшийся под Курском 2-й батальон «Дас Райха», была сформирована рота (9-я) на трофейных Т-34. У 5-й и 6-й рот были Pz-IV, но недостаток машин пришлось восполнять взводом Pz-III (в основном из числа уцелевших после боев под Харьковом).

На 4 июля «Дас Райх» располагал 48 Pz-III, 30 Pz-IV (из них около четверти — с короткоствольным орудием), 12 «тиграми», 8 командирскими Pz-III, 18 Т-34, 33 САУ «Штурмгешютце» и 10 «Мардерами». 5 июля, в первый для дивизии день операции «Цитадель», ее «тигры» подбили двадцать три танка примерно за шесть часов упорного боя в районе Березова и у высоты 233.3 к северу от него. 6-го числа к югу от Лучки 1-е «тигры» подбили десять танков 2-го гвардейского танкового корпуса, но при этом огнем противотанковой артиллерии был убит командир 6-й роты унтерштурмфюрер Вортманн. Командование ротой принял кавалер Железного креста 1-го класса, бывший командир роты 1-го батальона дивизии «Лангемарк» гауптштурмфюрер Дитер Кестен. К 13 июля унтерштурмфюрер Ганс Меннель на Pz-IV№ 621 подбил уже 24 танка с начала сражения. Несмотря на то что за период с 5 по 16 июля дивизия «Дас Райх» записала на свой счет 448 русских танков и самоходок, потеряв 46 танков и штурмовых орудий, группе армий «Юг» так и не удалось прорваться к последней линии советской обороны южнее Курска. 28 июля, перед отправлением в Италию, дивизия «Лейбштандарт» передала «Дас Райху» 9 «тигров», 39 Pz-IV и 4 Pz-III. Кроме того, в распоряжении «Дас Райха» уже было 33 Pz-III, 17 Pz-IV, 2 Т-34 и 2 «тигра».

После переброски на юг для отражения контратаки русских на Миусе дивизия «Дас Райх», уничтожив за период с 20 июля по 21 августа 291 танк и САУ, вернулась на окраины Харькова, где снова вела тяжелые бои. Ее батальон «пантер» впервые вступил в сражение 22 августа в районе Л юботина и Коммуны, подбив 53 советских танка. На следующий день в 12 км к западу от Харькова взвод унтерштурмфюрера Карла Мюлека («пантера» № 211) сорвал атаку советских танков. Сам Мюлек уничтожил девять машин. 24-го числа 6-я рота гауптштурмфюрера Кестена, получившая новые Pz-IV с бортовыми юбками, вступила в бой с шестьюдесятью советскими танками в районе реки Уды юго-западнее Харькова. Танки Кестена подбили 29 из 60 танков. Позднее за эти бои Мюлек и Кестен получили Рыцарские кресты. В сражениях в районе Харькова с 22 августа по 2 сентября «Дас Райх» уничтожил 463 танка. 27 августа в дивизии готовыми к бою оставались 4 Pz-III, 31 Pz-IV, 6 «тигров» и 6 командирских танков, не считая роты «пантер». Остальные роты «пантер» были на время приданы другим дивизиям.

В начале сентября танки дивизии «Дас Райх» отправились в район Валков. 13 сентября в шестидесяти километрах юго-западнее Харькова и в двадцати километрах западнее Валков более 70 Т-34 атаковали позиции разведывательного батальона. На выручку с резервных позиций поспешили семь танков из роты «пантер» во главе с гауптштурмфюрером Фридрихом Хольцером («пантера» № 101). За сорок минут боя «пантеры» уничтожили 28 Т-34. За два дня в степях остались стоять семьдесят восемь советских танков. В течение сентября «тигры» дивизии «Дас Райх» уничтожили множество русской бронетехники. 23 сентября унтерштурмфюрер Алоис Кальс («тигр» № S31) получил Золотой крест в золоте за умелое командование взводом во второй половине лета. Его помощник гауптшарфюрер Йохан Райнхардт получил ту же награду посмертно 25 сентября. В конце месяца, уничтожив в боях в районе Валков 268 танков, дивизия «Дас Райх» была переброшена на Днепр.

Около 5 утра 29 октября недалеко от города Ходоров, что на западном берегу Днепра, двадцать Т-34 прорвали оборону дивизии «Дас Райх». Быстро прибыв к месту прорыва, гауптшарфюрер Вилли Зимке на Pz-IV № 531 вместе со своим третьим взводом 5-й роты открыл огонь по Т-34 с дистанции 20–30 метров и уничтожил семнадцать машин. В том же районе 1 ноября русские попытались закрепиться на плацдарме на правом берегу Днепра. На правом фланге дивизии «Дас Райх» находился 2-й батальон штурмбаннфю- рера Тихсена. Когда танки и пехота противника попытались обойти его с фланга, Тихсен возглавил атаку штаба танкового батальона при поддержке инженерного взвода на высоту 188. Из-за гребня появились три Т-34. Экипаж командирской машины Тихсена (Pz-III) подбил два танка, а спешно прибывшая группа подбила еще шесть машин, отбросив остальные силы противника. В тот же день гауптшарфюрер Ганс Зорец, командир 1-го взвода 8-го батальона полка «Дас Райх», на своем «тигре» довел счет танков, уничтоженных полком за 1943 год, до 2000. Из них около 1100 приходились на долю танкового полка дивизии, потерявшего за тот же период 250 машин. 11 сентября в Славя «тигры» расстреляли более дюжины русских танков. Перед получением звания оберштурмфюрера (18 сентября) Алоис Кальс, принявший командование ротой «тигров», был ранен. Утром 13 сентября советская пехота атаковала штаб 2-го танкового батальона. Оберштурмфюрер Карл-Хайнц Бошка, адъютант батальона, повел пять танков в контратаку, в ходе которой были уничтожены двенадцать противотанковых и два полевых орудия и убиты более 300 солдат противника. В тот же день командир танкового полка оберштурмбаннфюрер фон Райценштайн получил Рыцарский крест за действия в течение лета и осени. Вскоре после этого он был обвинен в неправомерных действиях вне службы и покончил с собой 30 сентября. Командование полком принял Тихсен. 26 ноября «Дас Райх» располагал девятью Pz-IV, двумя «тиграми», «пантерами» и двумя командирскими танками, готовыми к бою.

В середине декабря большая часть дивизии была отправлена на переформирование и обучение во Францию. На Востоке осталась только боевая группа, истощенные силы которой были сведены в батальон, состоявший всего из двух рот. Первой ротой командовал оберштурмфюрер Шомка, второй — оберштурмфюрер Клосковски. Исполняющим обязанности командира батальона был назначен гауптштурмфюрер Вилли Эндеманн. В боеготовом состоянии находились шесть Pz-IV, четыре «пантеры» и пять «тигров». С 25 декабря 1943 года по 18 января 1944 года батальон уничтожил всего двенадцать танков, четырнадцать самоходных установок и двенадцать противотанковых пушек. Три «тигра» батальона были подбиты 4 марта восточнее Жемелинцев. При этом смертельные ранения получили унтерштурмфюрер Тегхофф и штандартенюнкер фон Айнбек. Горстка танков «Дас Райха» вела бои до апреля. Весной рота «тигров» была расформирована, а оставшийся личный состав распределили между тремя ротами вновь сформированного 102-го танкового батальона СС (большинство ветеранов «Дас Райха» были направлены в первую роту). Всего к апрелю в боях против советских войск танковый полк дивизии «Дас Райх» подбил 1200 танков, потеряв около 300 машин.

Когда Союзники высадились в Нормандии, танковый полк «Дас Райха» еще не завершил доукомплектование и подготовку. Полком командовал оберштурмбаннфюрер Тихсен, его 1-м батальоном — штурмбаннфюрер Рудольф Энзелинг, а 2-м батальоном — штурмбаннфюрер Кестен. Полк был переброшен с юго-запада Франции, из-под Тулузы, и в конце июня прибыл в район юго-западнее города Кан. Выведенный из резерва в первую неделю июля, полк располагал двадцатью шестью «пантерами» в первом батальоне и пятьюдесятью Pz-IV во втором.

5-я и 7-я танковые роты были приданы 17-й моторизованной дивизии СС, оборонявшей дорогу Перье — Карантан, 6-я танковая рота — 1-му батальону полка «Дойчланд», а остальные части «Дас Райха» расположились южнее Сентни. 7 и 8 июля 5-я и 7-я роты, занявшие оборону на участке Лe-Ланд — Лемондери, были атакованы американской 83-й пехотной дивизией. 9 июля на дороге в Ле-Дезер рота американского 743-го танкового батальона, преследуя два Pz-IV, была атакована из засады 7-й танковой ротой оберштурмфюрера Клосковски. В течение пятнадцати минут были уничтожены девять «шерманов». Еще три «шермана» были подбиты (и брошены экипажами). На следующий день 2-й батальон танкового полка «Дас Райх» столкнулся с американскими танками в районе Сентни и Шато-де-Буа-Гримо. 1-й батальон «Дас Райха» из района Перье атаковал на северо-восток в сторону Сентни и натолкнулся на американскую 3-ю танковую дивизию. К вечеру «Дас Райх» записал на свой счет девяносто восемь побед за последние восемь дней. 12 июля в 600 метрах от Шато-д-Осэ 3-я и 4-я танковые роты вступили в бой с танками и пехотой американцев, пока 5-я рота вела бои у Буа-Гримо. К 13 июля дивизия записала на свой счет еще около тридцати танков. 15 июля оберюнкер Фриц Ланганке на «пантере» № 211 заметил пять «шерманов», двигавшихся по дороге в районе Сен-Дени. Его танк пересек дорогу, развернулся и открыл огонь по «шерманам», уничтожив четыре из них. Пятый скрылся задним ходом в кустарнике, но вскоре был обнаружен и тоже уничтожен. Через несколько месяцев за проявленное в июле мастерство в борьбе с танками Ланганке был удостоен Рыцарского креста.

23 июля в танковом полку «Дас Райх» в строю оставалось 8 командирских танков, 35 Pz-IV и 34 «пантеры». Получив «пантеру» № 424 из ремонта утром 27 июля километрах в десяти к северу от Кутанса, унтершарфюрер Эрнст Бар- кманн двинулся по дороге на Сент-Лo, чтобы перехватить группу «шерманов». В последовавшем бою он подбил девять вражеских танков, однако его собственная «пантера» была так сильно повреждена огнем танков и истребителей- бомбардировщиков противника, что ее пришлось снова вернуть в ремонтную мастерскую. За июль Баркманн записал на свой счет двадцать пять уничтоженных танков. 28 июля обладатель Дубовых листьев к Рыцарскому кресту оберштурмбаннфюрер Тихсен, за два дня до этого принявший командование дивизией, погиб в своем «Фольксвагене» у северо-восточной окраины деревни Камбри. Так погиб величайший высокопоставленный командир танковых войск в дивизии «Дас Райх».

Вскоре после полуночи 7 августа началось контрнаступление под Авраншем, в ходе которого «Дас Райх» занял Мортен и нанес удар дальше на запад и юго-запад в сторону Сент-Илера. Через неделю наступление выдохлось, и многие немецкие дивизии оказались отрезаны в Фалезском котле. 19 августа несколько танков польской 1-й танковой дивизии заняли позиции на высотах 262 и 239 примерно в двух километрах западнее горной гряды Мон-Ормель. На следующий день смешанная группа из Pz-IV и «пантер» атаковала высоту 239, а затем с нее обстреляла расположенную- в километре высоту 262, уничтожив пять танков и позволив некоторым немецким частям выскользнуть из захлопывающейся ловушки под Фалезом. 23 августа штурмбаннфюрер Энзелинг получил Рыцарский крест за командование в этом бою смешанной танковой группой. Двенадцатью днями ранее оберштурмфюрер Карл Клосковски стал третьим из всего лишь шести ротных командиров танковых войск, награжденных Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. В битве за Нормандию его рота была лучшей в дивизии ротой Pz-IV по количеству подбитых вражеских танков. Унтерштурмфюрер Адольф Рееб, лучший ас 7-й роты, 23 августа получил Рыцарский крест. За семь недель боев во Франции танковый полк «Дас Райх» подбил более 200 танков Союзников, потеряв при этом в боях около семидесяти пяти танков, не считая тридцати брошенных под Фалезом из-за механических неисправностей или отсутствия топлива.

Клосковски покинул «Дас Райх» осенью, и командование 7-й танковой ротой принял оберштурмфюрер Хорст Грезяк. Вильгельм Мацке был повышен до гауптштурмфюрера и сменил командование 3-й танковой ротой на должность командира 1-го танкового батальона. Командование 3-й ротой принял оберштурмфюрер Йохан Фит. Танковым полком командовал оберштурмбаннфюрер Энзелинг, а 2-м батальоном полка — по-прежнему штурмбаннфюрер Дитер Кестен. Когда началось наступление в Арденнах, танки «Дас Райха» (28 Pz-IV, 58 «пантер», 28 САУ и два десятка «ягдпанцер-^/70») оставались в резерве, чтобы их можно было бросить в прорыв в случае крупного успеха немецких войск. Этого долго не происходило, поэтому 23 декабря 7-я танковая рота (она и 8-я рота были вооружены Pz-IV, а 5-я и 6-я рота воевали на «Штурмгешютце») была придана 2-му батальону полка «Дер Фюрер», а рота штурмовых орудий —

му батальону полка «Дер Фюрер», и им было поручено занять важную развилку у Барак-де-Фрэтюр. Оберштурмфюрер Грезяк на танке № 701 повел восемь Pz-IV на север от развилки, где около 16.20 вступил в бой с взводом «шерманов» американской 3-й танковой дивизии, подбив два вражеских танка и потеряв две свои машины от огня «шерманов» и еще две — от огня гаубицы. Несколько танков подошли к развилке с востока, добили «шерманы» и к 18.00 захватили развилку. Всего в этот день рота Грезяка заявила об уничтожении семнадцати вражеских танков. Командир роты, получивший на следующее утро тяжелое ранение, спустя месяц был награжден Рыцарским крестом.

24 декабря около 10 часов вечера танки и другая техника американской 7-й танковой дивизии отступали на северо-запад от Барак-де-Фрэтюр к освещенному луной перекрестку у Манэй. Гауптшарфюрер Франц Фраушер на «пантере» № 431 вместе с еще одной «пантерой» из своего взвода незаметно пристроился к колонне. У поворота шоссе № 15 южнее города «пантеры» выехали из строя и расстреляли колонну вместе с несколькими вкопанными «шерма- нами», рассеяв американские танки. Было уничтожено девять «шерманов». При взятии Манэя был ранен командир

й танковой роты гауптштурмфюрер Ортвин Поль, а на

следующий день (25 декабря) в своем танке № 711 погиб оберштурмфюрер Рееб.

Следующие несколько дней дивизия «Дас Райх» тщетно пыталась продолжить наступление против перегруппировавшихся и усиленных американских частей. Для танков Энзелинга остаток декабря и начало января 1945 года стали периодом боев на истощение, за которые погибший командир «пантеры» № 301 оберштурмфюрер Файт был посмертно удостоен Рыцарского креста. За период с 23 декабря по 15 января «Дас Райх» записал на свой счет 224 танка, потеряв 68 танков (из них 34 Pz-IV и 28 «пантер»).

К середине февраля танковый полк был переброшен в Венгрию, в район Баконьского Леса. В его распоряжении оставалось 13 Pz-III, 18 Pz-IV, 8 САУ «ягдпанцер IV» и 23. «пантеры». Полк наступал севернее озера Балатон и 6 марта вступил в бой юго-западнее Будапешта. 9 марта танки «Дас Райха», усиленные 3-м (мотопехотным) батальоном полка «Дер Фюрер», заняли высоту 159. 12 марта шли ожесточенные бои. В этот день гауптшарфюрер Эмиль Зайбольд на Pz-IV № 831 подбил свой 65-й танк. Полк «Дер Фюрер» вместе с уцелевшими танками дивизии продолжал наступление. 17 марта, через день после начала Венской операции русских, взвод обершарфюрера Баркманна подбил пять Т-34, один из которых стал 3000-м танком, подбитым дивизией с начала 1943 года.

На третьей неделе марта части «Дас Райха» отступили от Комарома, впервые столкнувшись, по их словам, с советскими ИС-3. 28 марта танковый полк «Дас Райх», имевший боеготовыми 5 Pz-IV, 2 САУ «ягдпанцер-IV», 2 «пантеры» и 5 «ягдпантер», отступил на северо-запад в направлении Вены. Утром 2 апреля к северу от Бадена погиб штурмбаннфюрер Кестен, командир 2-го батальона танкового полка «Дас Райх». Под ударами 5-го гвардейского танкового корпуса с северо-запада и 9-го гвардейского механизированного корпуса с юга большая часть танков «Дас Райха» во вторую неделю апреля оказалась припертой к Дунайскому каналу чуть севернее Вены. Здесь 13 апреля произошло последнее крупное танковое сражение дивизии.

В тот день рано утром «пантера» обершарфюрера Баркманна вышла из строя не от вражеского огня, а в результате

падения в воронку, повредившего управление. Неподалеку, у западного конца моста Флорисдорф через Дунайский канал, вела бой одна лишь 6-я танковая рота на Pz-IV, но вскоре и она была уничтожена. Командир роты оберштурмфюрер Карл-Хайнц Бошка собрал три «пантеры» на другой стороне моста и повел их на сжимающийся немецкий плацдарм. Три танка прошли мост до половины и были подбиты, а Бошка получил ранение. Танковые силы дивизии «Дас Райх» практически прекратили свое существование.

Бойцы танкового полка дивизии примерно за 111 недель боев получили 20 Рыцарских крестов и 17 Германских крестов в золоте, подбив более 1730 танков и САУ и потеряв при этом 500 танков. Соотношение подбитых и потерянных танков составило примерно 4:1 на Восточном фронте и примерно 2,5:1 на Западном. Хотя командный состав «Дас Райха» был в целом неплохим, к выдающимся командирам батальонного или полкового уровня можно отнести лишь Тихсена. Клосковски был превосходным ротным командиром, а некоторые взводные командиры, такие как Вортманн, Кальс и Мюлек, продемонстрировали исключительные способности и находчивость. Некоторые из танкистов, прошедшие через школу «Дас Райха», впоследствии стали ведущими асами 102-го (502-го) танкового батальона СС («тигры»). Эрнст Баркманн стал лучшим асом «Дас Райха» среди воевавших на «пантерах», уничтожив более шестидесяти танков противника. В каком-то смысле наиболее поразительным асом полка стал Эмиль Зайбольд. Командуя только Т-34 и Pz-IV, он сумел подбить 69 вражеских танков.

Сведений о боях 9-го танкового полка «Гогенштауфен» у автора нет.

Район боев этой танковой дивизии СС, приданной II танковому корпусу СС в 1944 и 1945 годах, совпадал с районом действия 2-й танковой дивизии СС «Дас Райх», что было указано в рапортах о действиях 2-го танкового полка СС «Дас Райх».

Перечень танковых частей войск СС

В период с 1939 по 1945 год в состав вооруженных сил Германии входили следующие танковые части:

Армия: 1-я — 27-я танковые дивизии, 116-я танковая дивизия, 233-я резервная танковая дивизия, учебная танковая дивизия, танковая дивизия «Фельдхернхалле», танковая дивизия «Гроссдойчланд», танковая дивизия «Герман Геринг». Всего: 33 танковых дивизии, 11 отдельных тяжелых танковых батальонов (на «тиграх»), 1 батальон (512-й) ПТ САУ «ягдтигер», 13 отдельных танковых бригад (101-я — 113-я).

(В 1944 году в составе сухопутных войск были сформированы отдельные танковые бригады, получившие номера со 101-й по 113-ю. Части этих бригад использовались в основном для усиления танковых и моторизованных дивизий до конца войны.)

Войска СС: 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», 2-я танковая дивизия СС «Дас Райх», 3-я танковая дивизия СС «Тотенкопф», 5-я танковая дивизия СС «Викинг», 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен», 10-я танковая дивизия СС «Фрундсберг», 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд», 11-й танковый полк СС «Нордланд» (в сражении за Берлин), 561-й батальон ПТ САУ «ягдтигер». Всего: 7 танковых дивизий СС, 3 тяжелых танковых батальона СС (на «тиграх»): 101-й тяжелый танковый батальон СС в составе I танкового корпуса, 102-й тяжелый танковый батальон СС в составе II танкового корпуса, 103-й тяжелый танковый батальон СС в составе III танкового корпуса (в 1944 году батальоны были переименованы в 501-й, 502-й и 503-й соответственно и получили на вооружение «королевские тигры»).

Типы танков противника на Восточном и Западном фронтах

В ходе военных действий на Восточном фронте немецкие танкисты сталкивались со следующими типами танков противника:

Тип Масса, т Орудие Примечания
KB-1 48 76,2-мм пушка KB — Климент Ворошилов
КВ-2 52 152-мм гаубица –
Т-34/76 26 76,2-мм пушка –
Т-34/76 28 76,2-мм пушка –
Т-34/76 30 76,2-мм пушка –
Т-34/85 32 85-мм пушка –
ИС-1 45 85-мм пушка ИС — Иосиф Сталин
ИС-2 46 122-мм пушка –
ИС-3 46 122-мм пушка –
Кроме того, в боях принимали участие танки «шерман», «черчилль» и «кромвель», поступавшие в СССР по ленд- лизу.

В ходе военных действий на Западном фронте (в Нормандии, в Арденнах и на территории рейха) немецкие танкисты сталкивались со следующими типами танков противника:

Великобритания:

«Черчилль» 1-XI 38,5—40 т, 40—75-мм пушка, 95-мм гаубица

«Кромвель» 1-VIII 26,5—28 т, 57—75-мм пушка

«Шерманы» американского производства в различных вариантах и модификациях

США:

Средний М4

Производства США — под маркой «Шерман» Производства Великобритании — под маркой «Генерал Шерман»

В канадских войсках — под маркой «RAM» в различных модификациях

Боевой вес:

30,2—35 т; вооружение: 57-мм, 75-мм или 105-мм пушка

С 1944 года (Нормандия) «шерманами» американского производства были оснащены французские и польские дивизии

Канада:

Танки американского производства, аналогичные поставленным на вооружение французских и польских танковых дивизий.

За годы войны приблизительное количество произведенных танков составило:

В США: 88 400 боевых машин

В Великобритании: 24 800 боевых машин

В СССР: 52 000 боевых машин

(Учитывая секретность данных о производстве танков в СССР, эта цифра представляется заниженной).

ВСЕГО: 165 200 танков Союзников

В соответствии с соглашением о ленд-лизе, вступившим в силу И марта 1941 года и первоначально предназначенным только для Великобритании, но с 23 октября 1941 года решением Сената США распространенным и на Советский Союз, Красная Армия получила 7056 танков из США и 2400 танков из Великобритании.

Также в рамках ленд-лиза в СССР поставлялись бронетранспортеры «Брен», широко использовавшиеся Союзниками на Западном фронте для различных целей и под различными наименованиями. Они стали появляться на фронтах в значительных количествах в 1944–1945 годах. В различных модификациях эта машина использовалась в качестве шасси для установки пулеметов, орудий и противотанковых гранатометов, а также (чаще) как бронированная разведывательная машина, тягач для противотанковой артиллерии, постановщик дымовых завес, огнеметная машина. Кроме того, бронетранспортеры в больших количествах применялись для перевозки личного состава мотопехотных частей. В Нормандии не было ни одного боя с нашим участием, когда «Брены» не использовались бы в одной из перечисленных выше ролей. В рапортах об уничтожении техники противника они проходили как «Karreten» — малые транспортеры. Ввиду их многочисленности подробный учет не велся. Они легко подбивались попаданием фугасного снаряда по гусеницам или поджигались попаданием в моторное отделение. Однако это шасси считалось настолько удачным, что аналогичная конструкция была использована в немецких полугусеничных тягачах.

Производство танков в Германии

Производство танков в Германии: 38 821 боевая машина

Распределение произведенных в Германии танков по типам

Pz-III — 15350; Pz-IV — 8121;

Pz-V («пантера») — 5508;

Pz-VI («тигр І») — 1355;

Pz-VI («тигр II») — 487.

Всего: 38 821 танк.

С начала 1944 года на «пантеры» и «тигры» в обязательном порядке наносилось покрытие «циммерит». Покрытие было предназначено исключительно для того, чтобы препятствовать креплению к броне магнитных мин. Ввиду большого количества мертвых зон вокруг машин, тяжелые танки подвергались угрозе уничтожения одиночными солдатами противника. Испытания показали, что попадания снарядов не приводят к воспламенению «циммерита». После попадания снарядов покрытие откалывалось, однако других отрицательных особенностей отмечено не было. Состав покрытия, по-видимому, остался тайной для противника, так как на вражеских танках оно не применялось. Вместо этого танки Союзников на Западном фронте, чтобы избежать больших потерь, обзаводились новыми защитными приспособлениями в виде мешков с песком, звеньев гусеничных цепей и дополнительных бронелистов для защиты от 75-мм и 88-мм орудий наших танков.

Знаки за танковые атаки

Серебряный знак за танковые атаки был введен Верховным главнокомандующим сухопутными войсками генерал-полковником фон Браухичем 20 декабря 1939 года для награждения экипажей бронированных боевых машин. Первоначально он именовался «Танковым знаком». Согласно положению, установленному командованием сухопутных войск, с 1 января 1940 года знак вручался офицерскому, унтер-офицерскому и рядовому составу танковых частей. Для получения знака награждаемый должен был побывать в трех боях в течение трех разных дней в качестве командира, наводчика, механика-водителя или радиста танка и принять активное участие в этих боях.

1 июня 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич ввел бронзовый танковый знак как «символ признания мужества, проявленного во множестве атак всеми частями сухопутных войск, и вознаграждения огромных усилий каждого». Этот знак могли получать военнослужащие пехотных и мотопехотных батальонов танковых дивизий, а также бронеразведы- вательных частей при соблюдении тех же условий, которые предъявлялись для получения серебряного знака. Тем же приказом «Танковый знак» был переименован в «Знак за танковые атаки».

Награждение знаком началось с 10 мая 1940 года.

Приказ Верховного главнокомандования сухопутных войск от 22 июня 1943 года гласил, что «в знак признания постоянного мужества военнослужащих родов войск тяжелого оружия, ведущих бои в танках, фюрер одобрил введение высших классов «Танкового знака». С этого момента знак (серебряный для танкистов танковых частей и бронзовый для танкистов бронеразведывательных частей) вручался после:

25 подтвержденных боев — II класс;

50 подтвержденных боев — III класс;

75 подтвержденных боев — IV класс;

100 подтвержденных боев — V класс.

В течение войны ранее установленные положения регулярно изменялись и дополнялись. Так, согласно приказу Верховного главнокомандования сухопутных войск от 1 декабря 1944 года, награждению серебряными значками также подлежали экипажи противотанковых частей, оснащенных САУ «ягдпанцер»-38, «ягдпанцер»-1У «ягдпантера», «ягдтигр» и «штурмгешютц»-ІІІ и — IV.

Типы танков Второй Мировой войны

Тактико-технические характеристики наиболее распространенных типов танков Второй мировой войны

Германия:

Pz-IIIJ (с длинноствольным орудием)
Масса 23,3 т
Длина 5,52 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,51 м
Бронирование 57 мм и 20 мм
Мощность двигателя 300 л.с.
Скорость 40 км/ч
Запас хода 175 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 50-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-IVff (с бортовыми экранами)
Масса 25 т
Длина 5,89 м
Ширина 3,29 м
Высота 2,68 м
Бронирование 80 мм
Мощность двигателя 300 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 200 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2–3 7,92-мм пулемета
Pz-VG («пантера»)
Масса 44,8 т
Длина 6,88 м
Ширина 3,44 м
Высота 3,00 м
Бронирование 120 мм и 80 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 46 км/ч
Запас хода 177 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-VI Е («тигр»)
Масса 55 т
Длина 6,21 м
Ширина 3,73 м
Высота 2,86 м
Бронирование 110 мм и 102 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 100 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 88-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-VI В («королевский тигр»)
Масса 69,7 т
Длина 7,26 м
Ширина 3,75 м
Высота 3,09 м
Бронирование 185 мм и 150 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 110 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 88-мм пушка, 3 7,92-мм пулемета
ТАНКИ ПРОТИВНИКА НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ
КВ-1Б («Климент Ворошилов»)
Масса 48 т
Длина 6,75 м
Ширина 3,32 м
Высота 2,75 м
Бронирование 110 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 35 км/ч
Запас хода 335 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 76,2-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
КВ-2
Масса 52 т
Длина 6,80 м
Ширина 3,25 м
Высота 3,25 м
Бронирование 110 мм и 75 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 26 км/ч
Запас хода 250 км
Экипаж 6 чел.
Вооружение 1 152-мм гаубица, 3 7,6-мм пулемета
КВ-85
Масса 46 т
Длина 6,80 м
Ширина 3,35 м
Высота 2,80 м
Бронирование 110 мм и 75 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 330 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
Т-34/76 обр. 1942 г.
Масса 30 т
Длина 6,07 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,65 м
Бронирование 75 мм и 60 мм
Мощность двигателя 500 л.с.
Скорость 53 км/ч
Запас хода 400 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 76,2-мм пушка, 2 7,6-мм пулемета
Т-34/85
Масса 32 т
Длина 6,07 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,72 м
Бронирование 75 мм и 60 мм
Мощность двигателя 500 л.с.
Скорость 50 км/ч
Запас хода 300 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 2 7,6-мм пулемета
ИС-1А
Масса 44 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,73 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 37 км/ч
Запас хода 150 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
ИС-1Б
Масса 45 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,75 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 37 км/ч
Запас хода 150. км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
ИС-2
Масса 46 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,75 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 190 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 1 12,7-мм пулемет, 3 7,6-мм пулемета
ИС-3 (19441945 гг.)
Масса 45,8 т
Длина 6,67 м
Ширина 3,20 м
Высота 2,44 м
Бронирование 200 и 120 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 40 км/ч
Запас хода 190 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 1 12,7-мм пулемет, 1 7,6-мм пулемет
Кроме того, с 1942 года начались поставки танков, произведенных в США и Великобритании.

ТАНКИ ПРОТИВНИКА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ
Великобритания:

«Черчилль» (модели I–VIII) (данные для моделей III–VI)
Масса 39 т
Длина 7,45 м
Ширина 3,25 м
Высота 2,74 м
Бронирование 88 мм
Мощность двигателя 350 л.с.
Скорость 25 км/ч
Запас хода 140 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 57-мм пушка, 1 7,92-мм пулемет
«Черчилль» VII–VIII
Вооружение 1 75-мм пушка, 1 7,92-мм пулемет
Масса 40 т
Длина 7.45 м
Ширина 3,46 м
Высота 2,74 м
Бронирование 152 мм
Мощность двигателя 350 л.с.
Скорость 20 км/ч
Запас хода 200 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 1 7, 92-мм пулемет
Модель VIII
Вооружение 1 95-мм гаубица
«Кромвель» (модели I–VI)
Масса 27,5 т
Длина 6,35 м
Ширина 2,89 м
Высота 2,49 м
Бронирование 76 мм
Мощность двигателя 600 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 265 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 57-мм пушка, 2 пулемета
Модель IV
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 пулемета
Модель VI
Вооружение 1 95-мм пушка, 2 пулемета
«Кромвель» (модели VII–VIII)
Масса 28 т
Длина 6,35 м
Ширина 3,05 м
Высота 2,49 м
Бронирование 101 мм
Мощность двигателя 600 л.с.
Скорость 52 км/ч
Запас хода 265 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 пулемета
Модель VIII
Вооружение 1 95-мм пушка

США:

М4 («Шерман» и RAM)
Этот танк производился в больших количествах и в разных вариантах для Великобритании и Канады. Мощность двигателя и вооружение существенно менялись. Танк широко применялся и в Советской Армии.

Масса 30,5 т
Длина 6,23 м
Ширина 2,67 м
Высота 2,96 м
Бронирование 105 мм
Мощность двигателя 450 л.с.
Скорость 42 км/ч
Запас хода 161 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм / 76,2-мм пушка

Танки МЗ «Стюарт» часто использовались Союзниками в бронеразведывательных частях.

«Стюарт» (модели I–VI)
«Стюарт» I
Масса 12,3 т
Длина 4,46 м
Ширина 2,30 м
Высота 2,47 м
Бронирование 43 мм
Мощность двигателя 250 л.с.
Скорость 57 км/ч
Запас хода 112 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 37-мм пушка, 5 7,6-мм пулеметов
«Стюарт» VI
Масса 15 т
Длина 4,84 м
Ширина 2,28 м
Высота 2,30 м
Бронирование 43 мм
Мощность двигателя 2 х 121 л.с.
Скорость 64 км/ч
Запас хода 270 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 37-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
Таблица соответствия званий войск СС и Вермахта

Звание в войсках СС Звание р вермахте
Шютце Рядовой
Штурмман Ефрейтор
Ротенфюрер Обер-ефрейтор
Унтершарфюрер Унтер-офицер
Обершарфюрер Фельдфебель
Гауптшарфюрер Обер-фельдфебель
Штурмфюрер Гаупт-фельдфебель
Штандартен-оберюнкер Фенрих
Унтерштурмфюрер Лейтенант
Оберштурмфюрер Обер-лейтенант
Гауптштурмфюрер Капитан
Штурмбаннфюрер Майор
Оберштурмбаннфюрер Подполковник
Штандартенфюрер Полковник
Оберфюрер –
Бригадефюрер и генерал-майор войск СС Генерал-майор
Группенфюрер и генерал-лейтенант войск СС Генерал-лейтенант
Обергруппенфюрер и генерал войск СС Генерал
Оберстгруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Генерал-полковник
– Генерал-фельдмаршал (фельдмаршал)
Поставки из США в СССР

Поставки из США в СССР с начала действия соглашения о ленд-лизе до 30 сентября 1945 года (по данным 21 — го отчета Конгрессу США по операциям ленд-лиза)

Самолеты 14 795 шт.
Танки 7056 шт.
Автомобили повышенной проходимости 51 503 шт.
Грузовики 375 883 шт.
Мотоциклы 35 170 шт.
Трактора 8071 шт.
Орудия 8218 шт.
Пулеметы 131 633 шт.
Взрывчатые вещества 345 735 тонн
Строительное оборудование на сумму 10 910 000 долл. США
Железнодорожные товарные вагоны И 155 шт.
Локомотивы 1981 шт.
Транспортные суда 90 шт.
Противолодочные корабли и катера 105 шт.
Торпедные катера 197 шт.
Судовые двигатели 7784 шт.
Продовольствие 4 478 000 тонн
Станки и оборудование 1 078 965 000 долл. США
Цветные металлы 802 000 тонн
Нефтепродукты 2 670 000 тонн
Химические вещества 842 000 тонн
Хлопок 106 893 000 ярдов
Кожа 49 860 тонн
Автомобильные покрышки 3 786 000 шт.
Армейская обувь 15 417 000 пар

0

Два танка ПВО спасают боевую группу от больших потерь— Вилли Фей

0

Плотный зимний туман чуть рассеялся, и на несколько мгновений выглянуло солнце. Колонна боевой группы двигалась по узкой горной дороге, растянувшись более чем на два километра. Справа от дороги возвышается стена гор, слева — крутой обрыв в долину. По дороге на Ла-Глез боевая группа была обнаружена американским самолетом-разведчиком, о чем никто и не подозревал. Когда шестнадцать «тандерболтов» атаковали колонну группы по всей ширине со стороны долины, машины остановились, совершенно лишенные какого-либо укрытия. Выхода не было. Танкисты и пехота забирались в свои беззащитно стоявшие на открытом месте стальные машины или под них.

Два танка ПВО немедленно открыли огонь из счетверенных установок, стараясь вести огонь в максимальном темпе. Но «стервятники» продолжали безжалостно атаковать, пикируя, ведя огонь из пулеметов и сбрасывая бомбы.

Отбиться от шестнадцати вражеских самолетов, особенно атаковавших строем, для экипажей танков ПВО было почти безнадежным делом. В этих обстоятельствах они не могли сосредоточить огонь на одном противнике, так как слишком много самолетов заходило в атаку одновременно. Поэтому они просто поставили заградительный огонь, сбивавший с толку пилотов и не дававший им прицельно атаковать. Восемь стволов выпускали просто невероятное количество снарядов, что подтверждали облачка разрывов в небе. По лицам зенитчиков стекал пот; глубоко в душе бился страх перед налетавшими на них раз за разом самолетами. Башни танков с огромной скоростью вращались вправо и влево, пытаясь отогнать огнем вражеские самолеты.

Некоторые танкисты сняли с машин пулеметы и тоже открыли огонь по самолетам, которые не собирались так просто отказываться от своих намерений. Среди танкистов и пехоты было довольно много раненых, и санитары не сидели без дела. Что бы стало с колонной, если бы рядом не оказалось танков ПВО со счетверенными зенитными установками? Ни пулеметы, ни бомбы самолетов не могли нанести серьезного ущерба шестидесяти двум машинам.

Зенитки подожгли один из «тандерболтов», и через несколько секунд он рухнул на землю. Примерно через полчаса вражеские самолеты скрылись из вида. Оберстштурмбаннфюрер Пайпер поблагодарил зенитчиков. Он укрывался под одним из головных танков. После налета, который стал для всех серьезной встряской, к вечеру группа достигла моста через Льенн в районе Нефмулена. Крайне важно было переправиться по этому мосту, который охранял небольшой отряд американцев. Сразу за ним был Вербомон, откуда можно было снова развивать наступление. До цели было рукой подать! Чтобы не допустить взрыва моста, нужно было нейтрализовать его охрану. Американцы оказались расторопнее на доли секунды. Когда головной танк оказался всего в нескольких метрах от моста, раздался взрыв. И здесь путь к Маасу для оберстштурмбаннфюрера Пайпера был закрыт. Все машины тут же развернулись на месте, и к ночи колонна вернулась в Лa-Глез. Надежда на то, что противник еще не занял город, оправдалась. Многие танки и разведывательные машины уже шли на остатках топлива. Некоторые из них не смогли даже миновать Ла-Глез. 2-я рота «пантер» и один из танков ПВО вместе с 3-й танковой инженерной ротой и пехотой разведывательного батальона продвинулась за город Стумон в 5 километрах от Ла-Глеза в поисках нового пути для наступления и с целью разведать обстановку. Натолкнувшись на сопротивление противника и потеряв несколько танков, маленький отряд вернулся в город и занял оборону, поскольку в близлежащем замке Фруа-Кур находились раненые немецкие солдаты и американские пленные.

Американцы постепенно отбили город. Последним очагом сопротивления стало здание здравницы на невысоком холме рядом с замком. Здесь немцы понесли большие потери. Экипаж танка ПВО потерял штурмманов Адольфа Махта и Хайнца Шольца, а также фельдфебеля Хана, который перевелся из люфтваффе перед самым наступлением и был зачислен в экипаж в эквивалентном звании обершарфюрера. Тем временем группа Пайпера утратила связь с частями дивизии. Прервалась даже радиосвязь.

22 и 23 декабря пришлось оставить Шене и Стумон. Ла-Глез оборонялся почти без топлива и боеприпасов. Солдаты и думать забыли, что такое сон или еда. В городе, превращенном американцами в руины, еще оставались более 200 раненых и около 150 американских военнопленных. Ожидаемое снабжение по воздуху так и не было организовано. Вечером 23 декабря оберстштурмбаннфюрер Йохен Пайпер решил прорываться с 800 относительно боеспособными солдатами пешком через холмы Арденн. Легкораненых, которые могли идти, взяли с собой. Все танки и машины были взорваны. Врач разведывательного батальона доктор Дитманн с частью медперсонала остался с тяжелоранеными, чтобы передать их американцам. Пленные американцы были освобождены.

Прорыв из кольца под Ла-Глезом удался, несмотря на огромные трудности. Около полудня на Рождество остатки группы вышли к немецким позициям и деревне Ванн, где располагались части снабжения. Измотанным солдатам боевой группы дали возможность отдохнуть до конца года в деревнях Обер- и Нидер-Эммельс. Боевая группа Пайпера была расформирована.

Танковые бои 501-го тяжелого танкового батальона в Арденнах
Во время Арденнского наступления 501-й батальон «тигров» корпусного подчинения был придан 1-му танковому полку СС, в котором из-за нехватки техники оставался всего один батальон. Второй батальон 1-го танкового полка остался в Вестфалии. Тяжелый батальон, оснащенный танками «тигр-II» («королевский тигр»), под командованием оберстштурмбаннфюрера фон Вестернхагена двигался далеко позади боевой группы Пайпера. Узкие дороги оказались непригодны для этих широких и тяжелых машин, весивших около 70 тонн. Поэтому их и не включили в ударную группировку дивизии. Один из «королевских тигров» прорвался в Лa-Глез и остался там, до сих пор восхищая многочисленных туристов.

Остальные «тигры» были использованы дивизией и корпусом по одному в уличных боях и в лесных стычках при штурме Ставело и Бастони, что привело к невозместимым потерям. «Тигры», уцелевшие в этих тяжелых боях, были конфискованы генерал-фельдмаршалом Моделем, порученцы которого забрали машины из ремонтных мастерских и передали их пехоте».

Танковая атака в направлении Налюттих (Льеж)

Командир танка и взвода 2-й роты танкового полка «Дас Райх» унтерштурмфюрер Фриц Ланганке рассказывает об участии своей «пантеры» в боях в декабре 1944 года
Огромные возможности Арденнского наступления были уже исчерпаны. На фронте преобладали ожесточенные бои против постоянно усиливавшихся американских частей, сражавшихся с все возрастающим упорством. Короткий период облачной погоды, мешавшей действиям вражеской авиации, миновал, и истребители-бомбардировщики вновь стали играть решающую роль в ходе сражения. Так обстояли дела в начале наших боев в Арденнах незадолго до Рождества 1944 года. 1-й батальон танкового полка дивизии «Дас Райх» располагался западнее Барак-де-Фрэтюр в ожидании приказов. Днем 23 декабря 2-я и 3-я роты получили приказ с наступлением темноты выдвинуться в район сосредоточения у городка Одень. Наступление должно было начаться ночью. Я командовал 1-м взводом 2-й роты. Зима была суровая. Снег лежал высокими сугробами и хрустел под ногами. Мороз пробирал даже сквозь зимнее обмундирование. Казалось, что мы снова оказались в России. Дорога проходила через болотистую местность, поросшую кустарником и деревьями, и мы несколько раз застревали в пути, потеряв немало времени. Американская артиллерия осыпала район беспокоящим огнем; иногда в воздухе вспыхивали осветительные ракеты, отмечавшие цели для ночных бомбардировщиков. Увы, когда мы начали наступление, уже почти рассвело. Получив указания и изучив карты и местность, мы разуверились в плане действий. Но изменить его было уже нельзя. 1-й взвод 1-й роты полка СС «Дойчланд», приданный нашей роте, был усилен группами истребителей танков, вооруженных «панцерфаустами» и «панцершреками», и группой крупнокалиберных пулеметов (всего 60 человек).

Командир этого взвода унтерштурмфюрер Эрих Хеллер разделял наши опасения по поводу плана атаки. Однако мы оба были солдатами и обязаны были повиноваться приказам. Он с несколькими солдатами забрался на мой танк. Большинство пехотинцев расселись по другим машинам, а остальные двинулись за нами пешком. Дорога вела от Одени через долину реки Эн, местами глубоко изрезанную, к развилке, за которой открывалась широкая долина. Здесь 2-я рота должна была повернуть налево и, пройдя через Фрейне, достичь города JTa-Фосс, лежавшего на гребне холма. 3-я рота должна была атаковать правее через Остер на Гранмениль. Я находился в головном танке 2-й роты. Сразу за развилкой дорога шла через небольшую речку. Здесь я допустил грубую ошибку. Поскольку в этой точке мы рассчитывали вступить в контакт с противником, я принял черные точки на мосту за мины, поэтому приказал переправлять танки вброд левее моста. Позднее мы выяснили, что мин на мосту не было. Хотя река была неглубокая и с твердым дном, другой ее берег был настолько крут, что мы потратили очень много времени, чтобы вся рота смогла вернуться на дорогу. Первая машина едва не перевернулась, что также привело к потере времени. Стало ясно, что мы уже никого не застанем врасплох, даже если до этого такая возможность и существовала. Когда мы, наконец, выбрались на другой берег, строй походной колонны был нарушен. Не останавливаясь, мы двинулись прямо на лежавшую перед нами деревушку Фрейне. Мы ехали по открытому лугу справа от дороги, уходившему дальше к небольшому ручью, вдоль которого росли деревья. Наши четыре «пантеры» атаковали группу домов в строю уступом влево. Со мной были машина нашего взвода (обершарфюрер Пипперт), командир второго взвода унтерштурмфюрер Зеегерт и командир роты. Сопровождавшие нас пехотинцы перед боем снова залезли на броню. Унтерштурмфюрер Хеллер стоял за башней моего танка и наблюдал за местностью в направлении Фрейне в бинокль. В это же время третья рота достигла развилки и повернула прямо на Гранмениль. Она двигалась параллельно склону, на котором находился город Лa-Фосс. Видимость для нас была очень плохой.

Мы двигались к пологому, заснеженному склону, ярко сверкавшему в лучах солнца, стоявшего низко над горизонтом. Чтобы лучше видеть, приходилось высовываться из люков. Мы прошли около ста метров, когда американцы открыли огонь. Они стреляли одновременно по нам и по машинам 3-й роты, развернутым к ним кормой. Дальнейшее происходило очень быстро. Машина унтерштурмфюрера Зеегера была подожжена первым же попаданием. Сам он, несмотря на тяжелые ожоги, успел выскочить из танка, но остальные четыре члена его экипажа погибли. Танк обершарфюрера Пипперта после нескольких попаданий остановился с опущенным стволом и, судя по всему, выбыл из строя. Экипаж покинул машину. О судьбе четвертой машины я не знал ничего, так как она медленно отошла назад, получив попадание. Я заметил, что американцы стреляют по нам также с флангов и сзади. Я повернул голову и увидел, как гибнут подбиваемые сзади машины 3-й роты. В таких ситуациях, когда человек практически совершенно беспомощен, его охватывает ярость. Мы немного продвинулись вперед и сами открыли огонь. Из-за сильного обстрела, к которому добавились еще и налеты истребителей-бомбардировщиков, пехота спрыгнула с танка и нашла, пусть и не без труда, укрытие справа от нас, в канаве рядом с деревьями. Им удалось потихоньку отойти обратно к дороге и не понести при этом потерь. Тем временем мы разобрались, что же происходит перед нами. Примерно в 100 метрах от нас, чуть слева, стоял танк, укрывшийся за штабелем бревен так, что над бревнами торчал только ствол. Судя по всему, он не мог опустить орудие, чтобы поразить нас в корпус. Мы развернули башню в этом направлении и несколькими снарядами вывели танк из строя. Он не загорелся, но стрелять прекратил. Первые попадания в нашу машину пришлись в лобовую броню. По-видимому, американские противотанковые пушки вели огонь из густого кустарника метрах в 100–200 от нас. По частоте выстрелов мы определили, что орудий было два. Похоже, подвижность их стволов была ограничена, и они могли вести огонь только по корпусу нашего танка. Поэтому мы рискнули повернуть башню вбок. Кустарник был настолько плотным, что мы не могли разглядеть даже вспышек выстрелов.

Подбив танк, мы тут же снова развернули башню вперед, подъехали еще поближе и попытались расчистить кустарник фугасными снарядами и пулеметными очередями, чтобы разглядеть орудия. За это время мы получили больше десятка попаданий из противотанковых пушек, и во второй раз за время войны на «пантере» я увидел, что под ураганным огнем частично разошлись сварные швы лобового броневого листа, на который пришлось большинство попаданий. Гусеницы тоже были сильно повреждены. С начала Арденнского наступления в нашем экипаже был новый радист — унтершарфюрер из батальона связи, добровольцем вызвавшийся в танковый экипаж и не знакомый с тем, что происходит во время тяжелого боя. Впечатления от этого первого ожесточенного боя быстро переполнили его, и он не справился с напряжением. Быстрые действия экипажа, непрерывный гул и звуки попадания снарядов, приходившихся в основном туда, где сидел он, и производивших при попадании резкий, сильный удар, сломили его. Когда на него упала радиостанция, сорванная с крепления на коробке передач, у него сдали нервы. Он стал кричать и требовать, чтобы его выпустили наружу. Лишь с большим трудом механику-водителю удалось его утихомирить. Такое происшествие в момент максимальной сосредоточенности не прошло даром для экипажа. Мы сбились с ритма и могли действовать лишь вполовину так же эффективно, как прежде. Слаженный экипаж подобен живому организму. Из-за подобных происшествий становится практически невозможно работать с полной отдачей.

Мы по-прежнему не могли различить стрелявшие по нам орудия. С такими повреждениями мы не рискнули подъехать поближе к кустам. Потом мы получили попадание чуть выше. Снаряд сорвал блок опоры орудийного ствола и подбросил его высоко в воздух. Он упал на передний край башни и, к счастью, соскользнул с внешней стороны. Я лишь успел заметить, что после попадания снаряда что-то отлетело, и, не раздумывая, нырнул в боевое отделение. Когда опора ствола упала на край башни, моя голова уже была в командирской башенке. Я получил лишь слабый удар, от которого, правда, некоторое время кружилась голова.

За это время мы получили двадцать попаданий и, поскольку обнаружить пушки противника никак не удавалось, решили вернуться. Мы медленно двигались задним ходом мимо двух наших танков, один из которых все еще был охвачен пламенем, пока не достигли дороги в том самом месте, где сошли с нее. Под конец наш радист окончательно струсил и выскочил из танка. Пришлось отправить его в госпиталь.

По другую сторону от дороги находилась впадина с довольно крутым склоном, обрывавшимся на три метра вниз. На краю впадины росли ели, отбрасывавшие густую тень, в которой мы и укрыли танк. Там же находилась и другая машина, отошедшая назад раньше нас. Основные силы роты двинулись в обход слева к опушке леса, чтобы обстрелять город оттуда.

Тем временем активизировались истребители-бомбардировщики, действовавшие в основном против 3-й роты. У дороги, шедшей от Одени, метрах в двухстах или трехстах от перекрестка, был карьер с довольно крутым склоном справа. Здесь занимало позицию одно из наших 37-мм зенитных орудий, немедленно открывавшее огонь, стоило только появиться низко летящим американским самолетам. Раз за разом на протяжении нескольких часов группы истребителей-бомбардировщиков атаковали зенитку. Учитывая характер местности, для атаки самолеты могли выбирать только один путь. Зенитчики открывали огонь, несмотря на количество атакующих истребителей-бомбардировщиков. Достойный пример для подражания!

Каждый раз, когда приближались самолеты, мы, сидя в танках, начинали беспокоиться. Истребители-бомбардировщики, шедшие на очень малой высоте, должны были пролетать прямо над нашими головами, и мы не были уверены, что они не атакуют именно нас. Только в тот миг, когда они оказывались точно над нами, можно было вздохнуть с облегчением. По-видимому, густая тень служила достаточно хорошим укрытием.

Выходя на нынешнюю позицию, мы обратили внимание, что машину трудно повернуть, не потеряв гусеницу. Чтобы немного улучшить управляемость, мы сменили целую секцию гусеницы, но работа раз за разом прерывалась из-за налетов вражеской авиации. Этот утомительный труд по колено в снегу стоил нам немало пролитого пота. Легче всех отделался наводчик — ему запретили отходить от орудия.

Все это время, следуя приказам, пехотинцы 1-го батальона полка СС «Дойчланд» продолжали своими силами наступать по дороге на Фрейне. Там им удалось найти неплохое укрытие. Сначала они шли довольно быстро, но затем по ним из города открыли сильный огонь. Группа истребителей танков, вооруженная «панцершреком», сумела подбить в центре деревни один «шерман» (еще два «шермана» были замечены на южной окраине деревни), но потери были так высоки, что унтерштурмфюрер Хеллер приказал отойти, забрав с собой раненых. Он сам вместе с тремя солдатами, вооруженными «панцерфаустами», остался прикрыть отход. Когда начался внезапный артобстрел, эта группа заскочила в дом. Со второго этажа дома они обнаружили танк, вкопанный в 100–150 м. от дороги, и противотанковую пушку. Эти цели (похоже, те самые орудия, с которыми мы столкнулись утром и которые не смогли обнаружить) были уничтожены «панцерфаустами». Потом в дом попал снаряд. Унтерштурмфюрер Хеллер на время потерял сознание, оглушенный падающими обломками. Очнувшись, он обнаружил, что придавлен горящей балкой. Подошедшие вскоре солдаты из американской разведывательной группы, обжигаясь, с огромным трудом вытащили его и отправили на перевязочный пункт. Убитых солдат полка СС «Дойчланд» американцы также забрали. Позднее унтерштурмфюрер Хеллер узнал, что после 25 декабря на защиту деревни было отправлено более двадцати танков.

Около полудня погода стала портиться. Время от времени начинал падать снег. Пока еще было ясно, я приказал пристрелять из пулемета основные ориентиры на местности (крутые повороты дороги, заметные возвышения и отдельно стоящие деревья), чтобы определить точные дистанции, которые были нанесены на схему. Вполне вероятно, что американцы захотят контратаковать, и мы должны были подготовиться к этому. Как только выдалась возможность, я поговорил с экипажем обершарфюрера Пипперта, покинувшим машину. Мы решили, что танк все еще может быть на ходу. Как только стемнело, экипаж отправился к своему танку и в конце концов сумел привести его обратно. Судя по всему, американцы уже успели побывать внутри.

Командир третьей роты оберштурмфюрер Файт подошел к нам и рассказал о ходе боя на его участке. После того как несколько машин были подбиты, они съехали с дороги в лес на склоне справа от пути наступления, подвергаясь неоднократным налетам истребителей-бомбардировщиков. Я узнал, кто погиб в подбитых машинах. Среди них были мои близкие приятели, с которыми мы уже давно воевали бок о бок. Одним из них был обершарфюрер Фобис. Настроение у всех было подавленное. Видимость все ухудшалась; облака висели низко над землей. Над головой гудели колонны бомбардировщиков, направлявшихся в сторону Германии. С тяжелым сердцем и в бессильной ярости мы могли лишь отчаянно вглядываться в небо над головой. Я залез на свое сиденье и стал рассматривать склон в направлении Лa-Фосс. Оберштурмфюрер Файт, которому позднее суждено погибнуть в Арденнах и получить посмертно Рыцарский крест, стоял перед моим танком рядом с дульным тормозом орудия.

Вдруг показались американские танки. Они спускались по склону со стороны Ла-Фосс широким фронтом, явно намереваясь двинуться в сторону 3-й роты. Я крикнул Файту, чтобы он убирался с дороги — нужно было стрелять. Он не расслышал меня из-за шума двигателей. Очень скоро американцы оказались у пристрелянных точек, и мы выпустили первый снаряд.

Несмотря на тяжесть нашего положения, я не мог сдержать ухмылки, увидев, как воздушной волной от выстрела с Файта сорвало кепи. Он был совершенно сбит с толку, и ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что происходит. Мы выстрелили во второй раз. Благодаря произведенной пристрелке, мы быстро один за другим подбили пять «шерманов», несмотря на плохую видимость. Они двигались по склону чуть правее, под острым углом к нам, на дистанции 500–700 метров. Остальные танки развернулись и отступили. После этого все стихло, и вскоре стемнело. Мы с трудом вернулись в Одень, где смогли спокойно осмотреть машины. Снаряды проделали глубокие вмятины в лобовых плитах. Как ни удивительно, плиты выдержали. К счастью, снаряды встречались с броней под удачным для нас углом.

Увы, но на поврежденной машине мы не смогли принять участия в атаке нашего батальона и мотопехотного батальона полка «Дер Фюрер» на Манэй и Гранмениль в рождественскую ночь. Во время этой атаки 4-й роте, шедшей на острие удара, удалось добиться частичного успеха. Так мы провели последнее военное Рождество. Оно было трудным, требовало от нас максимального напряжения сил и не давало ни малейшего проблеска надежды. Приближение конца и неминуемость поражения становились все очевиднее.

К Рождеству 1945 года почти все мы сидели в каком-нибудь лагере военнопленных, лишенные всех прав, изолированные от всех и назначенные козлами отпущения для всего народа. Некоторые из нас подвергались истязаниям и угрозе голодной смерти. Лишенные всякого имущества, многие остались без крыши над головой. Но есть одна вещь, которую у нас не смог отнять никто: постоянное понимание того, что в лучшие дни и в хорошем положении, равно как и в тяжелых ситуациях, мы всегда безусловно и с полной самоотдачей выполняли свой долг. Примером тому может служить Рождество 1944 года в Арденнах.

Смелый прорыв «Пантеры» № 401 через американские позиции в Манэй

Бой 1-го танкового батальона полка «Дас Райх»

Рассказ командира взвода 4-й танковой роты обершарфюрера Эрнста Баркманна
1-я рота танкового полка «Дас Райх» приняла на себя оборону с западного направления и должна была установить контакт с соседями слева, 560-й фольксгренадерской дивизией.

4-я танковая рота осталась в резерве в лесу у окраины Одени, а 2-я и 3-я роты утром 24 декабря двинулись в атаку в западном и северо-западном направлении. В ходе наступления 2-я танковая рота должна была выйти к городу Лa-Фосс через Фрейне. 3-я танковая рота наступала на Гранмениль через Остер.

Затем, с 4-й ротой на острие атаки, 1-й танковый батальон совместно с 1-м и 2-м батальонами полка «Дойчланд» и 3-м (моторизованным) батальоном полка «Дер Фюрер» должен был наступать на лежавший северо-западнее город Манэй, стоявший у важного перекрестка дорог. Повернув оттуда к западу, наступавшие должны были двинуться через Гранмениль на Эрезе на соединение с 560-й фольксгренадерской дивизией, которая должна была на своем участке предпринять ночную атаку в направлении Эрезе.

Перед атакой на Манэй 4-я танковая рота должна была ударом с тыла занять перекресток «Бель-Э», все еще остававшийся в руках противника. Начало атаки этой роты было назначено на 20.00. Остальной батальон и полк «Дойчланд» должны были вступить в бой в 21.00.

Я посмотрел на своего командира и пожелал ему счастливого Рождества.

Мы пешком разведали местность и пошли на северо-запад на один из холмов, откуда можно было видеть перекресток и дорогу, шедшую среди покрытых лесом холмов в сторону Манэя. Вскоре огонь вражеской пехоты вынудил нас вернуться.

Сложности с выводом из боя пехотных подразделений полков «Дойчланд» и «Дер Фюрер» вынудили нас повременить с атакой.

Около 22.00 4-я танковая рота двинулась вперед. 3-й взвод под командованием гауптшарфюрера Фраушера шел головным. Следующим двигался командир. Я как командир танка стоял в башне запасной машины — «пантеры» № 401. За нами шли машины 1-го и 2-го взводов. Позади них ломаным и редким строем двигались остальные роты 1-го танкового батальона.

Яркий лунный свет заливал покрытый глубоким снегом пейзаж Арденн. Высокие ели по обе стороны от пути нашего наступления сгибались под тяжестью снега. Полная луна, светившая в усыпанном звездами небе, позволяла различать контуры предметов, находившихся далеко впереди. Все шло по плану.

Захват перекрестка «Бель-Э»
Подойдя с юго-запада, мы приблизились к занимаемому противником перекрестку, развернулись в две шеренги и открыли огонь фугасными снарядами из всех орудий по обнаруженным позициям противника. После внезапного огневого налета ответа со стороны противника практически не последовало.

Гауптшарфюрер Фраушер вызвал нас по радио. Он хотел со своим взводом выйти к шоссе на Манэй, по которому должно было развиваться наше наступление. При выезде на дорогу первый танк получил попадание и остановился, лишившись хода. Второй танк тоже был подбит. Взвод остановился! Ротный приказал по радио продолжать атаку. Я испугался за Фраушера и его экипажи.

Начало смелого рывка «пантеры» № 401
Как того, наверное, и хотел бы ротный, я прекратил переговоры по радио и отправился разведать обстановку. Не дожидаясь ответа ротного, мы двинулись вперед. Используя местность лучше, чем ее предшественники, «пантера» № 401 без труда вышла к дороге. Мы пересекли ее и тут же развернулись в сторону противника. По нам не стреляли! Под прикрытием насыпи мы медленно ехали вдоль дороги, чтобы добраться до остановившихся машин головного взвода и поддержать их огнем.

Мы не могли найти танк Фраушера. Потом мы выяснили по радио, что он перебрался в другую машину и продолжил наступление. Поэтому, продолжив движение под прикрытием дорожной насыпи, мы вскоре выехали к опушке леса. Скрываясь в тенях, которые в ярком свете луны отбрасывали высокие ели, мы двинулись вдоль дороги в глубь леса.

Свой или чужой?
Примерно в пятидесяти шагах от нас стоял танк. Его командир, стоя в башне, казалось, ожидал меня. Фраушер! Я подъехал к танку слева и, когда башни поравнялись, остановил танк, приказал заглушить двигатель и обратился к командиру другой машины. Однако тот мгновенно нырнул в башню, захлопнув за собой люк! Люк механика водителя другой машины открылся и тут же захлопнулся. Я заметил рубиново-красный отсвет подсветки приборов… В «пантерах» подсветка была зеленой! И тут я понял — рядом со мной стоял американский «шерман»!

Натянув наушники, я крикнул в переговорное устройство: «Наводчик! Рядом с нами — вражеский танк! Уничтожить!» В несколько мгновений башня повернулась влево, и длинный ствол орудия с грохотом ударил по башне «шермана». Наводчик сообщил командиру: «Не могу его подбить — поворотный механизм не работает!» Механик-водитель ротенфюрер Грундмайер, услышавший наши переговоры, не дожидаясь приказа, завел двигатель и сдал на несколько шагов назад. Теперь унтершарфюрер Поггендорф, мой наводчик, вколотил противотанковый снаряд в середину кормы вражеского танка с расстояния в один метр. Я все еще стоял, высунувшись из башни. Из круглого отверстия в кормовой плите «шермана» выглянул голубоватый язык пламени. Прячась в башне, я услышал взрыв! Мы проехали мимо горящей машины. Из просеки справа к нам направились еще два вражеских танка. Мы немедленно открыли огонь! Первый из них, получив от нас снаряд, задымился. Второй также остановился.

Мы не могли наладить радиосвязь с ротой. Тем не менее мы продолжили движение вперед, полагая, что танки Фраушера прорвались раньше нас и только что подбитые вражеские танки, стоявшие в засаде на опушке леса, стреляли по машинам Фраушера и пытались вернуться к своим. Однако нам стоило быть осторожнее.

Когда все стихло, мы медленно увеличили скорость. Деревья редели. Вдруг перед нами показалось большое открытое пространство, окаймленное деревьями. Возможно, это была лесная поляна. Дорога обходила ее по широкой S-образной кривой и снова уходила по просеке в лес на противоположном склоне.

Под прицелом девяти вражеских танков!
У меня перехватило дух! На открытом пространстве я насчитал девять стоявших в ряд вкопанных вражеских танков! Все их орудия угрожающе смотрели в сторону нашего танка, который, ничего не подозревая, ехал прямо на них. Грундмайер, механик-водитель, заметил опасность. Он явно занервничал!

Остановиться или пытаться вернуться назад было бы самоубийством. Нас мог спасти только блеф. Что ж, будем спасаться, идя вперед! Командир — механику-водителю: «Продолжать движение на прежней скорости!» Может быть, удастся объехать их неузнанными, если они примут нас за свой танк! Мы двинулись по повороту, подставив борт девяти орудиям, неотступно следившим за нами. Их наводчики держали нас на прицеле! Но не прозвучало ни единого выстрела. Как только мы достигли их фланга и мне стали видны уступами кормовые части всех танков, я приказал остановиться. Мы были в наилучшей позиции: против нас был всего один танк, а остальные закрывали друг другу обзор! Я приказал развернуть башню на правый борт, чтобы наводчик мог прицелиться. Я не поверил своим глазам: американские танкисты выскочили из своих машин и бросились под защиту леса!

Единоличное решение
Теперь наше положение снова изменилось. Мне стало ясно, что танки Фраушера следуют за нами. Я знал приказы и понимал, что столкнулся с врагом, который не имеет опыта, по крайней мере, в ночных сражениях и которого можно ввести в заблуждение. Нужно было использовать это преимущество в рамках всей операции. Связаться с ротой по радио по-прежнему не удавалось. Приняв решение, я приказал снова развернуть башню вперед, в походное положение, и приказал: «Танк — марш!» Нам хотелось уничтожить вражеские танки, но это переполошило бы противника по всему фронту. Кроме того, этим должен был заняться шедший за нами Фраушер. По его словам, экипажи вернулись в брошенные танки. Он подбил все девять!

Сквозь вражеские позиции
Мы продолжали движение в направлении Манэя. Нас снова окружал лес. Американские пехотинцы, сначала по одному, а потом целыми колоннами, устремились из леса справа на дорогу. По какой-то необъяснимой причине противник отступал. Мы ехали прямо среди них, не особенно заботясь о безопасности. Ради экипажа (и в особенности механика-водителя) нужно было разобраться, в каком положении мы оказались. Мои ребята были напряжены, но сохраняли замечательное молчание, как, впрочем, и всегда в минуты опасности. Американские солдаты убирались с нашего пути, отпрыгивали в сторону, ругались и грозили нам кулаками. Они не узнавали в нашей машине немецкий танк, хотя я не таясь стоял в башенном люке и смотрел на них сверху вниз. На их касках, покрытых маскировочной сеткой, мерцали отблески лунного света. На их лицах было написано смятение.

Мимо скопления американских танков в Манэе
Лес редел. Вдруг справа и слева от дороги показались дома. Мы вышли к Манэю! Мы прибавили скорость, чтобы остаться неузнанными. Домов становилось все больше. Рядом с ними стояли танки и автомашины. Перед освещенным кафе было многолюдно. Видимо, там располагался штаб. Повсюду сновали солдаты. Мы двигались прямо сквозь них, и они уступали нам дорогу. Потом мы выехали на перекресток. Слева от нас, за Гранменилем, лежал Эрезе — цель нашего наступления. Оттуда в нашем направлении двигались три «шермана»! Я отказался от намерения поворачивать в ту сторону и направился прямо через перекресток в направлении Льежа. Нужно было убираться из города!

Мы планировали где-нибудь развернуться и присоединиться к атакующей роте или хотя бы установить с ней радиосвязь! До сих пор не было сделано ни одного выстрела ни противником, ни нами. Начинать бой было бы безумием и смертным приговором для нас. Опасность не миновала. Все еще только начиналось! Справа от нас в направлении перекрестка группами по девять или двенадцать машин в ротных колоннах друг за другом стояли «шерманы» самой тяжелой модификации. Между ними — машины ротных командиров, джипы! Экипажи вылезли из машин и стояли рядом с ними, курили или разговаривали. Роты стояли колоннами одна за другой. Я прекратил считать. По грубым оценкам, выходило не менее восьмидесяти танков. (Позднее я узнал, что здесь были сосредоточены американские 7-я танковая дивизия, 82-я воздушно-десантная дивизия и 75-я пехотная дивизия, которым было поручено остановить наступление немецких войск на этом участке фронта).

Мимо американских танковых колонн
Другого выбора не было — надо было их объезжать! Американские солдаты отпрыгивали в сторону и тут же узнавали немецкий танк, но к этому времени мы уже проезжали мимо. Сзади взревели двигатели, нам вслед стали поворачиваться башни, но, слава Богу, танки закрывали друг другу обзор и сектор обстрела. На случай, если придется покинуть машину, у меня были ручные гранаты. Я поджег дымовую шашку и бросил ее на дорогу за танком. Плотное облако дыма прикрыло нас с тыла. Положение становилось все менее приятным.

Заряжающий Карл Креллер осторожно втащил меня в башню, в люке которой я по-прежнему стоял, вытянувшись в полный рост, и поднял воротник моей куртки. Указав на мой Рыцарский крест, он заметил: «Он слишком сильно блестит при лунном свете».

Он всю дорогу наблюдал за мной из темноты башни и оценивал ситуацию по выражению моего лица. Рядом с его башенным пулеметом болталась лента с трассирующими патронами.

Наводчик приник глазами к перископу, который позволял ему видеть хотя бы то, что находилось в его поле зрения. Одной рукой он плотно сжимал рычаг горизонтальной наводки. Вдруг раздался голос механика-водителя: «Спереди приближается машина!» Я снова высунул голову наружу. К нам ехал джип! В нем стоя ехал человек (судя по всему, офицер), размахивавший сигнальным диском.

Он хотел нас остановить и кричал «Стоп!» уже издали. То ли он был храбр, то ли безумен! Командир — механику-водителю: «Дави джип!» Механик-водитель выполнил приказ. Водитель джипа понял, что происходит, остановился и дал задний ход. Началась безумная погоня. Офицер уже больше не махал. Расстояние уменьшалось метр за метром. Потом раздался хруст. Наша правая гусеница зацепила джип, и мы на высокой скорости переехали его. Пассажиры машины пытались выскочить.

Сцепились с «шерманом»!
Наша «пантера», сбившись с курса при столкновении, на полной скорости врезалась в ближайший «шерман». Меня чуть не вышвырнуло из башни. Наушники с микрофоном покатились по крыше башни и повисли на проводе, раскачиваясь из стороны в сторону. Мое кепи осталось в качестве сувенира тем, кто был снаружи! Двигатель заглох. Наш танк застрял. Правое ведущее колесо крепко засело в гусенице вражеского танка. После секундной паузы вокруг разверзся ад. Засвистевшие у самого уха пули заставили меня укрыться в башне. Механик-водитель безуспешно пытался завести двигатель стартером. Я втащил обратно в башню бесценные наушники и начал размышлять о возможностях спасения. А были ли возможности?

Покинуть машину или обороняться в башне означало для нас примерно одно и то же: смерть или плен! Поэтому я спокойно переговорил с механиком-водителем. Он стал действовать заметно увереннее. В аккумуляторах еще оставался заряд. После нескольких неудач двигатель завелся и стал набирать обороты. Мы облегченно вздохнули! «Назад — марш!» Медленно и осторожно, чтобы гусеница не соскочила с катков, танк отцепился от «шермана» и выехал на дорогу. Подожженная дымовая шашка отогнала американцев. «Вперед — марш!»

Под прикрытием дымовой завесы мы продолжили путь. По той же дороге, мимо танков, колонн грузовиков, машин снабжения, среди которых были два бензовоза, мимо грузовиков медсанчасти с автобусом-операционной, мы, наконец, выехали на открытое место. Дома Манэя остались позади. Нам был открыт путь на Льеж! Как же мне хотелось в этот момент, чтобы моя машина стояла во главе ротной колонны, а за ней — весь мой взвод.

Когда я заметил, что нас преследуют вражеские машины, наводчик на ходу развернул башню назад и стал посылать им навстречу и в город снаряд за снарядом. Метров через триста я приказал остановить 401-ю и выключить двигатель и стал вслушиваться в звуки ночи. Со стороны Манэя доносился рев двигателей и гул танков. Мы сорвали сосредоточение американцев.

Мы избавились от преследователей
Вдалеке я услышал шум боя. Вражеские машины, среди которых был один «шерман», снова бросились в погоню. Прицельный огонь избавил нас от преследования. Через несколько сот метров повторилось то же самое. Продолжая двигаться на север, я съехал с дороги и нашел хорошую, укрытую огневую позицию за поворотом, с которой дорога была видна как на ладони. Там я разрешил экипажу выйти из машины. Они стояли вокруг башни и глубоко дышали. Я видел ухмылки на их лицах. Снова все окончилось благополучно.

Приближается наша рота
По мере приближения шума боя мы стали различать треск выстрелов танковых орудий. Они звучали для нас слаще музыки. Наша рота атаковала Манэй! Радист повернул ручку настройки. На одной из вражеских частот мы услышали: «Немецкие «тигры»! Немецкие «тигры»! На помощь! На помощь!» Наши «пантеры» противник принял за «тигры», которых на этом участке фронта не было. Противник испытывал сильное давление и массово отступал на запад в сторону Гранмениля и на северо-восток в сторону Во-Шаванна. Орудие нашего танка позаботилось о машинах, отступавших в нашем направлении. Многие из них съехали с дороги в поле и застряли в снегу.

Манэй взят!
Манэй был взят нашими войсками довольно быстро. Наша 401-я принимала участие в этой операции. Перед нами была открыта дорога на Льеж. Мы вслушивались в шум боя за Гранмениль, потом покинули огневую позицию и медленно двинулись мимо горящих машин обратно в сторону Манэя. У выезда из города мы немецких танков не встретили. Вместо этого повсюду стояли сцепившиеся и брошенные американские машины. В садах между и за домами мы насчитали почти двадцать брошенных «шерманов».

Снова у своих!
Путь нам преградил дозор 3-го батальона дивизии «Дойчланд» (9-я рота). Сначала они приняли нас за американский танк. Мы облегченно вздохнули. У нас получилось!

Убийственный огонь артиллерии во время наступления нанес мотопехоте «Дойчланда» особенно тяжелые потери.

Потом мы сумели связаться по радио с батальоном и с КП полка и доложили о своих действиях.

Нам было приказано явиться к командиру. Я взглянул на часы: Рождество 1944 года началось уже несколько часов назад.

Доклад командира американского танка о бое в Манэе

Рассекречен согласно указу Президента США № 12356, п. 3.3, 735017.

Рота D, 40-й танковый батальон

1-й сержант Мелвин Крук и другие

1 февраля 1945 г.

Танки в Манэе
Пять легких танков роты В 40-го танкового батальона из Малемпра днем были направлены к Фрэтюру. Встретив сильные вражеские дозоры и попав под обстрел базук и пулеметов, танки вернулись в Малемпр, где командир роты В 40-го танкового батальона капитан Вульф поставил их охранять дорогу.

По плану отступления эти легкие танки должны были в 21.30 вернуться в Манэй и присоединиться к колонне боевого командования А, выдвигавшейся на север. Это было за полтора часа до того, как должны были отступить В/40 и 4/48. В указанное время танки покинули назначенное место, вышли в Манэйу где формировалась колонна, и в 22.00 прибыли наместо.

Они выстроились напротив штаба БКА, и командиры танков пошли в штаб батальона для получения дальнейших указаний. Батальон передал колонну в распоряжение БК А. Когда они прибыли на место, как раз поступила информация о танках А/40 и наступлении противника с юга. Они не провели у штаба БКА и десяти-пятнадцати минут, когда в только что выступившую колонну въехал немецкий танк, который подбил три легких танка роты D. (Четвертый был подбит намного позднее). Все три танка были из числа тех, которые оставались в Манэе.

Первые сведения о вражеском танке были расплывчаты. Сначала его приняли за американский истребитель танков; затем поступили сообщения, что это — американский средний танк. Однако сержант увидел танк и, несмотря на темноту, узнал в нем немецкий тяжелый танк.

Танк вышел из города и направился на запад. Колонна БК А продолжила выдвижение.

Головная часть колонны БК А была в 300 метрах южнее перекрестка у Манэя, когда вражеский танк атаковал ее.

Перед автором лежит рапорт из штаба американского 18-го (воздушно-десантного) корпуса от 6 января 1945 года о действиях Баркманна и его «пантеры» № 401.

Штаб 18-го (воздушно-десантного) корпуса,

Отдел генерал-инспекторской службы, АРО 109,

Армия США, 6 января 1945 г.

Тема: Рапорт о расследовании, БКА, 1-я тд, Манэй

24—25 декабря 1944 г.

Кому: Командующему 18-м (воздушно-десантным) корпусом

1. Боевое командование А 7-й танковой дивизии в составе 40-го танкового батальона, 48-го мотопехотного батальона и 1-й батареи 814-го дивизиона истребителей танков, занимавшее оборону примерно в полутора милях к юго-востоку от Манэя (Бельгия), было атаковано в 22.30 24 декабря 1944 г., потерпело сокрушительное поражение и частично обращено в бегство численно уступающими немецкими силами, вероятно, состоявшими из четырех танков и немногочисленной пехоты.

З. б) Отход в район Гранмениль — Манэй по приказу должен был начаться в 22.30. В это время командующий БКА начал движение от своего КП в Манэе в тыл в соответствии с передислокацией своих частей. Немецкий танк въехал в Манэй с юга, раздавил джип на улице, пристроился к колонне БК и, выехав из Манэя, развернулся и открыл огонь по городу. При этом он подбил полугусеничный бронетранспортер и два джипа и поджег легкий танк в середине дороги в точке 1. Далее вражеский танк проследовал на север в район Мон-Дерье, где снова повернул на юг по грунтовой дороге. Бульдозер роты С 48-го батальона остановился за горящим легким танком и был брошен посреди улицы с работающим двигателем.

З.г)…Выйдя к точке 2, вражеские танки в количестве четырех остановились, и головной танк открыл огонь по вкопанным машинам роты С 40-го батальона. Пять танков были подбиты и подожжены, и все машины были оставлены экипажами. Состояние остальных четырех машин неизвестно. В ходе последующего обстрела личный состав рот Си В 48-го батальона покинул позиции и отошел на север поодиночке и малыми группами…

Сражение за Бастонь

Рассказ командира танка из состава зенитного дивизиона дивизии «Лейбштандарт» Карла Вортманна
В самом начале Арденнского наступления в Бастони, средних размеров городе в южной части Бельгии, в окружение попали несколько американских частей. Пока основные силы немецких войск охватывали город с обеих сторон, другие части формировали вокруг Бастони кольцо окружения и продолжали атаковать окруженного противника. Они медленно наступали на окраины города. Каждый день из-за упорного сопротивления американцев атакующие несли все возраставшие потери. Американская транспортная авиация, прикрываемая истребителями-бомбардировщиками, снабжала окруженных снаряжением, боеприпасами, продовольствием и медикаментами, когда позволяла погода. Появлявшиеся время от времени немецкие самолеты и немногочисленные зенитные части едва ли могли помешать снабжению американцев в Бастони, тем более полностью его прекратить.

22 декабря немецкий гауптман в сопровождении трех солдат под белым флагом отправился в разрушенную Бастонь, чтобы вручить американскому коменданту окруженного города предложение о капитуляции и почетной сдаче города. В случае отклонения предложения немцы планировали подтянуть новые силы и произвести в городе еще большие разрушения. Кроме того, существовали опасения по поводу больших жертв среди мирных жителей, что не соответствовало духу гуманного отношения к гражданскому населению. Американский комендант Бастони генерал Мак-Олифф ответил на это предложение одним словом: «Чушь!»

Таким образом, сражение за Бастонь приобрело еще более упорный характер. Город на глазах превращался в крепость среди гор обломков и горящих домов.

На второй день Рождества американской 4-й танковой дивизии удалось с тяжелыми боями прорвать снаружи кольцо окружения, воспользовавшись слабостью немецких позиций на юго-западе. По узкому коридору она соединилась с окруженными. Немецкое командование было полно решимости овладеть этим стратегически важным городом и узлом дорог. 6-я танковая армия СС под командованием оберстгруппенфюрера СС Зеппа Дитриха была выведена из района Сен-Вита и переброшена в район к югу от Бастони, частично расположившись в Люксембурге. Американская авиация безраздельно властвовала в небе, делая практически невозможными перемещения немецких войск в дневное время. В результате отвод войск приходилось осуществлять исключительно по ночам. Кроме того, задержки возникали из-за возобновившегося снегопада.

30 декабря 1944 года, в назначенный для начала атаки день, к исходным позициям смогли выйти лишь некоторые подразделения «Лейбштандарта». В основном это были остатки танкового полка, так как 6-й и 7-й ротам, входившим в боевую группу Пайпера, удалось спасти большую часть танков. Они отделились от группы 18 декабря, получив задание выйти к Труа-Пон другим путем и захватить два моста через реку. Операция окончилась неудачей, отчасти из-за сложной местности, а отчасти из-за сопротивления американцев. Танки не вышли к Ла-Глезу, но смогли отступить и остались в распоряжении группы. Эти Pz-IV снова были брошены в бой у Лютребуа и Лютреманжа. Им было приказано снова замкнуть кольцо вокруг Бастони, а затем по возможности ворваться в город. Запечатать прорыв им удалось, но от попытки ворваться в город пришлось отказаться, так как сил для успеха было явно недостаточно.

Вражеская транспортная авиация воспользовалась временным улучшением погоды и доставила войскам в Бастони большое количество припасов. Впервые у них появилась возможность вывезти часть тяжелораненых. Результаты этого пополнения запасов и подкрепления осажденных парашютно-десантными войсками немцы ощутили уже через несколько часов. Натиск американцев стал усиливаться. С помощью парашютистов окруженные вырвались из Бастони, в нескольких местах прошли сквозь кольцо окружения и соединились со своими частями за пределами города. Между ними были лишь несколько небольших немецких подразделений, ослабленных значительными потерями и находившихся под сильным огнем противника и постоянной угрозой захвата американцами. Не было ни одного перекрестка, ни одного клочка открытой местности, который бы не простреливался постоянно тяжелыми орудиями американцев.

7 января 1945 года небольшая боевая группа из трех «пантер» и двух танков ПВО со счетверенными 20-мм зенитными пушками была брошена в бой для захвата важнейшего перекрестка на шоссе Бастонь — Люксембург, чтобы обеспечить отступление наших войск. Они заняли позиции у приграничных городков Бра и Донколь. Мотопехота в этом районе уже несколько дней не вылезала из окопов. Снова начались метели и морозы. Казалось, американцы обнаружили замаскированные позиции пяти танков, открыв по ним огонь из тяжелых орудий.

Перекресток шоссе Донколь — Шлайф, находившийся под постоянным обстрелом, оборонялся в основном двумя танками ПВО. Снаряд за снарядом с ревом обрушивались на перекресток. Весь день на малой высоте проносились истребители-бомбардировщики, и танки ПВО открывали по ним огонь. От каждого налета содрогалась земля. В промежутках между взрывами стучала бесконечная дробь пулеметных очередей с обеих сторон. Когда в дело вступали минометы и с обеих сторон открывали огонь танки и противотанковые пушки, стороннему наблюдателю могло показаться, что здесь бушует ураган. Шум боя тысячекратным эхом разносился по горным долинам и ущельям. Казалось, будто от ужасного грома и треска взрывов вот-вот небо рухнет на землю.

В ночь с 9 на 10 января 1945 года противник открыл огонь осколочными снарядами на широком фронте. Танкисты в своих машинах и пехотинцы в окопах вздрагивали, услышав пронзительный свист и гул приближающегося с огромной скоростью снаряда. Лес громко шумел; на ветру верхушки деревьев стучали друг о друга. Казалось, начинается ужасная гроза, и в этот миг на позиции обрушился град осколков.

Очередной залп этих страшных снарядов, выпущенный около полуночи, пришелся прямо по танкам ПВО. Из темноты донеслись громкие стоны и крики о помощи. Сильнее всего пострадал экипаж машины унтершарфюрера Вортманна, не выходивший из боев со времени прорыва из Лa-Глеза. Радист Понтер Штрэтер, молодой наводчик Герхард Хюблер и санитар, присоединившийся к экипажу, получили тяжелые ранения. Для них едва удалось найти место в близлежащем доме. Мотопехота, которая уже понесла тяжелые потери, укрылась в нем на ночь. Даже в тусклом свете свечи была видна зияющая рана на спине Герхарда Хюблера. Похоже, был задет позвоночник. Танкист лежал на животе. Он потерял много крови. Все бинты уже давным-давно были использованы, а кровотечение все не останавливалось. Девушка, жившая в доме, принесла чистых тряпок для перевязки раненых. Она предложила горячей воды и заварила чай, стараясь всячески нам помочь.

Ближайший перевязочный пункт находился километрах в двух, в небольшом здании таможенного поста. Уцелевшие танкисты собирались на танке отвезти туда раненых товарищей, несмотря на продолжавшийся обстрел. Перекресток, через который им нужно было проехать, по-прежнему был под сильным огнем. Механик-водитель Эрих Михен отправился заводить двигатель и, к своему ужасу, обнаружил, что стартер поврежден осколком и не работает. Двигатель нужно было запускать вручную вдвоем, что казалось почти невыполнимым! Десять, пятнадцать оборотов рукоятки… Танкисты сбились с дыхания и вспотели, несмотря на мороз. Чтобы запустить двигатель, понадобилось больше двадцати минут. До сих пор экипажу не приходилось даже видеть подобное, не то что делать это самим.

Раненых осторожно уложили на танк позади башни. Командир, как и всегда в ночных поездках, забрался на лобовую броню танка и сел рядом с люком механика-водителя. Он давал необходимые указания, так как в снег или дождь механик-водитель в смотровую щель не мог ничего увидеть. Двигатель переключался только на первую или вторую передачу. Они осторожно приблизились к перекрестку, собираясь пересечь его в самый подходящий момент, не подвергая себя слишком большой опасности. Маленький перевязочный пункт был переполнен, но, к счастью, тяжелораненых должны были отправить дальше в тыл еще до рассвета.

Другие немецкие части отступали. В основном это были усталые и измученные пехотинцы с передовых позиций.

На рассвете пять танков снова заняли позицию. Поврежденный танк ПВО отвели в тыл, на просеку, откуда открывался хороший сектор обстрела по холму напротив, на котором были ясно различимы американские позиции. День проходил так же, как и предыдущие — было много событий, много летящей стали и свинца. Вся местность пропахла порохом. Целый день был слышен шум американских танков, судя по всему, готовившихся внезапной атакой перерезать шоссе Бастонь — Люксембург, которым по-прежнему пользовались немцы.

Во второй половине дня на совещании на командном пункте оберштурмфюрера Христа из 2-й танковой роты стала очевидна тяжесть и безнадежность ситуации на этом участке фронта. Был рассмотрен план отхода пяти танков, который даже получил кодовое название. Вот что вышло в конечном итоге. Хотя внезапных обстрелов не было, ночь прошла беспокойно. Когда три «пантеры» и неповрежденный танк ПВО уже были на шоссе, трое танкистов из поврежденной машины все еще пытались завести двигатель вручную. После долгих усилий он, наконец, тоже двинулся в путь, но вновь только на второй передаче.

Они знали дорогу. По этому же шоссе они ехали несколько дней назад, когда их перебросили на этот участок. В ночной темноте поврежденный танк ПВО казался брошенным посреди шоссе. Но потом откуда-то донесся гул танков и запах выхлопных газов. Вдруг впереди показались очертания кормы танка, стоявшего на шоссе. «Наверняка это одна из «пантер»!» — решил экипаж. Они остановились, не глуша двигатель, на обычной дистанции. Через некоторое время командира одолело любопытство, и он решил узнать, чем вызвана задержка и что происходит впереди.

Ничего не подозревая, он двигался мимо стоявших танков, пока довольно длинная колонна не показалась ему подозрительной. Машин было слишком много! Должно было быть всего четыре. В тот же миг он понял, в каком положении оказался. Это были американские «шерманы», окрашенные такой же камуфляжной белой краской, как и немецкие танки. В тревоге он вернулся к своему танку. Для этого требовались стальные нервы. В голове командира крутились разные мысли. Непросто было объяснить товарищам ситуацию и план действий сквозь шум танкового двигателя.

Времени на раздумья не было. К счастью для экипажа, пока они стояли на месте, не подошли новые вражеские танки. Медленно, стараясь не слишком давить на газ, механик-водитель отвел машину на несколько сот метров назад. Справа от дороги была канава с насыпью, которую невозможно было преодолеть на поврежденном танке. Пришлось сдать еще немного назад. Перебраться попытались в несколько более удобном месте. С огромным трудом танк зацепился за край насыпи, перевалился вперед и уткнулся носом в сугроб. Пришлось срочно расстаться с танком. Втроем они решили искать спасения, пойдя напрямик. Им снова повезло! На рассвете они наткнулись на неподвижную «пантеру» с поврежденными гусеницами и рассказали ее экипажу о встрече с американской танковой колонной. Совместными усилиями танкисты отремонтировали гусеницы.

Бои под Бастонью для танков ПВО сложились очень драматично.

Во второй половине января 1945 года «Лейбштандарт» в несколько переходов достиг района Ойскирхен — Кельн — Бонн. Уже через несколько дней на нескольких станциях началась погрузка.

Новое место назначения было неизвестно.

Бои 10-й танковой дивизии СС «Фрундсберг» в Нижнем Эльзасе

После провала наступления в Арденнах 10-я танковая дивизия СС, получившая пополнение техникой и личным составом, была включена в состав группы армий А. 1-му батальону 10-го танкового полка пришлось долго дожидатьсясвоих «пантер», прежде чем он смог покинуть полигон в Графенвере. 15 января 1945 года 1-й батальон 10-го танкового полка СС переправился на пароме через Рейн в районе Фрайштетта. 17 января оберштурмбаннфюрер Тетш начал наступление силами своего танкового батальона от Оффендорфа на Херлисхайм. Из-за сильного огня американских противотанковых орудий и танков наступление пришлось остановить еще до того, как танки вышли к Херлисхайму. Несколько машин были выведены из строя, а командир 3-й роты получил ранение. Адъютант 1-го батальона оберштурмфюрер Бахманн отпросился у Тетша, чтобы возглавить атаку вместе со своей старой 3-й ротой, оставшейся без командира.

Бахманн рассказывает о своем участии в бою:.

«Я отправился вперед в коляске мотоцикла Зауэрвайна. На въезде в Херлисхайм я встретил две «пантеры» третьей роты. С ними был унтершарфюрер Мюльбрадт. Я узнал, что в городе есть американские танки. Я захотел разведать обстановку лично. Обе «пантеры» должны были обеспечить огневое прикрытие и следовать за мной.

Я выехал на мотоцикле на городской перекресток, остановился и приказал танкам контролировать обе дороги. Сам же я отправился дальше пешком вдоль дороги. Метров через пятьдесят, у поворота, по мне открыл огонь «шерман». Я бегом вернулся к мотоциклу, схватил «панцерфауст» и вошел в дом, из окна которого просматривалась шедшая по диагонали широкая улица. На улице я заметил два «шермана». Один из них я подбил из «панцерфауста» с расстояния около тридцати метров. Потом я бегом вернулся к прикрывавшим меня «пантерам», придумывая по пути план действий.

Я быстро дал указания командирам танков: танк № 2 должен был продолжать контролировать дорогу справа, выдвинувшись-вперед и открыв огонь только тогда, когда начнет действовать танк № 1. Танк № 1 (Мюльбрадта), в который сел я, должен был проехать по дороге слева, повернув башню на правый борт, и открыть огонь сразу же, как только танк въедет на перекресток и наводчик получит хороший обзор пересекающей дороги. Все шло по плану. Два танковых экипажа прекрасно взаимодействовали. Танк № 2 открыл огонь, а танк № 1 ворвался на перекресток и подбил первый «шерман». Было подбито еще несколько американских танков, и вскоре появился белый флаг.

Я прекратил огонь и пошел вперед. Американский офицер предложил капитуляцию. Я потребовал, чтобы его солдаты сложили оружие передо мной. Когда шестьдесят американцев сложили оружие, к нам прибавились двадцать немецких солдат, бывших в американском плену. Я спросил американцев, были ли они в экипажах подбитых танков. Американский офицер объяснил, что они были экипажами неподбитых танков, и указал в сторону фермы, где стояли, направив орудия на дорогу, четыре «шермана». Он сказал, что чуть дальше стоят другие танки. Для нас это было полной неожиданностью. Нужно было сохранять спокойствие. Я потребовал действовать с максимальной скоростью. Приказав американским механикам-водителям выйти ко мне, я распорядился, чтобы они отвели «шерманы» в Оффендорф в сопровождении одного из немецких солдат, получивших назад свое оружие. Когда танковая колонна ушла, мне стало легче. Я известил штаб батальона в Оффендорфе о приближении захваченных «шерманов» и запросил больше наших танков, чтобы они прибыли в Херлисхайм и подобрали еще сорок восемь пленных. Всего было захвачено двенадцать «шерманов» и шестьдесят пленных. Свои два танка я направил к окраине Херлисхайма, откуда они прикрыли направление на Друзенхайм и подбили еще два «шермана», направлявшихся в Херлисхайм. Таким образом, мои «пантеры» одержали девять побед. После подхода подкреплений я получил приказ вернуться на КП батальона в Оффендорфе».

Смелые действия оберштурмфюрера Бахманна и двух доблестных экипажей были вознаграждены Железными крестами и Рыцарским крестом для Бахманна.

Утром 19 января 1-й батальон 10-го танкового полка атаковал из района Гамбсхайма на запад. После короткого боя совместно с 21-м мотопехотным полком СС он взял Кильштетт. Атака продолжилась на открытой местности в направлении на Хердт и Вейерсхайм. 2-й батальон 10-го танкового полка СС и два батальона 22-го танкового полка СС атаковали из района Оффендорфа на запад. Сильный огонь противотанковых орудий и танков спереди и с флангов нанес особенно ощутимый урон 1-й роте «пантер», шедшей на левом фланге. Ее командир, гауптштурмфюрер Шнайдер, погиб, когда был подбит его танк.

Вражеские истребители-бомбардировщики вступили в бой и атаковали нас бортовым оружием и зажигательными бомбами. Артиллерийский огонь усилился и остановил наступление 10-го танкового полка СС. Вечером 19 января штаб XXXIX танкового корпуса принял решение: «Прекратить наступление, вернуться на исходные позиции!»

Немецкое наступление в Эльзасе, получившее кодовое наименование «Нордвинд» («Северный ветер»), прекратилось. Отход 10-й танковой дивизии СС «Фрундсберг» начался 3 февраля. 5 февраля первые части дивизии погрузились в эшелоны для переброски в район боев в Померании.

0

Арденны ,январь 1945 года— Вилли Фей

0

Начиная с 20.00 отдельные танки с интервалами в 20 минут должны по возможности незаметно сниматься со своих огневых позиций. Далее в течение ночи они должны своим ходом двигаться через Ла-Кен, Амар и Кампандр, выйти к Рукану и прибыть в расположение батальона».

Не успели мы двинуться в путь, как английские батареи открыли сильный огонь по облакам пыли, поднимавшимся из-под наших гусениц и подсвеченным лучами заходящего солнца, но вскоре совсем стемнело.

Вдруг несколько вражеских бронемашин перехватили наши танки и открыли стрельбу. Но Шройф ответил им прикрывающим огнем фугасных снарядов. Противник исчез так же внезапно, как и появился.

Машины Лоритца и Штренга шли во главе колонны. Вплотную за ними следовал Шройф, объявлявший по радио каждый перекресток и решавший, куда двигаться дальше. У крайних домов Вира мы заметили парашютистов, машущих нам руками из канавы. Шройф установил с ними сбязь и отправился на разведку в Вир, а Лоритц вместе с остальной ротой обеспечивал прикрытие. В случае начала боя мы должны были последовать в город. Город был полностью разрушен авианалетами, и повсюду виднелись лишь руины и груды обломков.

Среди развалин петлял узкий проезд, резко уходивший вниз по направлению к северной окраине и железнодорожной станции. Когда разведчики достигли высоты, с северной окраины донесся шум боя и звуки выстрелов танковых орудий. Похоже, там еще оставались наши войска! Мы быстро начали пробираться через развалины, а слева и справа от дороги рвались снаряды вражеских танков. Вскоре мы выехали к железнодорожной насыпи и оборонявшимся там парашютистам. Огонь противника стал слабеть, а потом и вовсе прекратился. Похоже, следовало ожидать танковой атаки. Прибытие танков вселило в наших товарищей надежду, поскольку у них не было тяжелого вооружения. Мы уже решили, как действовать, если противник решит провести разведку боем. Вир, расположенный на перекрестке дорог, нужно было превратить в опорный пункт, уделив особое внимание главным дорогам. На каждую позицию было выделено не менее одного «тигра» с группой парашютистов, оборонявших танк в ближнем бою и осуществлявших разведку в промежутках между огневыми позициями. Некоторые парашютисты немедленно присоединились к нам в качестве проводников, указывая танкам путь к выбранным позициям через разрушенный город. Как только в роту вернулись разведчики, были отданы необходимые приказания. После короткого инструктажа танки двинулись на позиции, везя на броне парашютистов. Взвод Лоритца занял позиции у железнодорожной станции на северной окраине, а остальные двинулись перекрывать главные дороги. Ротный КП расположился на северном склоне, с которого можно было наблюдать весь район боев. Через полчаса все «тигры» доложили о выходе на позиции.

Приехавший ночью мотоциклист сообщил нам, что задание выполнено, а утром он появился снова с приказом для 2-й роты. Приказ гласил:

«В 10.00 роте совместно с разведывательным батальоном дивизии «Фрундсберг» начать наступление с задачей выйти к северной окраине Ла-Бистьер. 1-я рота выступит из Эстри и соединится со 2-й ротой с целью окружения танковых частей противника, прорвавшихся на юг».

В утренние часы рота пополнила запасы топлива и боекомплект. Около десяти часов мы собрались на окраине города на короткое совещание. К нашему удивлению, оказалось, что разведывательный батальон состоял только из командира и двух десятков легковооруженных пехотинцев. К нему присоединилась стрелковая рота парашютистов с зенитным автоматом.

Ровно в 10.00 Шройф поднял руку, давая сигнал заводить двигатели, и колонна начала наступление. Головным шел взвод Лоритца. Довольно быстро мы вышли к развилке к северу от Вира. Танки ехали в шахматном порядке так, чтобы не менее двух машин имели открытый сектор обстрела. Пехота двигалась справа и слева от изгородей, защищая нас от неожиданностей на флангах. Командир разведывательного взвода сообщил, что впереди еще оставались несколько наших разведгрупп. Едва мы достигли развилки, как обнаружили в придорожных кустах метрах в пятистах впереди танк и нескольких человек. Мы не могли определить, свои это или чужие. Вдруг из-за танка выехала легкая разведывательная машина и устремилась на север. Она показалась всего на несколько секунд, и подбить ее не успели. Немедленно поступил приказ: «Огонь! Уничтожить цель!» Когда первые снаряды ударили по вражескому танку, в небе над нами раздался рев. Пехотинцы бросились в укрытие. На наш участок обрушился огонь артиллерии. Шройф приказал продолжать наступление. Несмотря на полученные вражеским танком попадания, он не взорвался. Сразу за ним в кустах и у перекрестков оказалось еще четыре «кромвеля». Мы подбили их все. Потом мы ненадолго остановились, чтобы дать пехоте возможность нагнать нас. Местность перед нами шла под уклон, потом снова в гору. Три замыкающих танка обеспечивали огневое прикрытие, пока остальные машины скатывались с холма и поднимались на противоположный склон, Потом они последовали за нами, везя на броне пехоту. Наша цель — небольшая деревушка — была всего в 600–700 метрах. Пехота двинулась по полям справа и слева от дороги, а затем «тигры» снова пришли в движение и приблизились к крайним домам. И тут разверзся ад. У дороги, укрытые за домами и высокими изгородями, стояли в засаде вражеские «шерманы». Но два наших головных «тигра», Лоритца и Штренга, отлично взаимодействуя, подбили их один за другим. У нас были свои заботы. По нам вели огонь, в том числе с высотки на левом фланге, покрытой живыми изгородями. Судя по всему, там были танки. Мы докладывали друг другу о попаданиях, чтобы можно было выбраться из-под обстрела.

Мы получили множество попаданий в гусеницы. Шройф снова и снова приказывал открыть огонь то по тому кусту, то по другому. Мы медленно отыскивали цели по вспышкам выстрелов. Огонь противника стал слабеть. Потом дорога пошла в гору. Когда мы добрались до последнего здания, центр колонны попал под сильный обстрел, а голова продолжала двигаться. Вокруг свистели снаряды. Мы получили еще несколько попаданий в гусеницы. Командир приказал открыть огонь из всех орудий по левому флангу. Снова мы ударили сосредоточенным огнем по кустарнику слева от дороги. Еще два танка взлетели на воздух. Это был ближний бой на дистанциях в 50 — 100 метров. Шройф получил несколько попаданий из дома, стоявшего перед ним, но несколько фугасных снарядов покончили с этим узлом сопротивления. Потом наступление продолжилось. Дорога по-прежнему шла в гору, и мы выполнили поставленную задачу.

Мы знали, что теперь важно занять выгодные позиции на местности. Наши головные танки выехали на вершину холма. И тут мы снова попали под огонь слева. Мы были подбиты. Радиостанция отказала, но двигатель продолжал работать. Жестами и громкими криками наводчику передали приказ вести огонь в том направлении, откуда по нам стреляли. Едва мы произвели первый выстрел, как к нам присоединились остальные «тигры». Они сразу поняли, что происходит, и поддержали нас яростным огнем. Головные танки как ни в чем не бывало продолжали путь вниз по склону и снова вверх. И в этот важный момент у нас не оказалось радиосвязи. Что делать дальше? Шройф жестами приказал Харландеру подъехать поближе и выяснил у него дальнейшие приказы роте.

«Немедленно остановиться — задача выполнена! Юпитер-1, занять позиции на холме, прикрывая северное направление. Юпитер-2, закрепиться на перекрестке в 100 метрах в тылу справа и слева!» «Тигры» двинулись обратно на указанные позиции. Розовски уже почти встал на позицию, когда его танк получил сразу шесть попаданий, оставивших глубокие вмятины на башне. Седьмой выстрел был его собственный, направленный в сторону изгороди, из-за которой велся обстрел. Высокий столб пламени и громкий взрыв возвестили, что выстрел оказался удачным. Вражеский танк взорвался. Вскоре над нашими позициями пролетел самолет-разведчик. Расчет 20-мм зенитного автомата прицелился по нему, но самолет заложил крутой вираж и навел на нас огонь артиллерии.

Около 3 часов дня командир разведывательного батальона вместе с зенитным автоматом вернулся на бронетранспортере в Вир, чтобы доложить в штаб батальона, что задача выполнена и подбито двадцать два вражеских танка без потерь с нашей стороны. От попаданий вражеских снарядов мы лишь получили серьезные повреждения. К сожалению, радиосвязи не было, а расстояние было слишком велико.

Занятый район систематически прочесывался небольшими группами, состоявшими обычно из двух танков и группы пехотинцев. Было уничтожено несколько очагов сопротивления. Еще до вечера мы сожгли несколько грузовиков и захватили две разведывательные бронемашины и мотоциклиста. Мы блокировали пути наступления английской Гвардейской танковой дивизии и взяли в плен ее дежурного офицера, капитана, вместе с его разведывательной машиной. Радиостанция в его машине работала хорошо, и мы прекрасно слышали все переговоры противника. Поэтому мы немедленно отправили машину в штаб корпуса. С правого фланга доносился шум боя. Это Кальс пробивался к нам при поддержке минометов. Некоторое время мы слышали его слабый сигнал по радио. Шройф выслал разведку, чтобы определить позиции противника, характер местности и местонахождение Кальса. Один из танков двинулся вместе с разведчиками, но долго сопровождать их не смог, так как местность стала слишком труднопроходимой для танков. Через полтора часа разведчики вернулись с большими потерями. На пересеченной местности они попали в засаду. Как ни жаль, но мы не могли никого отправить на помощь Кальсу, так как нажим на нас с севера усилился, и приходилось, особенно с наступлением темноты, отражать атаки штурмовых групп вдоль дороги. В ночь со 2 на 3 августа подвезли боеприпасы, а на рассвете — продовольствие.

В 10 утра к нам присоединился экипаж Кульмана, только что принявший танк из ремонта. Он сразу же получил задание. Слева от дороги вражеские танки постоянно пытались сблизиться с нашими позициями. Следуя умелым указаниям нескольких пехотинцев, Кульман занял удобную огневую позицию и быстро подбил три танка. Мы добились такого же успеха справа от дороги, где пять вражеских танков засели в глубоком овраге. Три из них были нами подбиты, а потом огонь перекинулся на другие две машины, и они тоже выгорели.

Ближе к вечеру противник снова попытался добраться до наших танков штурмовыми группами, наступая с севера по обе стороны от дороги. «Тигры» просто ждали нужного момента. Наши снаряды вырвали из земли деревья, которые, упав, перегородили дорогу. Штурмовой отряд вскочил на ноги, и на них обрушился огонь наших пулеметов и орудий. Несмотря на это, противнику удалось подобраться ближе, так как местность изобиловала укрытиями. Наша немногочисленная пехота не могла обеспечить прикрытие всех танков, растянутых по дуге, поэтому «тигры» работали парами, очищая местность вокруг себя внезапными обстрелами.

Все были напряжены, вслушиваясь в ночные шумы. Это помогло нам отбить вражескую атаку. Около 21.30 Шройф отправил танк к развилке дорог к югу от нас, чтобы контролировать там отступление, обеспечить прикрытие с северо-запада и сдерживать наступление противника, прикрывая наш отход.

Когда в 23.00 поступил приказ отходить, первыми, везя на броне пехоту, двинулись машины с самыми тяжелыми повреждениями гусениц. Последними уходили боеспособные танки.

Отступление происходило в полном порядке. Около полуночи мы достигли Вира, где сосредоточились большие силы. Пока мы два дня удерживали позиции впереди, они оборудовали здесь новую линию обороны.

Рота расположилась лагерем у дороги в трех километрах южнее Вира и получила возможность заняться ремонтом поврежденной техники. Для этого к нам были направлены две бригады техников из ремонтной роты.

Тяжелые бои закончились, и закончились удачно. Не понеся потерь, наша рота добилась значительного успеха. Двадцать восемь вражеских танков было подбито, множество повреждено, уничтожено четырнадцать грузовиков, захвачено две бронемашины с экипажами и два курьера на мотоциклах. Однако еще большее значение имел тактический успех. Энергичные действия 1-й и 2-й рот заставили противника почувствовать угрозу флангам, и их наступление на Флер остановилось.

Вот что говорилось в британском рапорте:

«Когда британский 7-й корпус 2 августа атаковал в направлении на Флер, ему пришлось развернуться и вступить в бой с танковыми резервами, подошедшими с запада из-за Орна. Пока 11-я танковая дивизия наступала на правом фланге в направлении дороги Вир — Васи, Гвардейская дивизия была вынуждена вести упорные бои в районе Бени-Бокаж. Немцы задействовали небольшие силы, но им удалось создать противоположное впечатление за счет агрессивных и умелых действий. Небольшие боевые группы в составе двух-трех танков, роты пехоты и солдат с противотанковыми гранатометами просачивались в промежутки между британскими колоннами, угрожая их флангам. Действуя таким образом, немцы остановили Гвардейскую дивизию в районе Эстри и вынудили 11-ю танковую дивизию прекратить продвижение в направлении дороги Вир — Васи. Ответом на такую тактику немцев могли послужить упорные атаки против вражеских узлов сопротивления. Немецкие боевые группы были крайне уязвимы — они не располагали пехотой, необходимой для организации сплошной линии обороны, и не могли выделить механизированных частей для охраны путей снабжения».

«Тигр» № 134 (Фей), 1-я рота 102-го танкового батальона. Оборона дороги Васи — Вир 6 и 7 августа против усиливающегося натиска британской 11-й танковой дивизии.
После ремонта и устранения повреждений, полученных в боях в районе Вир — Шенедоль — Васи, мы получили приказ вернуться на передовую в районе Вира. Кружными путями мы добрались до Васи, небольшого городка на шоссе № 812, соединявшем Конде и Вир. В нескольких километрах от города мы увидели указатель «WE 1», означавший, что мы почти уже прибыли. Дежурный унтер-офицер Шрайбер был рад приветствовать нас на КП — каждый «тигр» был на счету! Накануне погибли еще двое наших товарищей — Треземанн и Ташль. Мы были направлены во взвод Эггера и тут же получили приказ до конца дня занять резервную позицию у линии фронта. Там кипели бои. Пылали дома, и на покинутый город, возвышавшийся на холме на фоне вечернего неба, непрерывным потоком сыпались снаряды. Вокруг царила атмосфера волнения, ожидания того, что скоро у нас будет по горло забот. После короткого инструктажа командиров прозвучал приказ приказов:

«Приготовиться! Танки — марш! Выдвинуться к передовым позициям пехоты!»

Это означало, что мы займем самые выгодные позиции для атаки, намеченной на следующее утро. Как всегда, мы прибыли как раз вовремя. Пехота больше не в силах была сдержать натиск противника. Солдаты бежали в тыл по открытой местности и несли большие потери. Мы не могли остановить их. Их потери были слишком велики, и слишком велико было давление на психику мощной артиллерийской подготовки, предшествовавшей каждой вражеской атаке. Уже почти в сумерках мы подбили бронемашину, шедшую на большой скорости и оторвавшуюся от своих, раньше чем она успела укрыться за крайними домами. Потом по радио пришел приказ от Эггера: «Танки — стоп! Удерживать позиции!» На этом день для нас закончился. Наш «тигр» продвинулся дальше остальных и стоял на открытом левом фланге. Несмотря на отчаянное положение, мы и не думали отступать. Предстояла долгая, полная опасностей ночь, и на следующее утро мы должны были продолжить атаку. Мы стояли без прикрытия пехоты совсем рядом, если не посреди позиций наступающего врага, метрах в ста от ближайшего немецкого танка. О сне нельзя было и помышлять. Все пять человек сидели у открытых люков, вслушиваясь в ночь. Она была наполнена шумом вражеских машин, лязгом гусениц и отчетливо слышными разговорами янки и томми.

Время от времени мы слышали и другие звуки — крики и стоны раненых немецких пехотинцев. Крики «Мамочка! — Помогите! — Не бросайте меня! — Вытащите меня отсюда!» резали, словно нож по сердцу. Мы не могли слушать это всю ночь! Заряжающий получил необходимые распоряжения, и мы поползли в темноту, таща с собой кусок брезента и аптечку. Вскоре мы наткнулись на тяжело раненного пехотинца, взывавшего о помощи, лежа среди мертвых солдат. Успокоить его оказалось почти невозможно. Его ранения оказались слишком тяжелыми, чтобы мы могли оказать ему всю необходимую помощь. Он цеплялся за нас, не желая оставаться среди убитых товарищей. Он снова и снова спрашивал сквозь слезы: «Почему они меня бросили? Где наш ротный?» Что мы могли ему ответить? Должно быть, мы с раненым были недалеко от тропинки. Время от времени вражеские солдаты подходили так близко, что мы слышали их беззаботные разговоры и смех и видели огоньки их сигарет.

Когда раненый был, наконец, уложен на брезент, мы бережно, насколько это было возможно, перетащили его к танку и уложили на крышку моторного отделения. Ни минуты не колеблясь, мы отправились на высокой скорости к ближайшим позициям пехоты и передали раненого для дальнейшей транспортировки. Потом — снова вперед, полным ходом на прежнюю позицию! Шум двигателя вызвал повсюду тревогу. Взлетели в небо осветительные ракеты, застрочили пулеметы… Потом снова наступила тишина.

Но нам не было покоя. Во время нашей «спасательной операции» радист разглядел в свете ракет позицию противотанковой артиллерии. Она располагалась чуть справа от нас и была оборудована, очевидно, уже после наступления темноты. Мы быстро составили план, нацепили на пояс по несколько гранат, прихватили взрывчатку, которая на самом деле предназначалась для нашего собственного танка в случае, если что-то пойдет не так, и под покровом темноты отправились к артиллерийской позиции. Несколько ручных гранат, несколько очередей из автомата — и в поле осталось стоять одинокое орудие. При ближайшем рассмотрении это оказалась грозная 85-мм пушка. Мы быстро прикрепили к ее затвору подрывной заряд.

Радист тем временем быстро осмотрел окопы. Он побежал к танку с коробкой, в которой были бутерброды, консервы, шоколад и сигареты, и с картами в планшете. Мы подожгли запал пятикилограммового заряда и бросились следом за радистом. Такие запалы были коротки — 10–15 сантиметров, что соответствовало десяти-пятнадцати секундам. Нужно было пошевеливаться. Со страшным грохотом пушка разлетелась на куски. Мы добрались до «тигра» целыми и невредимыми, радуясь, что удалось разжиться роскошным трофейным пайком.

Фронт снова проснулся, и началась суматоха. Измотанные напряжением предыдущих нескольких минут, мы поближе изучили добычу. Результат обрадовал нас еще больше. Помимо желанной провизии там оказалась еще и важная карта нашего участка фронта.

На связь с нами по радио вышли взводный Эггер и КП роты, требуя от нас сообщить, что происходит. Но все уже кончилось — мы всего лишь спасли тяжело раненного товарища, возможно, сохранив ему жизнь, и уничтожили одного из самых грозных врагов «тигра» — 85-мм противотанковую пушку. Мы думали, что для этого не нужно ни предварительного разрешения, ни доклада об успешном выполнении.

Самый удачный день

Потом наступил рассвет 7 августа 1944 года. Он возвестил о начале дня, который принес нашему «тигру» и его экипажу величайший успех и признание.

Мы все еще стояли, ожидая подхода пехоты, которая должна была сопровождать «тигры» в утреннем наступлении, которое должно было начаться после артподготовки. К нашему танку стягивались взводы и группы 600-го саперного батальона из армейской дивизии. Они рассредоточились, укрываясь в окопах и кустах. Мы ждали и ждали, но артиллерийского огня, с которого должна была начаться атака, все не было. Проходил час за часом, и вот, наконец, атака началась… но не с нашей стороны. Саперы на левом фланге дали сигнал о приближении танков. Вскоре мы уже наблюдали за обстановкой из «тифа». «Шерманы» выкатывались из леса вниз по склону холма. Мы насчитали десять… двенадцать… пятнадцать вражеских танков. Между ними двигались разведывательные машины, бронетранспортеры и грузовики с пехотой. Весь склон вдруг ожил. Расстояние до него было около 1200 метров. До этого момента не было произведено ни одного выстрела. Развернувшаяся картина была похожа на отработку танковой атаки в военном училище — здесь было все, что нужно. Пехотинцы смотрели на нас. Что мы будем делать? Они, как и их ротный, начали нервничать. Обер-лейтенант залез на броню танка, прося, чтобы мы открыли огонь. Но мы оставили это решение нашему командиру. Радист получил сообщение для передачи по радио: «Атакуют 15 танков с пехотой, с левого фланга. Огонь с дистанции 600 метров!» Тут же по радио раздался голос командира Вайса: «Шлюпка вызывает Дымоход-3.

Немедленно вступить в бой!» («Дымоход-3» был радиопозывной нашего «тигра»). Только этого мы и ждали. Командир приказал радисту не подтверждать получение и выключить приемник. С этого момента мы работали только на передачу.

Вражеские танки выстроились и двинулись на нас широким клином. Дистанция по-прежнему была около 800 метров. Заряжающий уже давно приготовил противотанковые снаряды. Механику-водителю было сказано по команде немедленно отработать назад левой гусеницей, удерживая правую. Так мы за несколько секунд могли развернуть лоб нашего «тигра» в наиболее удобное для обороны положение. Наши «друзья» с другим номером полевой почты явно что-то задумали, и обращенный к ним борт нашего танка был слишком уязвимой целью.

Потом настал нужный момент — 600 метров. Мы развернули танк для открытия огня. Наводчик уже некоторое время вел первую цель. Это был головной танк, шедший точно по центру атакующей группы — возможно, командирский. Уже были определены вторая и третья цели — сначала его сосед слева, потом — справа. После этого должна была наступить очередь крайних «шерманов» на левом и правом фланге. Они могли представлять для нас опасность, если бы им удалось обойти нас с флангов: с дистанции в 400 метров и «тигр» не был неуязвимым.

Наконец — приказ, принесший нам облегчение:

«Противотанковым — 600 — Огонь!» Первый снаряд ушел в сторону от цели, и, поняв это, мы на секунду оцепенели. «Прицел 400 — Огонь!» На этот раз попали. Второй снаряд, и снова попадание. Потом — следующая цель: «Танк слева — Огонь!» Этот тоже получил два снаряда. Вскоре на склоне пылали уже четыре «шермана». Преодолев замешательство, противник остановился и открыл огонь. Мы получали попадание за попаданием — в башню, в лобовую броню, в гусеницы. По боевому отделению со свистом летали гайки, болты и заклепки. Пехотный обер-лейтенант, до тех пор остававшийся с нами в танке, стремглав выскочил из машины и отступил вместе со своими солдатами. Атаковать в этот день им явно не придется. Радист постоянно докладывал о ходе боя, в промежутках между сообщениями ведя огонь из пулемета. Командир снова приказал по радио: «Отходить к своим позициям!» Мы насчитали перед собой шесть горящих танков. Должно быть, на той стороне царила полная неразбериха! Вражеская пехота покинула машины и йосилась по полю в поисках укрытия. Машины сталкивались, пытаясь развернуться. Потом были подбиты седьмой и восьмой танки. Пока они стояли, сцепившись, мы быстро навели 88-мм пушку и добили их. Они так и выгорели, стоя вплотную друг к другу.

Бой длился несколько минут… или часов? Мы не знали. Наш заряжающий, сильный как бык детина из поволжских немцев, рухнул на колени. Стоя ближе всех к затвору, он наглотался пороховых газов и потерял сознание. А наш танк получал все новые и новые попадания. Потеря заряжающего мешала нам вести бой. Наводчик устроился за башенным пулеметом, а радист к этому времени уже в четвертый раз менял ствол пулемета. Теперь все «шерманы» пристрелялись по нам, и нужно было попытаться сбить им прицел, иначе они могли нащупать слабое место. «Назад — марш! Стоп!» Мы получили новое попадание, и «тигр» дернулся назад. Это был другой калибр… Противотанковая пушка! Через люки в боевое отделение затягивало дым. Снаряд прилетел слева. Нужно было действовать. Очередной снаряд ударил между смотровыми щелями механика-водителя и радиста и снес курсовой пулемет. Механик-водитель занял место потерявшего сознание заряжающего, но теперь некому стало вести танк! Левая гусеница была сорвана, и наш «тигр» потерял ход. Мы обнаружили пушку по вспышке выстрела у кустарника на левом фланге. Башня была развернута на левый борт, и Альберт получил быстрые и четкие указания. Мы зарядили фугасный снаряд. Потом — команда: «Огонь!» На этого противника мы потратили три снаряда. Потом раздался взрыв, и летящие обломки металла показали, что с этой удачно расположенной пушкой покончено.

Танковое сражение продолжалось. Мы не чувствовали ни голода, ни жажды. Бой требовал от нас предельной сосредоточенности. Потные, с покрасневшими глазами, мы жадно хватали ртом воздух, насыщенный пороховым дымом. После каждого выстрела из затвора орудия вырывалось облако сизого дыма. Вентиляция не справлялась с нагрузкой. Пауль, закатив глаза, лежал на полу башни под ногами у Германа. Против нас еще оставались несколько «шерманов». Задача была и впрямь непростая! Пока мы разбирались с противотанковой пушкой, «шерманы» опять пристрелялись по нам. Когда мы занялись «шерманами», противотанковая артиллерия стала задавать нам жару. Сражаться сразу с двумя противниками было исключительно тяжело. Тем временем немыми свидетелями нашего боя оставались двенадцать горящих танков.

Потом по радио с нами связался командир. Узнав, что наш «тигр» больше не может двигаться, он приказал: «Взорвать танк; экипажу пробиваться к своим!» Для нас это было невозможно. Пока оставался хоть один снаряд, хоть один патрон для пулемета, мы не выйдем из боя и не бросим танк! Мы снова промолчали и забыли подтвердить получение приказа.

А сражение все не прекращалось. Мы снова получили несколько попаданий в башню, в лобовую броню и в правую гусеницу, но подбили еще два вражеских танка.

Потом мы остались и без второго пулемета. Противотанковые снаряды тоже были на исходе. В этот прекрасный солнечный августовский день северо-западнее Вира испустили дух и досрочно выбыли из гонки на Берлин четырнадцать «шерманов». Оказалось, что весь бой занял не более тридцати минут! Но сражение еще не закончилось! Движущихся или стреляющих «шерманов» больше не было видно. Но мы-то помнили: в атаку их шло пятнадцать! Лощина перед нами, заросшая деревьями и кустарником, требовала особого внимания. Мы выпускали один фугасный снаряд за другим — целей было предостаточно. Пылали брошенные разведывательные машины и грузовики. Стояли подбитые полугусеничники (некоторые — с установленными на них противотанковыми пушками). Весь склон был затянут иссиня-черным дымом, скрывавшим картину разыгравшейся драмы. Время от времени с оглушительным грохотом, взметая высоко в небо языки пламени, взлетали на воздух танки. Дым от горящей техники накрыл поле боя и позволил части вражеских солдат убраться из этого ада живыми.

Поскольку мы не знали, сколько еще нам придется оставаться в танке, а боеприпасы были израсходованы, если не считать нескольких снарядов, то нужно было озаботиться пополнением боекомплекта, воспользовавшись наступившим затишьем. Командир быстро выскользнул из танка и то бегом, то ползком постарался убраться из поля зрения противника. По нам вели беспокоящий огонь. Противник постепенно пристреливался по нашей позиции, понимая, что именно в этой точке остановилось его наступление.

Совершенно измотанный, наш командир добрался до другого «тигра» нашей роты и попытался привлечь внимание радиста и механика-водителя, но их люки были закрыты из-за непрекращающегося артобстрела.

Наконец крышка открылась, и командир попросил несколько противотанковых снарядов, но безуспешно. Без объяснения причин отказа люки закрылись, и дальнейшие просьбы остались неуслышанными. Командир отправился к следующему «тигру», преодолев несколько сот метров ползком и перебежками. Эти усилия не пропали даром. Со снарядом под мышкой он ползком вернулся к своей машине.

Артиллерийский огонь непрерывно усиливался. К сожалению, мы стояли посреди поля, не имея никакого прикрытия, и получили первые попадания в корпус и башню. Из одного из последних радиосообщений этого дня мы узнали, что с наступлением темноты взвод Шваба с тремя «тиграми» должен вытащить нас. Но до ночи было еще далеко. В довершение всех бед, от постоянного обстрела отказала радиостанция. В небе кружили истребители-бомбардировщики, время от времени пикируя и поливая огнем из всех стволов наш «тигр», стоявший неподвижно, словно на учебных стрельбах. Их бомбы ложились слишком близко! Неужели нам был уготован такой конец? Но перед очередным налетом нас осенила спасительная мысль: спереди и сзади на танке были установлены дымовые шашки, и мы притворились подбитым, выгоревшим танком! Дымовых шашек на борту было достаточно, и некоторое время мы оставались незамеченными. Внезапно из состояния полудремы нас вырвал знакомый лязг гусениц. Но это не были наши товарищи. Шум доносился спереди справа, где у выхода из лощины сменялся купами деревьев и кустами. Мы медленно, почти незаметно развернули ствол орудия, наведя его с наименьшим возможным возвышением на заросли кустарника. У нас оставалось всего два противотанковых снаряда, и один из них уже был в стволе. Нервы были напряжены до предела. Один танк или два? От нас до выхода из лощины было всего 100 метров. Механик-водитель и радист сидели у открытых люков, готовые покинуть машину. Пауль, пришедший в себя, держал наготове второй, последний снаряд. Если эти два снаряда не поразят цель, нужно будет поскорее покинуть машину. Лязг гусениц и шум двигателя приближались. Секунды казались вечностью! Может быть, другие не знали, что здесь стоит немецкий танк, готовый открыть огонь? Другие наши «тигры» уже давно отошли, а мы весь день жгли дымовые шашки. Но довольно этих мыслей!

Кусты перед нами раздвинулись. Показался длинный гладкий ствол без дульного тормоза — несомненно, «шерман». Потом появился выгнутый корпус и башня. «Огонь!» Наш первый снаряд отскочил и у нас на глазах резко взмыл в небо. Удивительно, но, несмотря на напряжение, на эту деталь обратили внимание все. «Целься ниже — Огонь!» Мы громко закричали от радости, увидев, как наш снаряд исчез точно под стволом, в основании башни. Танк резко остановился, будто бы схваченный стальной рукой. В небо потянулся тонкий вертикальный столб дыма, становившийся все гуще. Это был пятнадцатый подбитый танк задень. Считая с танком, подбитым в этом же районе накануне, всего было подбито шестнадцать машин — целая танковая рота, даже если не учитывать бронемашины, разведывательные машины, полугусеничники и другую технику, не поддававшуюся счету. Несмотря на все эти успехи, удалось ли нам сдержать противника?

Вдруг наступила тишина. Мы замолчали. Внезапно накатила неописуемая усталость. Мы стали ждать, пока другие «тигры» вытащат нас.

Чувство благодарности и спокойствия охватило нас, когда внезапно реактивные минометы с ревом и свистом выплюнули настоящую стену огня в лощину и на прилегающий склон. Мы подумали, что выжить там не мог никто.

С последними залпами минометов, в точном соответствии с планом, показались три «тигра» из взвода Шваба и вытащили нас на буксире. Два «тигра» тащили, третий — прикрывал. Так мы и катились в ночную темноту, волоча за собой гусеницы. После короткой остановки у ротного КП, где командир роты Кальс поздравил нас с успехом, на следующее утро мы добрались до Васи. Но в каком состоянии был наш «тигр»! Дыры, в которые можно было просунуть голову! Ведущее колесо было прострелено вместе с механизмом управления. Снаряд застрял в корпусе — ремонтной роте придется не один день сваривать и латать дыры! Но мы ощущали еще большую гордость за наш танк и сроднились с ним. Чем больше в нем дыр и шрамов, тем дороже он для нас! Он был для нас больше, чем холодным металлом — он был одним из нас!

Танковое сражение на шоссе № 158 между Каном и Фалезом, август 1944 года

8 августа началась канадско-британская операция «Тоталайз» с задачей прорваться к Фалезу по обе стороны от шоссе № 158.

В 23.00 7 августа начался обстрел деревень на флангах планируемого прорыва танковых войск. Через полчаса после начала артподготовки танки противника сосредоточились восточнее шоссе, ведущего к Фалезу. 51-я шотландская дивизия при поддержке британской 33-й танковой бригады двинулась в атаку тремя колоннами, наступавшими всего в метре друг от друга. В каждой колонне имелась мощная ударная группа из двух взводов «шерманов», двух взводов танков-разградителей и взвода саперов. Последние должны были обозначать направление атаки с помощью лент и фонарей. За ударными группами следовали основные силы, состоявшие из множества танков и пехотного батальона, посаженного на бронемашины.

В составе этих трех колонн было около 1900 человек и 200 танков. За ними следовала танковая группа поддержки, в задачу которой входило закрепление на захваченной территории, чтобы танковые группы могли развернуться и обеспечить пехоте выгодное положение на начальном этапе наступления.

Канадские 2-я пехотная дивизия и 2-я танковая бригада атаковали четырьмя колоннами в том же направлении западнее шоссе № 158.

Чтобы облегчить ориентировку, облака, затянувшие небо, были подсвечены прожекторами. Кроме того, движению в нужном направлении должны были способствовать направленные радиосигналы и компасы. В 23.45 360 артиллерийских орудий поставили огневой вал протяженностью по фронту 3700 метров, продвигавшийся в глубь немецких позиций со скоростью 90 метров в минуту по обе стороны от шоссе № 158 в сторону Фалеза. Всего для выполнения различных задач имелось в наличии 720 артиллерийских орудий.

Огонь орудий проникал в глубь немецких позиций до самого КП 89-й пехотной дивизии, расположенного неподалеку от Бретвиль-сюр-Лез. В течение ночи 51-я шотландская дивизия заняла Гарсель и Сент-Эньян-де-Крамениль. В утренние часы 8 августа был очищен лес к югу от Сент-Эньяна.

Пехотинцы 89-й и 272-й пехотных дивизий с большими потерями отразили первые атаки, но вынуждены были отойти после потери высоты 75 и Сент-Эньяна. Особенно упорные бои шли за Тийи-ла-Кампань, где оборонялась 89-я пехотная дивизия. В 7 часов утра, после нескольких мощных атак многочисленной пехоты при поддержке танков, обильно политые кровью развалины городка пришлось оставить.

Западнее шоссе у колонн канадских танковой бригады и 4-й пехотной бригады также возникли трудности с ориентированием на местности. Королевский Канадский полк прошел мимо Роканкура с востока, а не с запада, а Королевский Гамильтонский легкопехотный полк, продолжавший движение западнее, прошел напрямик через город. Третий батальон Эссексского Шотландского полка канадской армии совершенно сбился с пути.

Четвертая канадская колонна (8-й канадский разведывательный полк) была остановлена немного не доходя до цели — высоты 112. Около полудня 8 августа наступающие в основном вышли на заданные рубежи первого этапа. Численно превосходящие канадско-британские войска, благодаря удару с воздуха более чем 1000 бомбардировщиков и поддержке 700 с лишним орудий, добились выдающегося успеха. Позиции 89-й пехотной дивизии были прорваны на фронте протяженностью шесть километров. Без танков и самоходных противотанковых орудий пехотная дивизия ничего не могла противопоставить такому натиску. Противник сумел далеко продвинуться по дороге на Фалез. Против врага были брошены лишь потрепанные части 12-й танковой дивизии СС, не занятые на других опасных направлениях.

8 августа здесь были один танковый батальон с тридцатью девятью Pz-IV, одна рота 101-го тяжелого танкового батальона СС с десятью «тиграми» и противотанковая батарея. Кроме того, был брошен в бой батальон мотопехоты (боевая группа Вальдмюллера) и роты сопровождения штабов дивизии и корпуса. Еще до рассвета командир 12-й танковой дивизии СС оберфюрер Курт Майер отправился на линию фронта с несколькими связными, чтобы оценить обстановку на месте. «Панцер» Майер прибыл в Сенто, где нашел взвод противотанковых орудий Вальдмюллера. Город подвергался артиллерийскому обстрелу.

По обе стороны от дороги он заметил немецких солдат, отступавших на юг в полном беспорядке. Позднее Майер докладывал:

«Впервые за долгие, жестокие годы убийств я видел бегущих немецких солдат. Они не слушали никого. Они, прошедшие сквозь ад боев, изнуренные, спотыкаясь, брели мимо нас с глазами, полными ужаса. Я как завороженный смотрел на этих солдат, оставшихся без командира. Моя форма прилипла к телу, от осознания ответственности выступил пот. Я вдруг понял, что судьба Фалеза и безопасность обеих армий зависят от моего решения. Я, стоя в своем «Фольксвагене», двинулся по направлению к Кану. Мне навстречу попадалось все больше потрясенных солдат, направлявшихся на юг. Я тщетно пытался остановить отход. Страшные бомбардировки сломили волю частей 89-й пехотной дивизии. Снаряды падали на дорогу, сметая с нее людей. Только справа и слева от нее войска продолжали отступление в колоннах. Я выпрыгнул из машины и встал один посреди дороги. Я медленно пошел в сторону фронта, обращаясь к отступающим товарищам. Они останавливались и недоверчиво смотрели на меня, стоявшего посреди дороги с карабином в руках. Парни, наверное, подумали, что я сошел с ума, но потом стали узнавать меня, разворачиваться, подзывать других и устраивать линию обороны на холме, где стоял Сенто. Город нужно бьшо удержать любой ценой, чтобы выиграть время для двух боевых групп. Нужно было действовать с максимальной скоростью».

Боевая группа Вальдмюллера немедленно пришла в движение. Атака была назначена на 12.30.

Тем временем противник начал подготовку ко второму этапу операции. Утром 8 августа польская 1-я танковая дивизия и канадская 4-я танковая дивизия выдвинулись в районы сосредоточения пехотных дивизий. Начало атаки этих танковых дивизий было назначено на 13.55, а с 12.26 до 13.55 планировался массированный авианалет. Бомбардировщики американской 8-й воздушной армии появились над районом цели в 12.55. Канадская артиллерия получила сигнальные снаряды, которые должны были красным дымом обозначать цели, за час до этого и едва успела открыть огонь вовремя.

Ожесточенный и прицельный огонь III зенитного корпуса поразил головной бомбардировщик, и его экипаж вынужден был покинуть машину еще до выхода к цели. В результате остальные самолеты группы сбросили бомбы раньше времени и накрыли собственные войска. Атакующие потеряли много солдат убитыми и ранеными, много орудий и техники, но хуже всего было вызванное бомбардировкой замешательство.

В 13.30 поляки осторожно двинулись в атаку. Согласно рапорту канадского 2-го корпуса, обе дивизии пересекли исходный рубеж в 13.55. Вот как описывал дальнейшие события Курт Майер:

«Я встретился с Вальдмюллером севернее Бретвиль-ле-Рабе, и мы вместе отправились в Сенто, чтобы выяснить обстановку. «Тигры» Витманна стояли в полной готовности за изгородью к востоку от Сенто. Они пока еще не вступили в бой. Сенто подвергался артиллерийскому обстрелу, в то время как на открытой местности было относительно спокойно. С северной окраины города мы заметили мощные танковые колонны севернее дороги на Бретвиль. Танки сосредотачивались группами. Та же картина наблюдалась южнее Гарселя и на опушке леса к югу от города. От одного вида этой массы танков захватывало дух. Мы не могли понять поведения канадцев. Почему эта огромная лавина танков не продолжает наступление? Мы с Вальдмюллером поняли, что нельзя допустить, чтобы эти танковые группы атаковали нас. Вражеским танкам нельзя дать снова пойти в атаку. По обе стороны от дороги изготовилось к атаке по целой танковой дивизии противника. Во время последнего совещания с Вальдмюллером и Витманном мы заметили одиночный бомбардировщик, летавший над полем боя и сбрасывавший целеуказатели. Судя по всему, бомбардировщик был своеобразным летающим командным пунктом, и я приказал немедленно начать атаку, чтобы вывести войска из района, намеченного к бомбардировке.

Я снова пожал Михаэлю Витманну руку и упомянул о критическом положении, в котором мы оказались. Михаэль рассмеялся мальчишеским смехом и залез в свой «тигр». К этому моменту его жертвами стали 138 вражеских танков на Восточном и Западном фронтах. Сможет ли он увеличить счет или сам падет в бою? Танки, не задерживаясь ни на секунду, двинулись на север.

Они пересекли открытую местность на высокой скорости, используя для стрельбы небольшие впадины. За атакующими танками потянулись пехотинцы. Широким фронтом они двинулись к цели атаки — лесу к юго-востоку от Гарселя и сосредоточившимся там танкам. Я стоял на северной окраине Сенто, пока вражеская артиллерия вела убийственный огонь по атакующим танкам. «Тигр» Михаэля Витманна ворвался в самую гущу вражеского огня. Я знал его тактику в подобных ситуациях: только вперед! не останавливаться! прорваться и получить открытый сектор обстрела! Все танки устремились в этот ад. Они должны предотвратить атаку противника и сорвать его планы. Вальдмюллер со своей пехотой следовал сразу за танками. Отважные пехотинцы шли за своими офицерами. С северо-запада показалась бесконечная вереница бомбардировщиков, сметавших на своем пути деревню за деревней. Ответ может быть только один: поскорее убираться с открытого места. Мы видели, что и канадцам досталось от своих бомбардировщиков. Последние из 678 четырехмоторных бомбардировщиков уверенно пролетели над боевой группой Вальдмюллера, не сбросив ни единой бомбы на танки. Бомбардировщ