Мутант— Кир Булычёв —читает Павел Беседин

0

Я всегда просыпаюсь поздно. Меня будит шарканье ног в коридоре, и этот звук – начало рабочего дня – должен бы вызывать во мне раскаяние. Ничего подобного. Я не вскакиваю, чтобы присоединиться к прочим. Я предпочитаю потратить еще несколько минут на то, чтобы спланировать наступающий день.

Библиотека открывается в одиннадцать. Лена в школе до часу. Можно пока сходить в кино или заглянуть к старику. Или просто погулять по городу.

Шаги в коридоре стихли.

Теперь надо незаметно миновать стражника у входа. Чем меньше привлекаешь к себе внимания, тем лучше. Если демонстративно игнорировать обязанности по отношению к обществу, оно может тебя изгнать… Но держусь ли я за общество? Об этом стоит подумать.

Кино совсем близко, за углом. Сегодня на утреннем сеансе крутят старую комедию. Чувство юмора, пожалуй, самое сложное из чувств. Я глубоко убежден, что существует множество людей, которым оно не свойственно. Невеликое утешение для меня. Как-нибудь проживу без чувства юмора. Достаточно, что знаю о его существовании.

Зал был почти пуст. Лето. Дети, которые должны бы хохотать на этой комедии, разъехались из города. Я застал самый конец «Новостей дня». Вот ради чего стоит сюда приходить: хоть и не самая свежая, но все-таки информация. Показывали автомобильные гонки в Соединенных Штатах и наводнение в Австралии, где гигантские волны пожирали дома и автомобили. Как там, в Австралии? Ощущается ли мое отсутствие? Можно пробраться на самолет, летящий в Австралию. Но найду ли я там подобных себе? Наивысшее наказание мыслящего существа – одиночество. Ты окружен похожими, но не подобными.

С первых кадров я вспомнил, что эту комедию уже смотрел. В ней итальянский полицейский будет гоняться за итальянскими контрабандистами только ради того, чтобы доказать всему человечеству, что добрая душа может скрываться под любой одеждой, – мысль, не требующая столь подробного разжевывания.

Да, не требующая. Доказательством тому мой старик. Старик торгует газетами. У него есть транзистор, который всегда включен, и можно послушать последние известия. Старик – это добрая душа под грубой оболочкой.

Я поспешил к нему. А то еще закроет киоск раньше времени, с ним это случается, если одолевает радикулит. Я уже без старика теряю день. А сколько их осталось в моей жизни? Сто? Тысяча?

Киоск открыт. Издали мне виден профиль старика. До сих пор не могу сформулировать объективных законов красоты. Красив ли, например, мой старик? В линии носа или в душевной привлекательности таится истинная красота?

Я вошел в киоск. Старик был занят с покупателями. Я забрался на мое законное место рядом с транзистором.

Старик протянул руку, чтобы включить приемник, и заметил меня.

– Муравьишка! – сказал он и улыбнулся. – Добрый день. Почему вчера не приходил?

К сожалению, я лишен возможности отвечать старику. У меня нет речевого аппарата. Природа, создавая муравьев, не рассчитывала, что он может им понадобиться. Я теперь надеюсь только на телепатическую связь. Зачатки ее существуют в общении обитателей муравейника, однако я еще не отыскал пути к человеческому мозгу (Лена не в счет, она – ребенок). А ведь именно это могло бы одним махом решить все проблемы. Пока что старик, признавая мой разум, все-таки не может оценить масштабы эксперимента, поставленного эволюцией над единственной (пока?) особью мира насекомых, ведь само их строение и функционирование, казалось бы, начисто исключает возможности проявления разума. Но, как говорится, я – научный факт, и ничего с этим не поделаешь.

Хорошо еще, что у старика на редкость острое зрение. Поэтому у нас с ним есть одно общее слово – да. «Да» – это когда я встаю на задние ноги. Вот и теперь.

– Тебе дать газету почитать?

– Да! Да! Да!

Я стою на задних ногах и шевелю усиками. Еще бы – я истосковался по газете. Два дня ее не видел.

– Сейчас, – говорит старик.

Я – самая любимая его игрушка и главная тайна. Но я упорствую в желании ночевать дома в маленьком муравейнике, спрятанном в фундаменте старого сарая. Здесь я стану добычей первого же паука.

Если бы я не был скептиком, уверенным в тщете земной славы, мне ничего не стоило бы полностью подчинить своей власти муравейник, может, даже объединить соседние. Но зачем? Умнее ли король муравьев, чем одинокий формика сапиенс? Станет ли более счастливым мой маленький народец? Вряд ли. Ладно, к этой проблеме я когда-нибудь вернусь. А сейчас – за чтение!

Старик установил газету на специальном пюпитре в метре от меня, так, чтобы мне не приходилось ползать по строчкам, как когда-то, в начале нашего знакомства. Ведь именно за этим занятием застал меня старик в прошлом году и, как сам признается, готов был безжалостно смахнуть меня на пол, но его смутила последовательность, с которой черный муравей, доползая до края газетной колонки, быстро возвращался обратно, чтобы проползти вдоль следующей строки.

Ага, старик обвел красным карандашом заметку в правом нижнем углу полосы.

Что же он счел достойным моего муравьиного внимания?

«Лима. Наш. корр. Перуанский исследователь Хуан Суарес, совершивший смелое путешествие к верховьям затерянной в джунглях реки Караньи, обнаружил там колонию громадных муравьев, создателей широких, до фута, дорог, тянущихся на многие километры. Размер красного муравья, названного ученым «формика гигантика», достигает двенадцати сантиметров».

– Ну и как тебе? – спросил старик. – Вот это, понимаю, братья по разуму!

Он был рад, полагая, что доставил мне удовольствие. Я не сказал «да». Очередная фальшивка, явное преувеличение. Почему-то человечество склонно к гигантомании. Ведь если бы такие дороги строили маленькие муравьи, никто бы не удосужился трезвонить по всему свету. Судя по всему, это бродячие разбойники, хищники, низкоорганизованные и отсталые даже по сравнению с моими братьями. Но все же – гиганты! Бойтесь их, люди! Наверняка в каких-нибудь изданиях пониже рангом уже распространяются слухи о коллективном и злобном разуме громадных муравьев из Перу. А почему бы нет? Мы – олицетворение чистого разума, без эмоций и чувства жалости. Сколько дрянных романов написано на эту тему! Ах, как бы я все это сейчас выложил моему старику!

– Ну что же ты? Не понял?

Старик был разочарован тем, что я не соблюдаю правил игры. Не восторгаюсь вместе с ним тем, что в каком-то Перу один из видов формика под влиянием благодатного климата достиг исключительных размеров.

– Ну, как знаешь. – Старик обернулся к покупателю. Покупатель был постоянный. Я его давно уже встречаю в киоске.

– Что новенького? – спросил покупатель. Очевидно, он пенсионер. Я сужу по белому цвету волос и глубине морщин на лице. – Читали сегодня про муравьев?

Надо же случиться такому дикому совпадению! Неужели больше не о чем поговорить двум цивилизованным людям? Над миром висит угроза атомной войны, которая может вызвать новые благоприятные мутации в муравьях, но уж никак не в людях, все меньше остается на Земле чистой воды и чистого воздуха. Но их, видите ли, интересуют не детская преступность и не топливный кризис, а муравьи в Перу, которые никогда и никому не угрожали, жили себе в джунглях и прокладывали бессмысленные для человечества дороги.

– Читал, – подтвердил мой старик с усмешкой в голосе. Он-то знал, что я присутствую при разговоре. – И как вам?

– Боюсь, что сегодня не засну, – сказал покупатель. – Я вообще насекомых не выношу, пауков и тараканов в первую очередь! А что, если их к нам завезут? Тогда детей на улицу не выпустишь.

– А вдруг они разумные? – возразил мой старик. Это для третьего, для свидетеля.

– Тем хуже, – отрезал покупатель. – Тогда вообще жизни не будет. Была человеческая эпоха, а станет муравьиная. Помяните мое слово. Кровь из нас сосать будут.

Порой я не могу преодолеть раздражения против человечества. Ну почему эволюция дала первенство именно этим, нестабильным, ленивым, подозрительным особям? То ли дело муравьи, не мыслящие себе существования в безделии… Впрочем, я несправедлив. Все мои аргументы разбиваются об один факт: я – брат людей, а не брат муравьиного племени. Хоть и печально мне это сознавать. Не вошедши в их племя, я – уже изгой в своем.

– Если разумные, то нечего их бояться, – сказал мой старик. – Разумные друг дружку всегда поймут.

Да, я несправедлив к людям. Кто мне ближе всех на земле? Этот старик. И девочка из дома напротив. Вот и все.

– А вы все шутите, – ворчал покупатель. – Даже люди между собой сговориться не могут… Бейте! Сзади вас! Да там вон, на полочке, сейчас укусит!

Я так заслушался, что не сообразил, что моего старика призывают к убийству, которое у людей убийством не считается. А старик под натиском этого крика поднял ладонь, и она повисла в воздухе надо мной.

– Ну, – сказал старик, – напугали вы меня. Это же муравьишка.

– Опасаетесь? – бушевал храбрый покупатель. – Дайте, я сам достану.

Вот он уже втискивается в окошко.

От греха подальше я отбегаю к стопке журналов.

– Не лезь, – вдруг озлился мой старик. – Муравей муравью рознь. Считай, это мой друг…

А меня тут же посетила печальная мысль: не будь он знаком со мной, прихлопнул бы? Или нет? Вот и еще почва для печальных раздумий. Я пойду. Пойду дальше.

Я сбежал вниз по стене и слышал, как суетился, расстраивался мой старик.

– Ну куда же ты задевался? Не смахнул ли я тебя невзначай? Может, перепугался? Да ты вылезай, не обращай внимания, нечего делать человеку, вот он и выдумывает.

Но я не стал возвращаться.

Путешествие через улицу отняло много времени. С точки, отстоящей от мостовой на два миллиметра, нелегко увидеть приближающиеся автомобили. Приходится бежать по трещинам и выбоинам, рассчитывая, что спасут неровности асфальта.

Я рискую ежедневно, ежечасно, втрое, вдесятеро больше, чем мои сородичи, не удаляющиеся далеко от уютного муравейника… Что? Мне захотелось вернуться? Ни в коем случае. Я не знаю, в чем цель моей жизни, но уж не в том, чтобы благополучно отсидеться в темноте подземных ходов.

Ну вот, улица позади, я в знакомом подъезде.

Теперь мне предстоит долгий, утомительный подъем на третий этаж. Почему я не летаю? За какие грехи я должен с тоской и завистью смотреть на комаров, мух – отбросы эволюции? А кстати, почему я все время задаю вопросы? Кажется, такие вопросы называются риторическими – не требующими ответа.

Вот и знакомая нижняя планка двери, под которой я неоднократно проходил. Дома никого. Если не считать матери, которая возится на кухне, – ее громадный силуэт покачивается на фоне открытой двери. Мне направо, в комнату Лены. Лена еще в школе, но скоро вернется. Лена – единственный человек на свете, к мозгу которого я смог нащупать пути. Сколько раз бывало, что она отвечала на мои вопросы, которые я не мог произнести вслух.

Что же, я подожду ее на столе. На письменном столе, сладком месте наших свиданий.

Меня преследовала мысль о гигантских муравьях из Перу. При всей нелепости этого сообщения, они укладывались в некую логическую схему, выстроенную мною уже давно. Представьте себе, что вы – муравей. Не такой одиночка, как я, а член многочисленного муравьиного сообщества, сильного не коллективным разумом, а разумом индивидуальным. Будем ли мы сохранять наши микроскопические размеры либо предпримем попытки отбора и селекции для того, чтобы каждое последующее поколение становилось крупнее предыдущего? Наверное, именно так. Только достигнув определенных размеров, приблизившись к золотой середине масштабов, к человеку, мы сможем объединить с ним усилия на пути прогресса. Только тогда человек сможет признать в нас ровню… Разумеется, это не пройдет гладко и безболезненно; многие, подобно тому покупателю, будут ахать и видеть в нас извечных врагов человечества… но ведь не они, надеюсь, будут решать. Это будет новый, муравьино-человеческий мир…

На этот раз рассеянность чуть меня не подвела.

Большой рыжий муравей поджидал меня на поверхности стола, среди разбросанных тетрадок, вышивания, прочей детской мелочи.

Что-то много муравьев расплодилось этим летом в нашем городке. Бандитов из того муравейника я уже несколько раз встречал в Леночкином доме, но раньше мне удавалось благополучно избегать встреч с ними. И вот, попался…

Бандит разинул жвалы, угрожающе приподнялся. Он намеревался быстро расправиться с пришельцем, посмевшим забрести во владения его племени. Он не спешил. Своим примитивным мозгом он сознавал, что мне некуда деться. Бегает он быстрее меня, ростом превосходит втрое. Что ж, надо что-то придумать. Понимаете, придумать! Именно в этом различие между мной и сильными врагами. Только поэтому я до сих пор жив и намереваюсь жить далее.

Я начал медленно отступать к краю стола.

То есть я уже вел себя не по правилам. Я должен был, не веря своим глазам, подойти к нему вплотную, потрогать его усиками, обнюхать, убедиться, что он – чужак, и затем, после короткой и безнадежной схватки, упасть – ножки кверху – и дать унести свой трупик в чужой муравейник на откорм рыжим деткам.

После секундного колебания рыжий устремился за мной. Он по сравнению со мной – что лошадь рядом с человеком. Шансов обогнать его – никаких. Шансов перехитрить – множество. Во мне поднялось озорное чувство – мне он не страшен!

Мы мчались вниз по ножке стола, затем по полу, до стены. Как говорится в таких случаях в человеческой литературе, «он уже чувствовал на шее дыхание преследователя». Между нами полметра, тридцать сантиметров, мы бежим по диагонали, поднимаясь по стене, и тут, у самого угла, я поворачиваю и несусь вниз, этим уничтожая свое преимущество. Теперь между нами сантиметров десять, не более. Еще одно усилие…

Я отталкиваюсь всеми своими шестью ногами от стены и лечу по дуге вперед. Это тоже не по правилам. Муравьям по собственной воле таких прыжков делать не дано. Мой преследователь продолжает бежать вниз. Это мне и нужно. Там растянута небольшая, но прочная сеть моего давнишнего недруга – паука. В эту сеть мой преследователь благополучно влетает. Я на несколько секунд задерживаюсь, глядя, как к нему, бьющемуся в сети, устремляется паук. Мне его не жалко. Я – человек из породы формика сапиенс, и, если на меня нападают хищники, я защищаюсь.

Вот и Лена. Она бежит к столу посмотреть, не пришел ли я. Я пришел, Леночка, сейчас буду здесь. Я спешу вверх.

– Здравствуй!

– Здравствуй, – говорит Лена. – Почему ты вчера не приходил?

Она не ждет ответа. Она спешит поделиться со мной главной новостью.

– Ты знаешь, Герой (что за дикое имя она для меня придумала), что сегодня написано в газете?

Я знаю, я слышал, потому что сегодня все человечество только об этом и трезвонит.

– Там пишут, что в Перу живут очень громадные муравьи, которые умеют строить дороги. Вот здорово, а? Если бы я могла, то обязательно взяла бы тебя с собой и полетела в эту Перу…

Бедная девочка, ей еще учиться и учиться. Перу – среднего рода. Надо говорить: полетела бы в это Перу.

– Ты какой-то встрепанный сегодня, я тебя просто не узнаю. Может, это не ты? Нет-нет, я шучу.

Она не могла ошибиться. Еще давно, месяц назад, она сказала:

– Я очень боюсь перепутать тебя с каким-нибудь обыкновенным муравьем. Можно, я капну на тебя масляной краской? Совсем немножко на спинку? По пятну я тебя буду узнавать!

С тех пор я хожу с красной отметиной, что вызывает некоторое недоверие ко мне у стражников при входе в муравейник.

– Представляю, как тебе скучно одному, – пожалела меня Лена. – Может, тебе в самом деле съездить в Перу? Если они окажутся ненастоящими, ты всегда сможешь вернуться. Я тебя буду ждать, даже если придется ждать десять лет.

– Лена, – слышно из кухни, – обед на столе.

– Жди, Герой, который не боится паука, – сказала Лена. – Я быстренько поем, и мы будем делать уроки.

Она убегает на кухню.

Мы с ней, надо сказать, познакомились на почве грамматики.

Тогда у меня, кроме старика, не было знакомых людей, но я очень тянулся к людям. Настолько, что, когда попал в дом к этой девочке, решил рискнуть. Она как раз писала какое-то упражнение и сделала элементарную ошибку, не помню уж какую.

Я с мужеством отчаяния выполз на страницу тетради и стал бегать кругами по ошибочной букве.

Не глядя, девочка стряхнула меня со страницы. Нельзя сказать, что это приятное ощущение, тут можно и ногу потерять, но я снова влез на страницу. После моей третьей попытки девочка поглядела на букву и задумалась. Думала она вслух, и, когда пришла к правильному решению, я тут же побежал к лишней запятой.

И тут она догадалась, что я не просто муравей, а муравей с грамматическим уклоном. Так она мне и сказала.

Вообще-то Лену ничто так не поражает, как моя грамотность. Она согласна примириться с тем, что я мыслю, могу поддерживать с ней примитивный разговор. Но моя грамотность! Она готова мне памятник поставить за то, что я помог ей исправить тройку в четверти. Видно, мы склонны ценить в других не то, что воистину достойно хвалы, а то, чего не хватает в нас самих. И вообще она в глубине души подозревает, что я притворяюсь. Что я в самом деле нечто вроде прекрасного принца, полагающего нужным до поры до времени скрываться под видом муравья. Нет, она этого не говорит вслух, она даже сочувствует моему одиночеству и хотела бы, чтобы я нашел подобных себе. Но по некоторым ее недомолвкам я убежден, что она намеревается, когда вырастет, поцеловать меня или принести мне какую-нибудь жертву, и тогда я в мгновение ока обернусь добрым молодцем и возьму ее в жены. Что ж, не спорю. Если эволюция вознамерится сделать еще один неожиданный шаг и превратит меня в человека, я согласен жениться на Лене, ибо она – единственное существо на свете, ради которого я готов пожертвовать жизнью. Я открою еще одну тайну: я мог бы убежать, не губя рыжего муравья, но боялся, что он может укусить Лену. И эта мысль была смертным приговором тому бандиту. Именно она, а не мои высокие рассуждения о праве формика сапиенса на самозащиту.

– Ты соскучился без меня?

Нет, милая, я не успел соскучиться. Я думал.

– Ты не представляешь, сколько нам сегодня задали.

Мы принимаемся за уроки.

Сегодня я делаю уроки рассеянно, сам чуть не пропустил квадратный корень. У меня из головы не лезут эти проклятые перуанские гиганты. Чужие, вернее всего, безмозглые существа. А вдруг (на миг забудем о том, что этого быть не должно) они научились мыслить? А что, если именно в них – мой единственный шанс? Ведь в моих руках сейчас, возможно, судьба не только муравьиной, но и человеческой цивилизации. Человечество даже не подозревает, как оно одиноко. Об этом знаю только я.

А Лена, как всегда, читает мои мысли.

– Ты хочешь в Перу?

Нет, что ты. Мне и здесь хорошо.

– Не ври, хочешь. Но ты обещаешь вернуться обратно?

Что мне делать в Перу? Пора смириться с тем, что нет на Земле тебе подобных, и ждать чуда – собственного превращения в прекрасного молодца или кончины в лапах бродячего паука. И тут меня посещает странная мысль: а возможен ли живой (подчеркиваю, живой) разум без чувств, оттесняющих порой разум в сторону? Я понимаю, что теория вероятностей против меня, но я иду на риск, потому что не могу иначе. Не столько ради себя, сколько ради этой девочки.

– Я помогу тебе. Мы поедем на аэродром, и я посажу тебя в самолет, который летит в Перу.

Наивная. В Перу, наверное, и не летают самолеты…

– Как только ты попадешь на аэродром, мы посадим тебя в карман какому-нибудь перуйскому дипломанту…

Глупенькая, не перуйскому, а перуанскому, не дипломанту, а дипломату. Как ты без меня здесь останешься? Опять тройка в четверти по русскому?

А сам уже стараюсь внушить ей, что надо выйти на улицу, там в киоске напротив сидит старик, с которым я знаком. Он сможет помочь доехать до аэродрома…

0

Звери—Рэй Брэдбери —читает Павел Беседин

0

За обедом Смит и Конуэй неведомо почему заговорили о невинности и о зле.

— В тебя когда-нибудь ударяла молния? — спросил Смит.

— Нет, — ответил Конуэй.

— А в кого-нибудь из твоих знакомых?

— Нет.

— И тем не менее такие люди существуют. Ежегодно это происходит со ста тысячами человек, и только тысяча из них погибают, денежки плавятся прямо у них в карманах. Каждый из нас полагает, что в него-то молния уж всяко не ударит. Мы-то, мол, подлинные христиане и исполнены множества всяческих добродетелей.

— Но какое отношение все это имеет к теме нашего разговора? — спросил Конуэй.

— Самое непосредственное. — Смит прикурил от зажигалки и уставился в ее пламя. — Ты отказываешься согласиться с тем, что в этом мире преобладает зло. А я, напомнив тебе о молнии, которая бьет в кого попало, пытаюсь тебя переубедить.

— Зла без добра не существует.

— С этим я спорить не стану. Но если люди не будут признавать обе эти вещи, мир провалится в преисподнюю. Прежде всего мы должны понять, что ни один добропорядочный человек не свободен от греха и любому грешнику ведомо хоть что-то доброе. Когда мы относим человека к той или иной категории, мы грешим против истины. Мы не должны видеть в нем ни праведника, ни грешника, ибо он несет в себе черты обоих. Швейцер [Швейцер, Альберт (1875-1965) — немецко-французский мыслитель, протестантский теолог и миссионер, врач и музыковед; в 1913 г. организовал госпиталь в Ламбарене (Габон). Лауреат Нобелевской премии мира 1952 г.] кажется нам едва ли не святым только лишь потому, что ему удалось уморить или посадить на цепь жившего в его душе бесенка. Гитлер представляется нам самим Люцифером, но разве он не боролся с жившим в его душе светлым началом? Мы же единственно развешиваем ярлыки.

— Говори покороче, — перебил собеседника Конуэй.

— Хорошо, — усмехнулся Смит. — Возьмем, к примеру, тебя. Внешне ты похож на белый свадебный торт, украшенный сахарной глазурью. Все белым-бело. Но где-то в глубинах твоей души стучит и черное сердце. Там живет Зверь. Если ты не поймешь этого, он тебя проглотит.

Конуэй расхохотался.

— Смех, да и только! — воскликнул он. — Забавно, ничего не скажешь!

— Скорее печально, а не забавно.

— Ты уж меня прости, — фыркнул Конуэй. Я не хочу тебя обижать, но ты…

— Ты обижаешь не меня, а себя и вредишь собственной душе.

— Умоляю тебя! — вновь захохотал Конуэй. — Я не хочу выслушивать все эти глупости!

Кровь бросилась в лицо Смиту. Он поднялся из-за стола.

— И все-таки ты обиделся, — тут же пришел в себя Конуэй. — Прошу тебя, не уходи.

— Я не обиделся.

— Ты говоришь какие-то, ну, скажем, ужасно старомодные вещи.

— Новое нередко представляется старым, вздохнул Смит. — Мы скользим по поверхности вещей и полагаем, что проницаем глуби.

— Ты опять за свое, — взмолился Конуэй. Все эти твои теории…

— Это вовсе не теории! Я смотрю, ты вообще ничего не понимаешь!

— Что поделаешь. Мне некогда думать о подобных вещах. Работа, сам понимаешь.

— И церковь по воскресеньям, так? Или, быть может, проповедник, который отведет тебя на небеса? Хочешь, я окажу тебе одну неоценимую услугу? Я открою тебе глаза. Телефон пэ-эл-восемь девяносто семь семьдесят пять.

— Не понимаю.

— Позвони по этому телефону сегодня вечером, завтра и послезавтра. Встретимся здесь же в пятницу.

— В пятницу?

— Не забудь позвонить.

— Но кто мне ответит?

— Звери, — ответил Смит с улыбкой. И ушел. Конуэй рассмеялся, оплатил счет и вышел на улицу.

— Пэ-эл-восемь девяносто семь семьдесят пять? И что же я им скажу? Привет, Звери?

Пока Конуэй ужинал со своей супругой Нормой, он забыл не только номер телефона, но и сам давешний разговор. Пожелав жене спокойной ночи, он взял с полки очередной боевик и углубился в чтение. Ровно в полночь зазвонил телефон.

— Я сразу понял, что это ты, — сказал он.

— Смотри, какой догадливый!

— Ты хотел узнать, звонил ли я по телефону пэ-эл-восемь девяносто семь семьдесят пять?

— Я чувствую по твоему голосу, что молния тебя еще не ударила. Позвони по этому номеру, слышишь?

«Позвони, — подумал он. — Еще чего не хватало! Не буду я никуда звонить!»

В час ночи вновь раздался телефонный звонок. «Кто бы это мог быть?» — подумал он. Телефон продолжал звонить. Так поздно? Телефон. Господи, что за напасть? Сна ни в одном глазу. Телефон казался ему теперь огромным жужжащим насекомым. Он не сводил с него глаз. Снял трубку, но почему-то не стал подносить ее к уху. Шепот. Все яснее и яснее. Шепот. Яснее некуда. Шепот.Отчетливо и ясно. Щелчок. Он бросил трубку. Да нет же, конечно, он ничего не слышал. И все-таки… Шепот.

Конуэй швырнул телефонный аппарат на ковер.

Господи, что со мною происходит? Зачем я это сделал?

Он направился к кровати, оставив телефон на полу.

Тот продолжал издавать какие-то жужжащие протестующие звуки. Он вновь поднялся с постели и положил трубку.

Тут же установилась тишина. Может быть, все это ему только примерещилось? Впрочем, нет… Ему действительно кто-то звонил. Смит? Он выключил свет. Почему же он слышал разом несколько голосов? Бред какой-то. Нет!

Он посмотрел на двери гостиной.

Телефон молчал.

«Слава богу!» — подумал он.

И все-таки он что-то слышал.

Он так и лежал, не смыкая глаз.

Каминные часы пробили три раза. Три часа утра. Полночь души. Чаще всего люди умирают именно в это время…

К дьяволу!

Он поднялся с постели и направился к треклятому аппарату.

Часы показывали уже три пятнадцать. Конуэй поднял телефон с пола, уселся на кресло и, поставив аппарат на колени, медленно набрал номер.

Он ожидал услышать женский голос, голос сообщницы Смита, однако до него вновь донесся знакомый шепот.

Хор неясных далеких голосов. Он повесил трубку.

И тут же вновь набрал тот же номер и вновь услышал странные, неясные звуки. Электронный прибой, бесплотные голоса, протестующие, требующие, умоляющие…

Дыхание.

Дыхание! Он стиснул трубку в руках. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Телефоны не умеют дышать, им это не нужно.

Ну, Смит, ну, мерзавец!

Хотя…

Почему это дыхание кажется мне таким странным?

Он медленно поднес трубку к уху.

Голоса звучали то тише, то громче.

Тяжелое дыхание. Такое чувство, будто они пробежали много-много миль… Бег на месте. На месте? Как вообще могут голоса, эти голоса — мужские и женские, старческие и юные, — бегать, то медленно, то во всю прыть, то на месте, падать, подниматься, вверх, вниз?

Крики, стоны, мольбы и вздохи.

Его щеки пылали жаром. Пот стекал с подбородка. Господи, что это со мною?

Он выронил трубку из рук и, пошатываясь, вернулся в спальню.

В половине пятого Норма Конуэй коснулась рукой его лба.

— Бог ты мой, — воскликнула она. — Да у тебя же жар!

Он лежал, глядя в потолок.

— Все в порядке. Спи.

— Но…

— Я же сказал, со мною все в порядке. Вот только…

— Что только?

— Позволь мне тебя обнять.

— Это с такой-то температурой?

— Пожалуй, ты права…

— Дать тебе что-нибудь?

— Нет-нет, не надо…

Весь в жару, он отвернулся. Мне нужно не что-нибудь, подумал он, мне нужно все.

За завтраком Норма коснулась его лба и ахнула:

— Слава богу, она прошла!

— Прошла? — переспросил он, доедая яичницу с ветчиной.

— Я о температуре. Ночью у тебя был очень сильный жар. Теперь же ты ешь за троих. Оголодал?

Он посмотрел на свою пустую тарелку.

— Черт возьми, да, — покачал он головой. Прости меня за прошлую ночь.

— О чем ты, — рассмеялась Норма. — Я за тебя переживала, только и всего. Давай поторапливайся. Уже девять. А что у нас с телефоном?

Он замер.

— С телефоном?

— Розетка, похоже, сломана. Может быть, стоит вызвать мастера?

Он посмотрел на лежавший на ковре телефон и покачал головой:

— Не надо.

В полдень у себя в кабинете он достал из кармана измятый клочок бумаги.

— Чувствуешь себя последним идиотом…— пробормотал он и набрал тот же номер.

После двух гудков раздался голос оператора: «Набранный вами номер больше не существует».

— Не существует?!

В тот же миг заработал факс.

PL4-4559.

Ни подписи, ни обратного адреса.

Он позвонил Смиту.

— Ну и сукин же ты сын, Смит! Во что ты меня втянул!

— Этот только начало, — ответил Смит, торжествуя. — Старый номер уже не работает. Годится только на один раз. Попробуй позвонить по новому. Мы можем встретиться в ресторане.

— Ублюдок! — крикнул Конуэй и повесил трубку.

— Можешь называть меня сукиным сыном, — довольно усмехнулся Смит. — Садись. Вот тебе мартини. Возьми соломинку.

Конуэй перегнулся через стол, сжав кулаки.

— Садись-садись.

Конуэй сел и разом выпил свой мартини.

— Вон мы как пить хотим! — усмехнулся Смит. — Ну, расскажи обо всем папочке. Выкладывай. Признавайся.

— Не будет тебе никаких признаний.

— Хорошо. Но что-то почти произошло? Ты виновен или сохранил невинность? Или просишь пощады?

— Заткнись! — буркнул Конуэй. — Пей свой джин.

— Именно это я и делаю. Праздную успех.

— Успех?

— Насколько я понимаю, тебе стал известен новый номер, не так ли? Старый ты получил бесплатно. Если же ты наберешь новый номер, тебе придется выложить за это пятьдесят долларов. Завтра номер сменится еще раз, и стоить он будет уже не пятьдесят, а двести долларов.

— Но почему?

— Тебя зачаруют. Ты попадешься на крючок. Не сможешь остановиться. На той неделе номер будет стоить уже восемьсот долларов. И ты их заплатишь.

— Ни за что на свете! — воскликнул Конуэй.

— Тебе просто не останется ничего иного. Невинность ничего не стоит. За грех же приходится платить. Когда Норме станет известно состояние твоего банковского счета, будет уже поздно.

— Ничего подобного со мною не произойдет!

— Поздно, ты уже одержим, как когда-то Жанна д’Арк. Та тоже слышала голоса.

— Это были голоса ангелов, а не телефонных шептунов!

— Верно, но это ее не спасло. Официант! Принесите нам еще по мартини! Согласен?

Конуэй отрицательно покачал головой.

— Что это ты так нервничаешь? — спросил Смит. — Мы только-только сели обедать, а ты…

— Ты мне так ничего и не объяснил, — в сердцах воскликнул Конуэй.

— Ну, хорошо. Ты готов слушать?

Методично расчерчивая скатерть ножом, Смит начал рассказ.

— Надеюсь, тебе известно, что под Лос-Анджелесом находится система дренажных туннелей? Они спасают город от затопления во время дождей.

— Разумеется, я знаю об их существовании.

— Если ты откроешь любой смотровой люк — такие люки есть на каждой большой улице, ты попадешь в систему туннелей протяженностью в двадцать миль, которая, как ты сам понимаешь, идет к морю. В засушливые годы эта система больше похожа на пустыню. Когда-нибудь я обязательно повожу тебя по ее закоулкам. Ты меня слушаешь?

— Продолжай.

— Минуточку. — Смит сделал большой глоток мартини. — Представь, что ровно в три часа ночи двери всех домов откроются и из них на улицы выйдут, как тени, люди среднего возраста, откроют люки и направятся к далекому морю, которого пока не слышно. Но чем ближе будут они к нему подходить, чем больше будет этих теней, скользящих под городом к морю в три часа ночи, тем явственнее будут слышны вдохи и выдохи, шепот и вздохи в темноте, и свет им будет не нужен, жар от их разгоряченных лиц будет освещать им стены туннеля, и они пройдут все новые и новые туннели под домами, а город будет спать, не подозревая об этой гигантской волне теней, хлынувшей к теплому морю, бормочущей, томящейся, тоскующей по любви — к чему? Эдакий безумный Интернет из плоти и крови.

— Интернет — нет. Безумный — да.

— Но это происходит на самом деле! Это не компьютерный фильм. Темная, голодная, мятущаяся, бормочущая масса, стремящаяся к дальнему берегу ночи, туда, где не светят ни луна, ни звезды, где лениво плещется горячее море, обжигающее раскаленными волнами тех, кто стоит на берегу.

— Но им-то это зачем?

— Ты спрашиваешь зачем?! Они бросаются в эти горячие воды, стремясь забыться, мечтая утонуть в них навеки! Вдох, выдох — ты слышал! Ты придешь. Твои волосы встали дыбом, во рту у тебя то холод, то ты задыхаешься в пламени, так?

— Нет!

— Ты лжешь!

— Нет, я говорю правду, — покачал головой Конуэй. — Но кому принадлежали эти голоса?

— Не находящим пристанища либидо, снедаемым страстью маньякам, одержимым одной и той же навязчивой идеей…

— Чего же они хотят?

— Они хотят быть вместе. — Смит помешал свой напиток мизинцем. — Хотят слиться воедино.

— Каким образом?

— Неужели ты этого не понял? Они хотят стать составной частью этой гибнущей души, хотят ввергнуть себя в океан страсти. Ты когда-нибудь читал Торо [Торо, Генри Дэвид (1817-1862) — американский писатель и мыслитель-трансценденталист. Главные сочинения — памфлет «Гражданское неповиновение» (1849), философско-романтическая робинзонада «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).]? Он говорил, что большинство мужчин в глубине души терзаются безысходным отчаянием.

— Печально.

— Да, печальнее некуда. Помнишь комикс «Несчастный Амброз»? Таких Амброзов в мире — пруд пруди. Тело борется с разумом, а разум — с телом. Мужчины хотят одного, женщины — другого. Ты помнишь себя четырнадцатилетним?

— Ох, и давно же это было…

— В тебе просыпаются желания плоти, но исполняются они далеко не сразу. Долго ты ждал?

— Шесть лет.

— Это же целая вечность! Две тысячи мучительных одиноких ночей! Позвони по новому номеру и приходи сюда завтра.

— Ты так ничего мне и не рассказал.

— Я рассказал тебе все. Не медли! Если ты пропустишь хотя бы одну ночь, за звонок тебе придется выложить сразу шесть сотен!

— Почему ты думаешь, что так и будет?

— Сужу по тому, как ты дышал во время разговора, как раздолбал свой телефон. Кстати, компания «Белл» его уже починила.

— А ты-то откуда об этом знаешь?

— Я предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

— Смит?

Смит ухмыльнулся.

— Кто ты — ангел Господень или Его темный сын?

— Да, — ответил Смит и вышел.

Конуэй позвонил Норме и попросил ее отключить телефон.

— Это еще зачем? — поразилась Норма.

— Не надо ничего спрашивать. Отключи его, и только.

— Ты сошел с ума, — бросила она и повесила трубку.

Он вернулся домой в пять и принялся ходить из комнаты в комнату. Норма не отставала от него ни на шаг.

— Послушай, — возмутился Конуэй, зайдя в библиотеку. — Я ведь просил тебя отключить телефон, а он так и стоит на прежнем месте!

Он заглянул в спальню и заметил, что телефон появился и там.

— А это еще что такое?

— Они сказали, что ты настаивал на этом и что речь шла о подключении, а не об отключении. Разве это не так?

— Конечно же нет! Зачем нам столько телефонов?!

Прежде чем лечь спать, он вынул телефонные вилки из розеток.

Ровно в три зазвонили разом оба телефона. Судя по всему, их включила Норма.

В конце концов от их трезвона проснулась и она.

— Неужели ты не мог снять трубку? — проворчала она. — Придется это сделать мне.

— Нет! — вскричал он.

— Что это с тобой?

— Я сделаю это сам!

— Успокойся!

— Я и так спокоен!

Он взял в руки непрестанно звонивший телефон и понес его в библиотеку, где надрывался второй телефонный аппарат. Дверь в спальню так и осталась открытой.

— Чего же ты ждешь? — послышался голос Нормы.

Он осторожно снял трубку, но не стал подносить ее к уху. Оттуда доносился еле уловимый шепот.

— Что там такое? — не выдержала Норма. Приватные беседы, да? Тебе что, девки по ночам теперь звонить будут?

— Увы, — ответил он. — Таких дур на свете пока что нет.

Норма рассмеялась и прикрыла дверь спальни.

Я ведь сказал ей чистую правду, подумал он. Это действительно не девки, а кое-что похуже. Хотелось бы знать что. Призрачные тени, тонущие лодки разбитых надежд, свихнувшиеся от одиночества холостяки, мольбы обвиняемых, последний рывок лососей вверх по течению — в никуда…

— Ладно, — произнес он вслух и, открыв дверь спальни, обвел взглядом холодную арктическую пустошь белоснежных простынь.

Норма была в ванной. Судя по доносившимся оттуда звукам, она наполнила водой стакан и бросила в него таблетку аспирина.

Он стоял возле постели, от которой веяло вечным холодом, и дрожал.

Свет в ванной погас. Конуэй повернулся и вышел из спальни.

Он просидел час без движения. Затем набрал новый номер.

Тишина. А потом…

Шепот, такой громкий, что мог бы разбудить и мертвых. Голоса множились с каждой минутой: один, два, четыре, десять, сто голосов вырывались, как лава из жерла вулкана, сплавляясь в единый поток.

И это были голоса всех девушек, всех женщин, о которых он когда-то безнадежно мечтал, и голоса всех женщин, которых он желал когда-то и больше не желает, их шепот, плач, их смех, и шум моря, бьющего о берег, но выносящего на гребнях волн не пену, не плавучие льдины, а месиво человеческих тел, сталкивающихся и падающих, падающих и поднимающихся, поднимающихся, чтобы снова упасть, подняться и вновь упасть, с чудовищным шепотом, бормотанием, подняться и вновь упасть, пока эта лава не взорвется и не низвергнется в кромешный мрак. Прыгающие через барьеры, исчезающие в приливе тел акробаты, корчащиеся в ритмичном полуночном танце. Заросли хищных рук. Ураганы криков и стонов, тихий шепот, едва уловимые вздохи.

И снова звонок телефона.

— Оплата наличными!

— Смит, подонок! — сказал Конуэй.

— Он самый. Что скажешь?

— Что это были за голоса?

— Совершенно посторонние люди, голоса с проплывающих по соседству фешенебельных лайнеров, как в детстве в захолустном городишке слышали мы ведущиеся во всеуслышание альковные разговоры наших похотливых соседей.

— Почему все они звонят одновременно?

— Они трусливы и ненасытны. Это дистанционное сумо, кикбоксинг, вакханалия полуночных шоу, автомобильные кинотеатры, заглушенные моторы, скрип пружин, кряхтение тяжеловесов, писк канареек.

Конуэй хранил молчание.

— Что, язык проглотил? Тебе что, не нравятся наши вечеринки?

— Вечеринки?!

— Ну а что же еще? В них могут участвовать все: старая дева из Вермонта, пьянчужка из Рено, пастор из Ванкувера, церковный служка из Майами, стриптизерша из Провиденса, президент колледжа из Канкаки.

Конуэй молчал.

— Ты еще здесь? Так тебе не нравятся факты? Ладно. Не плати. Вешай трубку!

Молчание.

— Ну, все. Отключайся, обругай меня напоследок, ныряй в постель и займись супругой. Ты все еще здесь? Все еще заинтригован самыми свеженькими деликатесами свободной любви? Температура, небось, под сорок? Тогда я считаю до трех. А потом утрою счет за это наше ночное развлечение. Один, два…

Конуэй прикусил губу.

— Ага! — возликовал Смит. — Ты у нас на крючке! Посмотри на себя в зеркало!

Конуэй повернулся к висевшему на стене зеркалу. Оттуда на него смотрел незнакомый человек с потным раскрасневшимся лицом и горящими глазами.

— Ты видишь?! Румяные щеки, пот, плотно сжатые губы, безумный блеск в глазах!

Конуэй вздохнул.

— Так да или нет? — прокричал Смит. — Последний раз спрашиваю! Или вешай трубку, или гореть твоей постели в огненной лаве Кракатау! Телись!

— Так ты говоришь, сразу несколько десятков человек?

— Несколько тысяч! И с каждым днем их становится больше. И чем больше их становится, тем быстрее растет их число. Почему бы не пустить все эти тонущие лодчонки с деньгами поплавать в одной и той же воде? Бессонные орды изголодавшихся, толпы израненных, масса безымянных любителей клубнички. Ты никогда не узнаешь того, с кем именно ты говорил. Вот эта леди, эта женщина, эта девица, повизгивающая от восторга, может быть, это твоя школьная учительница, высохшая старая дева? Или твоя унылая тетушка, оседлавшая телефон, пока ее муж спит? А это — не твой ли это любящий папочка, любящий, однако, Ночную Семью сильнее? Ночная Семья! Все ночи, каждую ночь вопящая и хрипящая, с сопением и кашлем раскачивающая матрасы, выдыхаясь к рассвету. Прислушайся! Десять тысяч душевных ссадин, фрейдистских комплексов, пожираемых случайными — здравствуй-до свиданья — пантерами, оцелотами, львами. Убей, убей меня своей любовью, кричат они, ну пожалуйста, спасибо! Ты еще здесь?

— Да, — пробормотал Конуэй. — Эти люди когда-нибудь встречаются друг с другом?

— Разве что случайно.

— И где же?

— Кошка бродит во дворе — посиди-ка, мышь, в норе, понимаешь? Они не хотят встречаться! Подобный накал страсти могут выдержать разве что телефонные провода! Прислушайся получше.

Безумный хор исступленных голосов. «Да, да. Еще! О да, да!»

— Любишь яблочки? — не унимался Смит. Прямо из рая. Торговая фирма «Змей и компания». Ночная такса. Виртуальный рай, как ты сам понимаешь, стоит недешево.

— Постой! — оборвал его Конуэй.

— Остановиться? Подольше растянуть удовольствие для твоего ненасытного паха? Или ты хочешь не спеша приползти на карачках и со слезами поблагодарить своего грешного друга?

— Я хочу убить тебя.

— Я увернусь быстрее, чем ты выстрелишь. Возвращайся на линию. Оставайся под крылышком Ночной Семьи. Чао!

Щелчок. Смит отключился. Ворвался ураган лихорадочных голосов, сжигавших его мозг. Тяжелое дыхание. Он огляделся. Огонь его горящих щек освещал стены.

Брошенная на пол трубка вещала задыхающимся шепотом что-то, невыразимое словами, пока Конуэй пошатываясь двигался к постели.

Едва Конуэй лег на кровать и прикрыл глаза, он услышал, как вдалеке звякнула металлическая крышка дренажного люка: подняли и вновь опустили.

Он поднял голову с подушки и посмотрел в соседнюю комнату. Норма стояла, прижав к уху телефонную трубку, крепко зажмурив глаза, как от боли, затаив дыхание и покачиваясь, и слушала, слушала… Он хотел было позвать ее, но в этот момент она схватила телефонный шнур и, так и не открывая глаз, вырвала его вместе с шептунами из розетки. Двигаясь как сомнамбула, она направилась к двери ванной. Конуэй услышал, как Норма высыпала всю упаковку аспирина в унитаз и трижды спустила воду. Потом подошла к постели и, немного постояв, забралась под одеяло.

Прошло еще несколько минут. Она легонько коснулась его локтя и прошептала. Прошептала!

— Ты не спишь?

Он молча кивнул головой в темноте.

— Обними меня!» Рассказы автора

0

Дом на закате —Рэй Брэдбери —читает Павел Беседин

0

По колено в воде, с выброшенным волной обломком доски в руках. Том прислушался.

Вечерело, из дома, что стоял на берегу, у проезжей дороги, не доносилось ни звука. Там уже не стучат ящики и дверцы шкафов, не щелкают замки чемоданов, не разбиваются в спешке вазы: напоследок захлопнулась дверь — и все стихло.

Чико тряс проволочным ситом, просеивая белый песок, на сетке оставался урожай потерянных монет. Он помолчал еще минуту, потом, не глядя на Тома, сказал:

— Туда ей и дорога.

Вот так каждый год. Неделю или, может быть, месяц из окон их дома льется музыка, на перилах веранды расцветает в горшках герань. Двери и крыльцо блестят свежей краской. На бельевой веревке полощутся на ветру то нелепые пестрые штаны, то модное узкое платье, то мексиканское платье ручной работы — словно белопенные волны плещут за домом. В доме на стенах картинки «под Матисса» сменяются подделками под итальянский Ренессанс. Иногда, поднимая глаза, видишь — женщина сушит волосы, будто ветер развевает ярко-желтый флаг. А иногда флаг черный или медно-красный. Женщина четко вырисовывается на фоне неба, иногда она высокая, иногда маленькая. Но никогда не бывает двух женщин сразу, всегда только одна. А потом настает такой день, как сегодня…

Том опустил обломок на все растущую груду плавника неподалеку от того места, где Чико просеивал миллионы следов, оставленных ногами людей, которые здесь отдыхали и развлекались и давно уже убрались восвояси.

— Чико… Что мы тут делаем?

— Живем как миллионеры, парень.

— Что-то я не чувствую себя миллионером, Чико.

— А ты старайся, парень.

И Тому представилось, как будет выглядеть их дом через месяц: из цветочных горшков летит пыль, на стенах следы снятых картинок, на полу ковром — песок. От ветра комнаты смутно гудят, точно раковины. И ночь за ночью, всю ночь напролет, каждый у себя в комнате, они с Чико будут слушать, как набегает на бесконечный берег косая волна и уходит все дальше, дальше, не оставляя следа.

Том чуть заметно кивнул. Раз в год он и сам приводил сюда славную девушку, он знал: наконец-то он нашел ее, настоящую, и совсем скоро они поженятся. Но его девушки всегда ускользали неслышно еще до зари — каждая чувствовала, что ее приняли не за ту и ей не под силу играть эту роль. А приятельницы Чико уходили с шумом и громом, поднимали вихрь и смерч, перетряхивали на пути все до последней пылинки, точно пылесосы, выдирали жемчужинку из последней ракушки, утаскивали все, что только могли, совсем как зубастые собачонки, которых иногда, для забавы, ласкал и дразнил Чико.

— Уже четыре женщины за этот год.

— Ладно, судья, — Чико ухмыльнулся. — Матч окончен, проводи меня в душ.

— Чико… — Том прикусил нижнюю губу, договорил не сразу:

— Я вот все думаю. Может, нам разделиться?

Чико молча смотрел на него.

— Понимаешь, — заторопился Том, — может, нам врозь больше повезет.

— Ах, черт меня побери, — медленно произнес Чико и крепко стиснул ручищами сито. — Послушай, парень, ты что, забыл, как обстоит дело? Мы тут доживем до двухтысячного года. Мы с тобой два старых безмозглых болвана, которым только и осталось греться на солнышке. Надеяться нам не на что, ждать нечего — поздно, Том. Вбей себе это в башку и не болтай зря.

Том проглотил комок, застрявший в горле, и в упор посмотрел на Чико.

— Я, пожалуй, на той неделе уйду…

— Заткнись! Заткнись и знай работай.

Чико яростно тряхнул ситом, в котором набралось сорок три цента мелочью по полпенни, пенни и даже десятицентовики. Невидящими глазами он уставился на свою добычу, монетки поблескивали на проволочной сетке, точно шарики китайского бильярда.

Том замер недвижно, затаил дыхание.

Казалось, оба чего-то ждали.

И вот оно случилось.

— А-а-а…

Издали донесся крик.

Оба медленно обернулись.

Отчаянно крича и размахивая руками, к ним бежал по берегу мальчик. И в голосе его было что-то такое, от чего Тома пробрала дрожь. Он обхватил себя руками за плечи и ждал.

— Там… там…

Мальчик подбежал, задыхаясь, ткнул рукой назад вдоль берега.

— …женщина… у Северной скалы… чудная какая-то!

— Женщина?! — воскликнул Чико и захохотал. — Нет уж, хватит!

— А чем она чудная? — спросил Том.

— Не знаю! — Глаза у мальчишки были совсем круглые от страха. — Вы подите поглядите! Страсть какая чудная!

— Утопленница, что ли?

— Может, и так. Выплыла и лежит на берегу, вы сами поглядите… чудно… — Мальчишка умолк. Опять обернулся в ту сторону, откуда прибежал. — У нее рыбий хвост.

Чико засмеялся:

— Мы пока еще трезвые.

— Я не вру! Честное слово! — мальчик нетерпеливо переступал с ноги на ногу. — Ох, пожалуйста, скорей!

Он бросился было бежать, но почувствовал, что они за ним не идут, и в отчаянии обернулся.

Неожиданно для себя Том выговорил непослушными губами:

— Навряд ли мальчишка бежал в такую даль, только чтоб нас разыграть.

— Бывает, и не из-за таких пустяков бегают, — возразил Чико.

— Ладно, сынок, иду, — сказал Том.

— Спасибо. Ой, спасибо, мистер!

И мальчик побежал дальше. Пройдя шагов тридцать, Том оглянулся. Чико, щурясь, смотрел ему вслед, потом пожал плечами, устало отряхнул руки от песка и поплелся за ним.

Они шли на север по песчаному берегу, в предвечернем свете видны были морщинки, прорезавшиеся на загорелых лицах вокруг блеклых, выцветших на солнце глаз; оба казались моложе своих лет, в коротко остриженных волосах седина незаметна. Дул свежий ветер, волны океана с протяжным гулом бились о берег.

— А вдруг это правда? — сказал Том. — Вдруг мы придем к Северной скале, а там волной и впрямь что-то такое вынесло?

Но Чико еще не успел ответить, а Том был уже далеко, мысли его унеслись к иным берегам, где полным-полно гигантских крабов, где на каждом шагу — луна-рыба и морские звезды, бурые водоросли и редкостные камни. Не раз ему случалось толковать про то, сколько удивительных тварей живет в море, и теперь, в мерном дыхании прибоя, ему слышались их имена. Аргонавты, нашептывали волны, треска, сайда, сарган, устрица, линь, морской слон, нашептывали они, лосось и камбала, белуга, белый кит и касатка, и морская собака… удивительные у них имена, и всегда стараешься представить себе, какие же они все с виду. Быть может, никогда в жизни не удастся подсмотреть, как пасутся они на соленых лугах, куда не смеешь ступить с безопасной твердой земли, а все равно они там, и эти имена, и еще тысячи других вызывают перед глазами удивительные образы. Смотришь — и хочется стать птицей и фрегатом с могучими крыльями, что улетает за тридевять земель и возвращается через годы, повидав все моря и океаны.

— Ой, скорее! — мальчишка опять подбежал к Тому, заглянул в лицо. — Вдруг она уплывет!

— Не трепыхайся, малец, поспокойнее, — посоветовал Чико.

Они обогнули Северную скалу. За нею стоял еще один мальчик и неотрывно глядел на песок.

Быть может, краешком глаза Том увидел на песке такое, на что не решился посмотреть прямо, и он уставился на этого второго мальчишку. Мальчик был бледен и, казалось, не дышал. Изредка он словно спохватывался, переводил дух, и взгляд его на миг становился осмысленным, но потом опять упирался в то, что лежало на песке, и чем дольше он смотрел, тем растерянней, ошеломленней становилось его лицо и опять стекленели глаза. Волна плеснула ему на ноги, намочила теннисные туфли, а он не шевельнулся, даже и не заметил.

Том перевел взгляд с лица мальчика на песок. И тотчас у него самого лицо стало такое же, как у этого мальчика. Руки, повисшие вдоль тела, напряглись, сжались кулаки, губы дрогнули и приоткрылись, и светлые глаза словно еще больше выцвели от того, что увидели и пытались вобрать.

Солнце стояло совсем низко, еще десять минут — и оно скроется за гладью океана.

— Накатила большая волна и ушла, а она тут осталась, — сказал первый мальчик.

На песке лежала женщина.

Ее волосы, длинные-длинные, протянулись по песку, точно струны огромной арфы. Вода перебирала их пряди, поднимала и опускала, и каждый раз они ложились по-иному, чертили иной узор на песке. Длиною они были футов пять, даже шесть, они разметались на твердом сыром песке, и были они зеленые-зеленые. Лицо ее…

Том и Чико наклонились и смотрели во все глаза. Лицо будто изваяно из белого песка, брызги волн мерцают на нем каплями летнего дождя на лепестках чайной розы. Лицо — как луна средь бела дня, бледная, неправдоподобная в синеве небес. Мраморно-белое, с чуть заметными синеватыми прожилками на висках. Сомкнутые веки чуть голубеют, как будто сквозь этот тончайший покров недвижно глядят зрачки и видят людей, что склонились над нею и смотрят, смотрят… Нежные пухлые губы, бледно-алые, как морская роза, плотно сомкнуты. Белую стройную шею, белую маленькую грудь, набегая, скрывает и вновь обнажает волна — набежит и отхлынет, набежит и отхлынет… Розовеют кончики грудей, белеет тело — белое-белое, ослепительное, точно легла на песок зеленовато-белая молния. Волна покачивает женщину, и кожа ее отсвечивает, словно жемчужина.

А ниже эта поразительная белизна переходит в бледную, нежную голубизну, а потом бледно-голубое переходит в бледно-зеленое, а потом в изумрудно-зеленое, в густую зелень мхов и лип, а еще ниже сверкают, искрятся темно-зеленый стеклярус и темно-зеленые цехины, и все это струится, переливается зыбкой игрой света и тени и заканчивается разметавшимся на песке кружевным веером из пены и алмазов. Меж двумя половинами этого создания нет границы, женщина-жемчужина, светящаяся белизной, вся из чистейшей воды и ясного неба, неуловимо переходит в существо, рожденное скользить в пучинах и мчаться в буйных стремительных водах, что снова и снова взбегают на берег и каждый раз пытаются, отпрянув, увлечь ее за собой в родную глубь. Эта женщина принадлежит морю, она сама — море. Они — одно, их не разделяет и не соединяет никакой рубец или морщинка, ни единый стежок или шов; и кажется — а быть может, не только кажется, — что кровь, которая струится в жилах этого создания, опять и опять переливается в холодные воды океана и смешивается с ними.

— Я хотел звать на помощь, — первый мальчик говорит чуть слышно. — А Прыгун сказал, она мертвая, ей все равно не поможешь. Неужто померла?

— А она и не была живая, — вдруг сказал Чико, и все посмотрели на него. — Ну да, — продолжал он. — Просто ее сделали для кино. Натянули резину на проволочный каркас, да и все. Это кукла, марионетка.

— Ой, нет! Она настоящая!

— Наверно, и фабричная марка где-нибудь есть, — сказал Чико. — Сейчас поглядим.

— Не надо! — охнул первый мальчик.

— Фу, черт…

Чико хотел перевернуть тело, но, едва коснувшись его, замер. Опустился на колени, и лицо у него стало какое-то странное.

— Ты что? — спросил Том.

Чико поднес свою руку к глазам и недоуменно уставился на нее.

— Стало быть, я ошибся… — ему словно не хватало голоса. Том взял руку женщины повыше кисти.

— Пульс бьется.

— Это ты свое сердце слышишь.

— Ну, не знаю… а может… может быть…

На песке лежала женщина, и выше пояса вся она была как пронизанный луною жемчуг и пена прилива, а ниже пояса блестели, и вздрагивали под дыханием ветра и волн, и наплывали друг на друга черные с прозеленью старинные монеты.

— Это какой-то фокус! — неожиданно выкрикнул Чико.

— Нет-нет! — так же неожиданно Том засмеялся. — Никакой не фокус! Вот здорово-то! С малых лет мне не было так хорошо!

Они медленно обошли вокруг женщины. Волна коснулась белой руки, и пальцы едва заметно дрогнули, будто поманили. Будто она звала и просила: пусть придет еще волна, и еще, и еще… пусть поднимет пальцы, ладонь, руку до локтя, до плеча, а там и голову, и все тело, пусть унесет ее всю назад, в морскую глубь.

— Том… — начал Чико и запнулся, потом договорил: — Ты бы сходил, поймал грузовик.

Том не двинулся с места.

— Слыхал, что я говорю?

— Да, но…

— Чего там «но»? Мы эту штуку продадим куда-нибудь, уж не знаю… в университет, или в аквариум на Тюленьем берегу, или… черт возьми, да почему бы нам самим ее не показывать? Слушай… — он потряс Тома за плечо. — Езжай на пристань. Купи триста фунтов битого льда. Ведь если что выловишь из воды, всегда надо хранить во льду, верно?

— Не знаю, не думал про это.

— Так вот, подумай. Да пошевеливайся!

— Не знаю, Чико.

— Чего тут не знать? Она настоящая, верно? — Чико обернулся к мальчикам. — Вы ж сами говорите, что она настоящая, верно? Так какого беса мы все ждем?

— Чико, — сказал Том, — ты уж лучше ступай за льдом сам.

— Надо ж кому-то остаться и приглядеть, чтоб ее отсюда не смыло!

— Чико, — сказал Том. — Уж не знаю, как тебе объяснить. Неохота мне добывать этот твой лед.

— Ладно, сам поеду. А вы, ребята, подгребите побольше песка, чтоб волны до нее не доставали. Я вам за это дам по пять монет на брата. Ну, поживей!

Смуглые лица мальчиков стали красновато-бронзовыми от лучей солнца, которое краешком уже коснулось горизонта. И глаза их, устремленные на Чико, тоже были цвета бронзы.

— Чтоб мне провалиться! — сказал Чико. — Эта находка получше серой амбры. — Он взбежал на ближнюю дюну, крикнул оттуда:

— А ну, давайте работайте! — и исчез из виду.

А Том и оба мальчика остались у Северной скалы рядом с женщиной, одиноко лежащей на берегу, и солнце на западе уже на четверть скрылось за горизонтом. Песок и женщина стали как розовое золото.

— Махонькая черточка — и все, — прошептал второй мальчик. Ногтем он тихонько провел у себя по шее. И кивнул на женщину. Том опять наклонился и увидел под твердым маленьким подбородком справа и слева чуть заметные тонкие линии — здесь были раньше, может быть давно, жабры; сейчас они плотно закрылись, и их едва можно было различить.

Он всмотрелся в ее лицо, длинные пряди волос лежали на песке, словно лира.

— Красивая, — сказал он.

Мальчики, сами того не замечая, согласно кивнули.

Позади них с дюны шумно взлетела чайка. Мальчики ахнули, порывисто обернулись.

Тома пробирала дрожь. Он видел, что и мальчиков трясет. Где-то рявкнул автомобильный гудок. Все испуганно мигнули. Поглядели вверх, в сторону дороги.

Волна плеснула на тело, окружила его прозрачной водяной рамкой.

Том кивнул мальчикам, чтоб отошли в сторону.

Волна приподняла тело, сдвинула его на дюйм вверх по берегу, потом на два дюйма — вниз, к воде.

Набежала новая волна, сдвинула тело на два дюйма вверх, потом уходя, на шесть дюймов — вниз, к воде.

— Но ведь… — сказал первый мальчик.

Том покачал головой.

Третья волна снесла тело на два фута ближе к краю воды. Следующая сдвинула его еще на фут ниже, на мокрую гальку, а три нахлынувшие следом — еще на шесть футов.

Первый мальчик вскрикнул и кинулся к женщине. Том перехватил его на бегу, придержал за плечо. Лицо у мальчишки стало растерянное, испуганное и несчастное.

На минуту море притихло, успокоилось. Том смотрел на женщину и думал — да, настоящая, та самая, моя… но… она мертва. А может, и не мертва, но если останется здесь — умрет.

— Нельзя ее упустить, — сказал первый мальчик. — Никак, ну никак нельзя!

Второй мальчик шагнул и стал между женщиной и морем.

— А если оставим ее у себя, что будем с ней делать? — спросил он, требовательно глядя на Тома.

Первый напряженно думал.

— Мы… мы… — запнулся, покачал головой. — Ах ты, черт!

Второй шагнул в сторону, освобождая женщине путь к морю. Нахлынула огромная волна. А потом она схлынула, и остался один только песок, и на нем — ничего. Белизна, черные алмазы, струны большой арфы — все исчезло.

Они стояли у самой воды — взрослый и двое мальчишек — и смотрели вдаль… а потом позади, на дюнах, взревел грузовик. Солнце зашло.

Послышались тяжелые торопливые шаги по песку и громкий сердитый крик.

В грузовичке на широких колесах они долго ехали по темнеющему берегу и молчали. Мальчики сидели в кузове на мешках с битым льдом. Потом Чико стал ругаться, он ругался вполголоса, без устали, поминутно сплевывая за окошко.

— Триста фунтов льда. Триста фунтов!! Куда я теперь его дену? И промок насквозь, хоть выжми. Я-то сразу нырнул, плавал, искал ее, а ты и с места не двинулся. Болван, разиня! Вечно все испортит! Вечно одно и то же! Пальцем не шевельнет, стоит столбом, хоть бы сделал что-нибудь, так нет же, только глазами хлопает!

— Ну, а ты что делал, скажи на милость? — устало сказал Том, не поворачивая головы. — Ты-то тоже верен себе, вечно та же история. На себя поглядел бы.

Они высадили мальчиков возле их лачуги на берегу. Младший сказал так тихо, что еле можно было расслышать сквозь шум ветра:

— Надо же, никто и не поверит…

Они поехали берегом дальше, остановили машину. Чико минуты три сидел, не шевелясь, потом кулаки его, стиснутые на коленях, разжались, и он фыркнул:

— Черт подери. Пожалуй, так оно к лучшему. — Он глубоко вздохнул. — Я сейчас подумал. Забавная штука. Годиков эдак через тридцать среди ночи вдруг зазвонит у нас телефон. Вот эти самые парнишки, только они уже выросли, выпивают где-нибудь там в баре, и вот один звонит нам по междугородному. Среди ночи звонит, понадобилось им задать один вопрос. Это, мол, все правда, верно ведь? Это, мол, на самом деле было, верно? Случилось с нами со всеми такое когда-то там, в девятьсот пятьдесят восьмом? А мы с тобой сидим на краю постели, ночь ведь, и отвечаем: верно, ребятки, все чистая правда, было с нами такое дело в пятьдесят восьмом году. И они скажут — вот спасибо! А мы им: не стоит благодарности, всегда к вашим услугам. И мы все распрощаемся. А еще годика через три, глядишь, парнишки опять позвонят.

Вдвоем они сидели в темноте на ступенях крыльца.

— Том.

— Что?

Чико договорил не сразу:

— Том… на той неделе ты не уедешь.

Том задумался, сжимая в пальцах давно погасшую сигарету. И понял, никуда он теперь отсюда не уйдет. Нет, и завтра, и послезавтра, и каждый день, каждый день он будет спускаться к воде, и кидаться в темные провалы под высокие, изогнутые гребни волн, и плавать среди зеленых кружев и слепящих белых огней. Завтра, послезавтра, всегда.

— Верно, Чико. Я остаюсь.

И вот на берег, что протянулся на тысячу миль к северу и на тысячу миль к югу, надвигается нескончаемая извилистая вереница серебряных зеркал. Ни единого дома не отражают они, ни единого дерева, ни дороги, ни машины, ни хотя бы человека. В них отражается лишь безмолвная, невозмутимая луна, и тотчас они разбиваются, разлетаются мириадами осколков и покрывают весь берег зыбкой тускнеющей пеленой. Ненадолго море темнеет, готовясь выдвинуть новую вереницу зеркал на диво этим двоим, а они все сидят на песке и смотрят, смотрят не мигая и ждут.
Произведения Рэй Брэдбери

0

Шляпа волшебника — Туве Янссон — читает Павел Беседин

0

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава Последняя

    Первый снег пал на Муми-дол хмурым утром. Он подкрался, густой и безмолвный, и за несколько часов выбелил всю долину.
    Муми-тролль стоял на крыльце, смотрел, как зима пеленает землю в свой белый саван, и думал спокойно: «Вечером мы погрузимся в спячку». Ведь все муми-тролли делают так в ноябре (и, по правде сказать, это очень разумно, если кто не любит холода и темноты). Он закрыл дверь, неслышным шагом подошел к маме и сказал:

    — Идет снег.
    — Знаю, — ответила мама. — Я уже приготовила для вас самые теплые одеяла. Можешь лечь наверху в западной комнате вместе со Сниффом.

    — Снифф ужасно храпит, — сказал Муми-тролль. — Можно я лягу вместе со Снусмумриком?

    — Как хочешь, — отвечала Муми-мама. — Тогда устроим Сниффа в восточной.

    Муми-семейство, все его друзья и знакомые готовились к долгой зимней спячке серьезно и обстоятельно.

    Муми-мама накрыла стол на веранде, но в чашке у каждого были лишь хвойные иголки. (Совершенно необходимо, чтобы желудок был набит хвойными иголками, если предстоит проспать целых три месяца подряд.) После обеда (а он казался уж совсем безвкусным) все чуть серьезнее обычного пожелали друг другу доброй ночи, и Муми-мама велела всем вычистить зубы. А Муми-папа обошел весь дом, закрыл все двери и ставни и обернул люстру сеткой от комаров, чтобы не запылилась. Потом каждый залез в свою кровать, устроил в ней ямку поуютнее, укрылся с головой одеялом и стал думать о чем-нибудь приятном. И только Муми-тролль со вздохом сказал:

    — Какую уйму времени мы теряем зря!

    — Ничуть! — отозвался Снусмумрик. — Нам снятся сны. А когда мы проснемся, уже будет весна…

    — Мм… — пробормотал Муми-тролль, уже погружаясь в сумрачный мир сновидений.

    А на дворе сыпал снег, мелко, но густо. Он уже завалил крыльцо и грузными шапками свешивался с крыши, с наличников окон. Весь Муми-дом скоро должен был превратиться в сплошной пухлый сугроб. Одни за другими переставали тикать часы — пришла зима.

    ГЛАВА ПЕРВАЯ,

    в которой рассказывается о том, как Муми-тролль, Снусмумрик и Снифф нашли шляпу Волшебника, как неизвестно откуда появились пять маленьких тучек, а Хемуль обзавелся новым хобби
    Как-то весенним утром, часа в четыре, над Муми-долом пролетела первая кукушка. Она уселась на синюю крышу Муми-дома и прокуковала восемь раз — с легкой хрипотцой, понятно, потому что весна была еще в самом начале.

    Ну а потом кукушка полетела дальше на восток. Муми-тролль проснулся и долго лежал, уставясь в потолок и соображая, где он. Он проспал сто ночей и сто дней подряд, он был еще овеян сновидениями и не хотел расставаться со сном.

    Но, перевернувшись с боку на бок, чтобы найти новое удобное положение, он увидел такое, что сон с него как рукой сняло. Кровать Снусмумрика была пуста.

    Муми-тролль так и подскочил в постели.

    Ну конечно! Шляпы Снусмумрика тоже нигде не видать.

    — Это надо же! — сказал Муми-тролль.

    Он подошел к раскрытому окну и выглянул во двор. Ага, Снусмумрик воспользовался веревочной лестницей. Муми-тролль перебрался через подоконник и, осторожно переступая коротенькими ножками, спустился по лестнице вниз.

    На сырой земле отчетливо виднелись отпечатки ног Снусмумрика. Они были запутанные, словно куриный след, и не было никакой возможности определить, куда он направился. Местами следы делали длинные прыжки и перекрещивались между собой. «Это он от радости, — размышлял про себя Муми-тролль. — А вот тут он перекувырнулся, уж это точно».

    Муми-тролль поднял голову и прислушался. Где-то далеко-далеко Снусмумрик играл на губной гармошке, играл свою самую веселую песенку: «Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты».

    Муми-тролль побежал прямо на музыку и внизу у реки увидел Снусмумрика. Тот сидел на перилах моста, нахлобучив на лоб свою старую шляпу, и болтал над водой ногами.

    — Привет, — сказал Муми-тролль, усаживаясь с ним рядом.

    — Привет, привет, — отозвался Снусмумрик, не отнимая от губ гармошки.

    Солнце только что поднялось над верхушками деревьев и светило им прямо в лицо. А они жмурились от его лучей, болтали ногами над бегущей сверкающей водой, и на сердце у них было привольно и беззаботно.

    По этой реке они не раз отправлялись в большой мир навстречу необыкновенным приключениям и в каждом путешествии обзаводились новыми друзьями и приводили их к себе домой, в Муми-дол. Муми-папа и Муми-мама принимали всех незнакомцев с невозмутимым спокойствием — лишь ставили новые кровати да расширяли обеденный стол. Так вот и выходило, что в доме всегда было полно народу и каждый занимался чем хотел, нисколько не заботясь о завтрашнем дне. Ну и, разумеется, время от времени в доме случались потрясающие, прямо-таки ужасные вещи, но зато уж на скуку никто пожаловаться не мог. (А ведь это как-никак делает честь любому дому.)

    Доиграв последнюю строчку своей весенней песенки, Снусмумрик сунул гармошку в карман и спросил:

    — Снифф проснулся?

    — Вряд ли, — ответил Муми-тролль. — Он всегда просыпается на неделю позже других.

    — Тогда нужно его разбудить, — решительно сказал Снусмумрик и спрыгнул с перил. — В такой славный денек непременно надо придумать что-нибудь совсем необыкновенное.

    Муми-тролль стал под окошком восточной мансарды и, сунув в рот лапы, дал сигнал по одним им понятной тайной системе: три простых свистка и один долгий. (Это означало: есть дело.) Слышно было, что Снифф перестал храпеть, но не шелохнулся.

    — А ну-ка еще раз! — сказал Снусмумрик, и они повторили сигнал с удвоенной силой.

    Окошко с треском распахнулось.

    — Я сплю! — сердито крикнул Снифф.

    — Давай к нам, да не сердись, — сказал Снусмумрик. — Мы задумали что-то совсем необыкновенное.

    Снифф навострил помятые со сна уши и спустился вниз по веревочной лестнице. (Пожалуй, нелишне упомянуть, что в Муми-доме веревочные лестницы были под каждым окном: ведь выходить каждый раз через крыльцо — такая морока!)

    День и вправду обещал быть чудесным. Повсюду было полно еще не совсем проснувшейся от долгой зимней спячки ползучей мелюзги, она шныряла во все стороны и заново знакомилась друг с другом. Одни проветривали платье и чистили щеткой усы, другие строили себе дома, третьи на все лады готовились к встрече весны. Муми-тролль, Снусмумрик и Снифф то и дело останавливались посмотреть, как строится дом, или послушать какую-нибудь ссору. (Это часто случается в первые дни весны, потому что когда выходишь из спячки, с утра нередко бываешь в дурном настроении.) На ветвях деревьев сидели древесные феи, расчесывая свои длинные волосы, а в снегу, островками, лепившимися с северной стороны стволов, прокладывали длинные ходы мыши и прочая мелюзга.

    — С новой весной! — сказал один пожилой уж. — Как зимовалось?

    — Спасибо, ничего, — ответил Муми-тролль. — А вам, братец, хорошо спалось?

    — Отлично, — ответил уж. — Кланяйтесь от меня папе и маме!

    Такие вот примерно разговоры вели они с многочисленными личностями, попадавшимися им по пути. Но чем выше в гору, тем безлюднее становилось вокруг, и под конец им лишь изредка встречались хлопотливые мыши-мамы, занятые весенней уборкой.

    — Ой, как неприятно! — сказал Муми-тролль, высоко подбирая лапы на тающем снегу. — Муми-тролли не любят, когда так много снегу. Это мне мама сказала. — Он чихнул.

    — Послушай-ка, Муми-тролль, — сказал Снусмумрик. — Есть идея. Что, если забраться на самую верхушку горы и сложить там пирамиду из камней? Пусть знают, что мы первые побывали на вершине.

    — Идет, — сказал Снифф и тотчас двинулся в путь, не желая никого пропускать впереди себя.

    На вершине разгуливал весенний ветер и на все четыре стороны распахивался голубой горизонт. На западе было море, на востоке река, петляя, уползала в глубь Пустынных гор, на севере как весенний ковер простирались дремучие леса, а на юге из трубы Муми-дома курился дымок — это Муми-мама варила к завтраку кофе. Но Снифф ничего этого не замечал. Потому что на вершине горы лежала шляпа, точнее говоря, черный цилиндр.

    — Кто-то уже побывал тут до нас! — сказал он.

    Муми-тролль поднял шляпу и стал ее рассматривать.

    — Шляпа что надо, — сказал он. — Может, будет тебе как раз впору, Мумрик?

    — Нет, нет, — ответил Снусмумрик (он очень любил свою старую зеленую шляпу). — Уж слишком новая!

    — А может, она понравится папе? — размышлял вслух Муми-тролль.

    — Захватим ее с собой, — сказал Снифф. — А теперь я хочу домой. Смерть как хочется кофе. А вам?

    — Еще бы! — с жаром отозвались Муми-тролль и Снусмумрик.

    Вот как получилось, что они нашли шляпу Волшебника и забрали ее с собой, не подозревая о том, что тем самым превратили Муми-дол в арену всяческого волшебства и удивительнейших событий.

    Когда Муми-тролль, Снусмумрик и Снифф вошли на веранду, все уже попили кофе и разбрелись кто куда. Один только Муми-папа остался дома читать газету.

    — Так, так, — сказал он. — Стало быть, и вы тоже проснулись. Удивительно пустая сегодня газета. Ручей прорвал запруду и уничтожил поселение муравьев. Жертв не было. А еще в четыре часа утра в долину прилетела первая весенняя кукушка и проследовала дальше на восток.

    — Посмотри-ка, что мы нашли, — гордо сказал Муми-тролль. — Мировецкий черный цилиндр, как раз для тебя.

    Муми-папа оглядел шляпу со всех сторон, а потом примерил перед зеркалом в гостиной. Шляпа была для него чуточку великовата и тяжела, но общее впечатление было весьма внушительное.

    — Мама! — позвал Муми-тролль. — Поди-ка взгляни на папу!

    Муми-мама открыла дверь да так и застыла на пороге от удивления.

    — Ну как, идет? — спросил Муми-папа.

    — Идет-то идет, — отвечала Муми-мама. — У тебя в ней очень мужественный вид. Вот разве что чуточку великовата.

    — А так не лучше будет? — спросил Муми-папа и сдвинул шляпу на затылок.
    — Мм… и так ничего, — сказала Муми-мама, — только, пожалуй, без шляпы ты выглядишь гораздо солиднее.

    Муми-папа оглядел себя в зеркале и спереди и сзади, оглядел с боков и со вздохом положил шляпу на комод.

    — Ты права, — сказал он. — Не шляпа красит человека, а человек шляпу.

    — Не то хорошо, что хорошо, а что к чему идет, — добродушно заметила Муми-мама. — Ешьте побольше яиц, дети, ведь вы прожили на хвойных иголках целую зиму!

    И она снова ушла на кухню.

    — Но ведь должна же она на что-нибудь пригодиться! — не унимался Снифф. — Такая прекрасная шляпа!

    — Используем ее вместо корзины для бумаг, — ответил Муми-папа и удалился наверх писать мемуары (большую книгу о своей бурной юности).

    Снусмумрик поставил шляпу на пол между комодом и кухонной дверью.

    — Ну вот, теперь у вас прибавилось обстановки, — сказал он, широко ухмыляясь: радость обладания вещами была ему совершенно чужда. Он вполне обходился старым платьем, которое носил с того момента, когда родился (где и как — неизвестно), и единственное, с чем он никогда не расставался, была губная гармошка.

    — Покончите с завтраком, пойдем проведаем снорков, — сказал Муми-тролль и, прежде чем выйти в сад, бросил яичную скорлупу в новую корзину для бумаг, потому что (иногда) он был очень аккуратный муми-тролль.

    Гостиная опустела. А в углу, между комодом и дверью на кухню, осталась шляпа Волшебника с яичной скорлупой. И тут сотворилось чудо: яичная скорлупа начала преображаться.

    Дело в том, что всякая вещь, если она достаточно долго пролежит в шляпе Волшебника, превращается в нечто совершенно иное — и никогда нельзя знать заранее, во что именно. Муми-папе ужасно повезло, что шляпа ему не подошла: побудь он в ней чуточку подольше — и только покровителю всех троллей и сниффов известно, какая участь его ожидала.

    Муми-папа заработал лишь легкую головную боль (которая прошла после обеда). Зато яичные скорлупки, оставшиеся в шляпе, мало-помалу начали менять свой вид. Они сохранили белый цвет, но все росли и росли в размерах и стали мягкими и пухлыми. Немного погодя они целиком заполнили шляпу, а потом из шляпы выпорхнули пять маленьких круглых тучек. Они выплыли на веранду, мягко спустились с крыльца и повисли в воздухе над самой землей. А в шляпе Волшебника стало пусто.

    — Это надо же! — сказал Муми-тролль.

    — Уж не пожар ли? — обеспокоенно спросил Снорк.

    Тучки неподвижно стояли перед ними и словно чего-то ждали.

    Фрекен Снорк тихонечко протянула лапу и потрогала тучку, которая была к ней поближе.

    — Совсем как вата! — удивленно сказала она.

    Тут все придвинулись ближе и стали ощупывать тучки.

    — Подушка, да и только, — сказал Снифф.

    Снусмумрик осторожно толкнул одну из тучек. Она проплыла немного в воздухе и снова застыла на месте.

    — Чьи они? — спросил Снифф. — Как они попали на веранду?

    Муми-тролль только покачал головой в ответ.

    — Таких чудес со мной еще не вытворялось, — сказал он. — Пожалуй, надо позвать маму.

    — Нет, нет! — возразила фрекен Снорк. — Исследуем их сами. — Она прижала тучку к земле и погладила ее лапами. — Какая мяконькая! — В следующее мгновение она уже сидела на тучке и с хихиканьем подскакивала на ней.

    — А я-то! А я-то! — завопил Снифф и мигом взобрался на другую тучку. — А ну давай!

    И только он крикнул: «А ну давай!» — как тучка поднялась над землей и описала небольшую изящную дугу.

    — О господи! — изумленно воскликнул Снифф. — Она движется!

    Тут уж и все остальные взобрались каждый на свою тучку и закричали: «А ну давай! Гоп!»

    Тучки, словно большие послушные кролики, парили над землей. Ими можно было управлять — это открытие сделал Снорк. Легкий нажим одной ногой — поворот. Обеими ногами — полный вперед. Чуть покачаешь тучку — и она набирает высоту.
    Все это было страшно занятно. Расхрабрившись, они взлетали до верхушек деревьев и даже на крышу Муми-дома. А Муми-тролль остановился на своей тучке перед окном Муми-папы и громко крикнул: «Кукареку!» (Ему просто не пришло в голову ничего более умного, в таком восторге он был.) Муми-папа выронил ручку и бросился к окну.

    — Клянусь моим хвостом! — вырвалось у него. — Клянусь моим хвостом!

    Больше он ничего не мог сказать.

    — Из этого выйдет мировая глава для твоих мемуаров, — сказал Муми-тролль и, подрулив к кухонному окну, позвал маму. Но Муми-мама спешно готовила мясо с картошкой и луком, и ей было некогда.

    — Что ты еще там придумал, золотко мое? — спросила она. — Смотри не упади!

    А внизу в саду Снорк и Снусмумрик изобрели новую игру. Они с разгона сталкивались друг с другом, и кто сваливался на землю, тот проигрывал.

    — Сейчас я тебе покажу! — кричал Снусмумрик, пришпоривая тучку. — А ну пошла!

    Но Снорк ловко вильнул в сторону и коварно напал на него снизу. Тучка Снусмумрика накренилась, и он воткнулся головой в цветочную клумбу, да так, что шляпа налезла ему на нос.

    — Третий раунд! — закричал Снифф — он был судьей и парил чуть повыше противников. — Счет два — один! По местам! Готовы? Начали!

    — Прокатимся немножечко вместе? — предложил Муми-тролль фрекен Снорк.

    — С удовольствием, — ответила она и подрулила к нему. — А куда?

    — Давай разыщем Хемуля. То-то он удивится!

    Они облетели все излюбленные места Хемуля, но его нигде не было.

    — Обычно он никогда не уходит из дому надолго, — сказала фрекен Снорк. — В последний раз, когда я его видела, он разбирал свои почтовые марки.

    — Так ведь это было полгода назад, — заметил Муми-тролль.

    — Ой, верно! — отозвалась фрекен Снорк. — Ведь мы же проспали всю зиму.

    — И сладко тебе спалось? — спросил Муми-тролль.

    Фрекен Снорк с изяществом перепорхнула через верхушку дерева и, немного подумав, ответила:

    — Мне снился страшный сон. Какой-то противный дядька в черном цилиндре глядел на меня и усмехался.

    — Странно, — сказал Муми-тролль. — И мне то же самое снилось. А что, он был в белых перчатках?

    — Вот-вот, — кивнула фрекен Снорк.

    Они плавно парили между деревьями, думая о своем сне, и вдруг увидели Хемуля. Он брел по лесу, заложив руки за спину и уставившись носом в землю. Муми-тролль и фрекен Снорк спланировали вниз, пристроились у него по бокам и разом крикнули:

    — С добрым утром!

    — Ой! — вскрикнул Хемуль. — Ну и испугался же я! Разве вы не знаете, что мне нельзя устраивать такие сюрпризы? У меня сердце в пятки уходит.

    — Ах, прости, — сказала фрекен Снорк. — А ты видишь, на чем мы едем?

    — Диковина, ничего не скажешь, — ответил Хемуль. — Ну да уж мне не в новинку, что у вас что ни шаг — то диковина. А я вот захандрил.

    — С чего бы это? — сочувственно спросила фрекен Снорк. — Хандрить в такой славный денек!

    Хемуль покачал головой.

    — Не поймете вы меня.

    — Как-нибудь постараемся, — сказал Муми-тролль. — Опять потерял какую-нибудь опечатку?

    — Как раз нет, — мрачно ответил Хемуль. — У меня все цело. Все до единой марки. Моя коллекция совершенна.

    — Ну так что же тогда? — подбодрила его фрекен Снорк.

    — Я знал, что вы меня не поймете.

    Муми-тролль и фрекен Снорк озабоченно переглянулись. Они поотстали от Хемуля из уважения к его горю и держались теперь позади. А Хемуль продолжал брести дальше. Они терпеливо выжидали, когда он поведает им свою печаль.

    И вот немного погодя Хемуль воскликнул:

    — Нет! Это бессмысленно…

    А еще немного погодя сказал:

    — К чему все, все? Можете использовать мою коллекцию вместо туалетной бумаги!

    — Да что с тобой, Хемуль! — взволнованно воскликнула фрекен Снорк. — Ты прямо-таки кощунствуешь. У тебя самая лучшая коллекция марок на свете!

    — В том-то и дело! — в отчаянии сказал Хемуль. — Она закончена! На свете нет ни одной марки, ни одной опечатки, которой бы у меня не было. Ни одной, ни одинешенькой. Чем же мне теперь заняться?

    — Я, кажется, начинаю понимать, — медленно произнес Муми-тролль. — Ты перестал быть коллекционером, теперь ты всего-навсего обладатель, а это вовсе не так интересно.

    — Да, — с убитым видом подтвердил Хемуль, — вовсе не интересно.

    Он остановился и повернул к ним нахмуренное лицо.

    — Милый Хемуль, — сказала фрекен Снорк и тихонько похлопала его по руке. — Я вот что надумала. Не начать ли тебе собирать что-нибудь другое, совсем другое?

    — Это идея, — согласился Хемуль. Но морщины по-прежнему не сходили с его лба: он попросту не мог радоваться после такого серьезного огорчения.

    — Ну, скажем, бабочки? — предложил Муми-тролль.

    — Это исключено, — сказал Хемуль, и лицо его помрачнело еще больше. — Бабочек коллекционирует мой двоюродный брат. А я терпеть его не могу.

    — Ну а кинозвезды? — спросила фрекен Снорк.

    Хемуль лишь презрительно фыркнул.

    — Может быть, драгоценности? — с надеждой спросила фрекен Снорк. — Ведь драгоценностям никогда не будет конца!

    — Тьфу! — только и сказал Хемуль.

    — Ну больше я ничего не могу придумать, — молвила фрекен Снорк.

    — Ладно, что-нибудь мы тебе подберем, — утешил его Муми-тролль. — Уж мама-то наверняка сумеет. Да, кстати, ты не видал Ондатра?

    — Он еще спит, — грустно ответил Хемуль. — Он считает, что незачем вставать так рано, и, в сущности, он прав.

    И Хемуль в одиночестве побрел дальше по лесу.

    А Муми-тролль и фрекен Снорк поднялись над верхушками деревьев и, плавно покачиваясь, поплыли в солнечном блеске. При этом они не переставая думали о том, что бы предложить Хемулю для коллекционирования.

    — Может быть, раковины? — сказала фрекен Снорк.

    — Или пуговицы от штанов? — сказал Муми-тролль.

    Когда они вернулись домой обедать. Хемуль поджидал их на крыльце. Он весь так и сиял от радости.

    — Ну? — спросил Муми-тролль. — На чем же ты остановился?

    — Растения! — воскликнул Хемуль. — Займусь ботаникой. Это меня Снорк надоумил. Соберу самый замечательный гербарий на свете!

    И он развернул полы юбки[1] и показал свою первую добычу. Это был тоненький стебелек гусиного лука, облепленный комьями земли и листьями.

    — Gagea lutea, — гордо сказал Хемуль. — Номер первый в коллекции. Безупречный экземпляр.

    Он вошел в дом и вывалил содержимое юбки на обеденный стол.

    — Ступай-ка в уголок, — сказала Муми-мама. — Здесь будет стоять суп. Ну как, все в сборе? Ондатр еще спит?

    — Без задних ног, — высказался Снифф.

    — Веселый был сегодня денек? — спросила Муми-мама, наполняя тарелки.

    — Ужасно веселый! — хором ответило все Муми-семейство.

    Когда наутро Муми-тролль пошел выпустить тучки из дровяного сарая, их там не оказалось. И никому в голову не пришло, что они имеют какое-либо отношение к пяти яичным скорлупкам, которые как ни в чем не бывало снова лежали в шляпе Волшебника.

    ГЛАВА ВТОРАЯ,

    в которой рассказывается о том, как Муми-тролль превратился в страшилище и в конце концов отомстил муравьиному льву, а также о таинственном ночном похождении Муми-тролля и Снусмумрика
    Как-то тихим теплым днем, когда над долиной шел летний дождь, обитатели Муми-дома решили сыграть в прятки.

    Снифф отошел в угол, закрыл лапами лицо и стал громко считать до десяти. Затем повернулся и начал искать, сперва в обычных потайных местечках, а потом в необычных.

    Муми-тролль спрятался под столом на веранде, но на душе у него было неспокойно: слишком уж неподходящее место он выбрал, это факт. Снифф непременно приподымет скатерть, и тогда он пропал. Муми-тролль отчаянно шарил глазами вокруг, и тут его взгляд упал на цилиндр, который кто-то задвинул в угол веранды.

    Лучше и не придумаешь! Снифф ни за что не догадается искать его под шляпой. Муми-тролль быстро и бесшумно прополз в угол и натянул на себя шляпу. Она доходила ему лишь до живота, но это ничего. Он присядет, подберет хвост и станет совсем невидим.

    Муми-тролль знай себе похихикивал, слыша, как Снифф одного за другим отыскивает участников игры. Хемуль, похоже, опять спрятался под диван, на лучшее у него просто не хватает воображения. Ну а вот теперь все гурьбой бегают по дому и ищут его, Муми-тролля.

    Он все ждал и ждал, и лишь когда его взяло опасение, что им надоест искать, вылез из шляпы, просунул голову в дверь и сказал:

    — Я тута!

    Снифф посмотрел на него каким-то странно долгим взглядом, потом с поразительным дружелюбием ответил:

    — Я сам тута.

    — Это кто такой? — прошептала фрекен Снорк.

    Остальные лишь покачали головами и продолжали пристально рассматривать Муми-тролля.

    Бедняжка Муми-тролль! В шляпе Волшебника он превратился в очень странное на вид существо. Все, что было у него округлым, стало узким, все маленькое — большим. А самым поразительным было то, что только он один не видел, каким он стал.

    — Во как вы все удивились, — сказал Муми-тролль, делая неуверенный шаг вперед на длинных шатучих ногах. — Вам ни за что не догадаться, где я был!

    — А нам и дела нет, — сказал Снорк. — Ну а что мы удивились, так это верно, тут кто угодно удивится, такой у тебя мерзкий вид.

    — Чего вы на меня надулись? — жалобно спросил Муми-тролль. — А, понятно, вам слишком долго пришлось искать! Что же делать теперь?

    — По-моему, прежде всего ты должен представиться, — холодно заметила фрекен Снорк. — Ведь мы знать не знаем, кто ты такой.

    Муми-тролль уставился на нее в оба глаза, но тут у него мелькнула мысль, что это наверняка какая-то новая игра. Он весело рассмеялся и сказал:

    — Я король Калифорнии!

    — А я сестра Снорка, — сказала фрекен Снорк. — Вот это мой брат.

    — А меня зовут Снифф, — сказал Снифф.

    — А я — Снусмумрик, — сказал Снусмумрик.

    — Фу, какие вы нудные, — сказал Муми-тролль. — Не могли выдумать ничего оригинальнее. Пошли во двор, погода, кажется, проясняется.

    Он спустился с крыльца, и все последовали за ним, удивленные и полные недоверия.

    — Кто это? — спросил Хемуль, сидевший возле дома и считавший тычинки в подсолнухе.

    — Король Калифорнии, — нерешительно ответила фрекен Снорк.

    — Он что, будет жить с нами? — спросил Хемуль.

    — Это должен решить Муми-тролль, — сказал Снифф. — Ума не приложу, куда он запропастился.

    — Нет, порой ты и вправду бываешь занятный! — расхохотался Муми-тролль. — Подумать только — мы должны искать Муми-тролля!

    — А ты с ним знаком? — спросил Снусмумрик.

    — Ха-ха-ха! — закатывался Муми-тролль. — Нашел о чем спрашивать! Очень даже знаком, правда-правда!

    Казалось, еще немного — и он лопнет от восторга, так нравилась ему новая игра. Да к тому же он полагал, что великолепно выдерживает свою роль.

    — Когда же ты с ним познакомился? — спросила фрекен Снорк.

    — Мы родились одновременно, — отвечал Муми-тролль, не в силах сдержать рвущееся наружу веселье. — Это такой негодник! Его просто нельзя пускать в порядочный дом!

    — Не смей так говорить о Муми-тролле! — вскипела фрекен Снорк. — Он самый лучший тролль на свете, и мы все ужасно любим его!

    Муми-тролль не помнил себя от восторга.

    — В самом деле? — сказал он. — Ну а на мой взгляд, он сущий разбойник, да и только!

    Фрекен Снорк разревелась.

    — А ну вали отсюда, — грозно сказал Снорк. — Не то мы тебя так отдубасим, что своих не узнаешь!

    Муми-тролль опешил.

    — Ну, ну, — сказал он. — Ведь это всего-навсего игра. Я страшно рад, что вы так меня любите.

    — Никто тебя не любит! — пронзительно крикнул Снифф. — Бей его, ребята! Гнать отсюда гадкого короля, пусть знает, как наговаривать на нашего Муми-тролля!

    И все скопом набросились на бедняжку. Он был слишком ошеломлен, чтобы защищаться, а когда вошел в раж, было уже поздно: он лежал в самом низу галдящей кучи малы, во все стороны махавшей руками, лапами и хвостами.

    Тут на крыльцо вышла Муми-мама.

    — Что с вами, дети? — крикнула она. — Прекратить сию же минуту!

    — Даем взбучку королю Калифорнии! — всхлипнула фрекен Снорк. — Так ему и надо!

    Муми-тролль выбрался из кучи малы рассерженный и обессилевший.

    — Мама! — крикнул он. — Они первые начали! Трое против одного — это несправедливо!

    — Согласна, — серьезно ответила Муми-мама. — Но ты, несомненно, раздразнил их. Кстати сказать, кто ты такой, малыш?

    — Прекратите эту глупую игру! — крикнул Муми-тролль. — С вами совсем неинтересно играть! Я Муми-тролль, а вот моя мама. Слышите?

    — Никакой ты не Муми-тролль, — презрительно сказала фрекен Снорк. — У Муми-тролля такие славные маленькие ушки, а у тебя вон какие лопушищи!

    Муми-тролль в смятении схватился за голову и нащупал пару большущих, в складках ушей.

    — Но ведь я же Муми-тролль! — в отчаянии крикнул он. — Неужели вы мне не верите?

    — У Муми-тролля такой маленький, аккуратненький хвостик, а у тебя хвостище, как щетка для чистки ламп, — сказал Снорк.

    Увы, это было так! Муми-тролль убедился в этом, ощупав себя сзади дрожащими лапами.

    — У тебя глазищи словно тарелки, — сказал Снифф. — А у Муми-тролля такие маленькие приветливые глазки.

    — Совершенно верно, — подтвердил Снусмумрик.

    — Ты самозванец, — заключил Хемуль.

    — Неужели никто мне не верит? — воскликнул Муми-тролль. — Мамочка, погляди на меня, уж ты-то должна узнать свое Муми-дитя.

    Муми-мама поглядела в его испуганные глаза-тарелки, она глядела в них долго-долго и наконец сказала:

    — Да, это Муми-тролль.

    И не успела она это промолвить, как Муми-тролль начал преображаться. Его глаза, уши и хвост уменьшились, а нос и живот увеличились. И вот уже перед ними стоит Муми-тролль во всем своем великолепии, такой, каким был.

    — Иди же, я обниму тебя, — сказала Муми-мама. — Уж моего-то маленького Муми-сына я узнаю всегда, что бы ни случилось.

    Немного погодя в тот же день Муми-тролль и Снорк сидели в одном из своих потайных местечек — под кустом жасмина в круглом гроте из зеленой листвы, укрывавшей их со всех сторон.

    — Да, но ведь кто-то же тебя заколдовал, иначе быть не может, — сказал Снорк.

    Муми-тролль отрицательно покачал головой.

    — Я не видел ничего особенного, — ответил он. — Ничего такого не ел, не произносил никаких опасных слов.

    — А не попал ли ты, случаем, в заколдованный круг? — предположил Снорк.

    — Не знаю, — ответил Муми-тролль. — Я все время сидел под черной шляпой, которая у нас вместо корзины для бумаг.

    — В шляпе? Внутри? — переспросил Снорк, словно осененный догадкой.

    — Ну да.

    Они задумались и некоторое время сидели молча, потом разом воскликнули:

    — Все ясно, в ней-то и дело!

    И пристально посмотрели друг на друга.

    — Пошли! — сказал Снорк.

    Они поднялись на веранду и осторожно приблизились к шляпе.

    — Очень даже обыкновенная шляпа, — сказал Снорк. — Разумеется, если не принимать во внимание, что цилиндр, вообще-то говоря, шляпа очень даже необыкновенная.

    — Но как узнать, что это она все наделала? — спросил Муми-тролль. — Я в нее больше не полезу!

    — Может, заманим туда кого-нибудь? — предложил Снорк.

    — Но ведь это подло! — возразил Муми-тролль. — Почем знать, а вдруг этот кто-нибудь уже не превратится в самого себя?

    — А если взять врага?

    — Гм… — отозвался Муми-тролль. — Кого именно?

    — Дикобраза, — сказал Снорк.

    Муми-тролль потряс головой.

    — Дикобраз слишком велик.

    — Ну тогда муравьиного льва.

    — Этот подойдет, — одобрил Муми-тролль. — Муравьиный лев затащил раз мою маму в нору и насыпал ей в глаза песку.

    Они нашли большую банку и отправились к морю: как раз там, на песчаном берегу, устраивает свои коварные норы муравьиный лев. Вскоре Снорк нашел большую круглую яму и отчаянно замахал Муми-троллю.

    — Он тут! — прошептал Снорк. — Только как мы заманим его в банку?

    — Это я возьму на себя, — шепотом ответил Муми-тролль.

    Он взял банку, закопал ее в песок отверстием вверх и громко сказал:

    — Жалкие козявки эти муравьиные львы.

    После чего сделал Снорку знак, и оба выжидающе уставились в яму. Песок на ее дне зашевелился, но никто не показывался.

    — Просто жалкие козявки! — повторил Муми-тролль. — Даже в песок они зарываются часами, копуши!

    — Так-то оно так, но… — с сомнением начал Снорк.

    — Да что там! — перебил Муми-тролль, делая ему яростные знаки ушами. — Просто копуши!

    И в то же мгновение из ямы в песке высунулась грозная голова с выпученными глазами.

    — Копуши, говоришь? — прошипел муравьиный лев. — Да я закапываюсь в песок за три секунды!

    — Тогда, может, дяденька лев покажет нам, как это делается, вот мы и поверим, — вкрадчиво произнес Муми-тролль.

    — Я и вас засыплю песком! — сердито сказал муравьиный лев. — И когда вы окажетесь в моей норе, я вас съем!

    — Пожалуйста, не надо! — испуганно сказал Снорк. — Лучше покажите нам, как вы умеете закапываться задом наперед за три секунды!

    — Сделайте это вот тут, тогда мы лучше увидим, — сказал Муми-тролль и показал на то место, где была закопана банка.

    — Неужели вы думаете, у меня только и забот, что проделывать фокусы перед всякой малышней? — сказал муравьиный лев, но соблазн показать свою силу и ловкость был слишком велик. Презрительно фыркая, он выбрался из ямы и надменно спросил: — Ну, где я должен зарыться?

    — Вот тут, — показал Муми-тролль.

    Муравьиный лев пожал плечами и устрашающе взъерошил гриву.

    — Так смотрите же, крошки-малявки! — крикнул он. — Сейчас я уйду под землю, а как вернусь, съем вас! Раз, два, три!

    И, вращаясь словно пропеллер, муравьиный лев задом наперед ушел в песок, прямо в банку. Это и вправду произошло за три секунды, а может, чуть быстрее — за две с половиной, потому что лев ужасно рассердился.

    — Крышку, живо! — крикнул Муми-тролль.

    Они расшвыряли над банкой песок и крепко-накрепко завинтили крышку. Потом вынули банку и покатили ее домой. Муравьиный лев кричал и сыпал проклятиями, но толстый слой песка заглушал его голос.

    — Он рвет и мечет, — сказал Снорк. — Страшно подумать, что будет, если он выберется наружу!

    — Не выберется, — спокойно отвечал Муми-тролль. — когда выберется, то, надеюсь, в преображенном виде, каким-нибудь страшилой.

    Подойдя к дому, Муми-тролль сунул лапы в рот и издал три долгих свистка (что означало: произошло неслыханное событие). Друзья сбежались к нему со всех сторон и сгрудились вокруг банки.

    — Что там у вас? — спросил Снифф.

    — Муравьиный лев, — гордо отвечал Муми-тролль. — Самый взаправдашний злющий муравьиный лев, мы поймали его.

    — Подумать только, какие вы смелые! — с восхищением сказала фрекен Снорк.

    — А теперь мы хотим пересадить его в шляпу, — сказал Снорк.

    — Чтобы он превратился в страшилище, как случилось со мной, — сказал Муми-тролль.

    — Говори прямо, если хочешь, чтобы тебя понимали, — сказал Хемуль.

    — Ну, стало быть, я спрятался в цилиндр, оттого и преобразился, — пояснил Муми-тролль. — А теперь хотим поставить контрольный опыт — посмотреть, превратится ли муравьиный лев во что-нибудь.

    — Но ведь он может превратиться в кого угодно! — воскликнул Снифф. — И станет еще страшнее, чем муравьиный лев! Вот возьмет и съест всех нас!

    Некоторое время все стояли в боязливом молчании, разглядывая банку и слушая приглушенные вопли, доносившиеся изнутри.

    — Ой! — сказала фрекен Снорк. — Ой! — И совершенно обесцветилась.[2]

    — А мы спрячемся под столом, пока он будет преображаться, а шляпу прикроем толстой книгой, — предложил Снусмумрик. — Кто экспериментирует, тот всегда рискует. Валите его в шляпу!

    Снифф метнулся под стол. Муми-тролль, Снусмумрик и Хемуль держали банку над шляпой Волшебника, а фрекен Снорк осторожно отвинчивала крышку. В вихрях песка муравьиный лев провалился в шляпу, и Снорк тут же прикрыл шляпу словарем иностранных слов. После этого все кучей бросились к столу и спрятались под ним. Но ничего особенного не произошло.

    Они выглядывали из-под скатерти и ждали. Их беспокойство все возрастало. Но в шляпе все было тихо.

    — Все это ерунда, — сказал Снифф.

    И как раз в это мгновение словарь иностранных слов начал съеживаться. Снифф от волнения укусил Хемуля за палец.

    — Осторожно! — сердито сказал Хемуль. — Ты укусил меня за палец.

    — Ой, прости, — сказал Снифф. — Я думал, это мой палец.

    А словарь съеживался и съеживался. Его страницы походили теперь на увядшие листья. Иностранные слова вылезли из него и расползлись по полу.

    — Это надо же! — сказал Муми-тролль.
    И вдруг что-то произошло. С полей шляпы закапало. Полилось. Вода потоками выплескивалась на ковер, и иностранным словам пришлось искать спасения на стенах.

    — Муравьиный лев превратился в воду, и все, — разочарованно сказал Снусмумрик.

    — А мне кажется, это песок стал водой, — прошептал Снорк. — Сейчас появится и сам лев.

    Снова потянулось невыносимое ожидание. Фрекен Снорк спрятала голову на груди Муми-тролля, Снифф попискивал от страха. И вот на полях шляпы показался ежик — наверное, самый маленький ежик на свете. Весь взъерошенный, мокрый, он поводил носом во все стороны, подслеповато щуря глаза.

    Несколько секунд в комнате стояла мертвая тишина. А потом Снусмумрик расхохотался. Когда он остановился перевести дух, остальные продолжили за него. Все не то что смеялись, а буквально ревели и катались от радости под столом. Не смеялся один только Хемуль. Он с удивлением поглядел на своих друзей и сказал:

    — Да, но ведь мы и так знали, что муравьиный лев преобразится! Ума не приложу, чего вы всегда поднимаете столько шуму из-за самых обыкновенных вещей.

    А ежик тем временем с торжественным и чуточку печальным видом прошествовал к выходу и спустился с крыльца. Вода перестала лить из шляпы и лужей растеклась по полу веранды. А весь потолок кишел иностранными словами.

    Когда о случившемся рассказали Муми-папе и Муми-маме, они отнеслись к происшествию очень серьезно и решили, что шляпу Волшебника надо уничтожить. Ее осторожно скатили вниз к реке и сбросили в воду.

    — Теперь понятно, откуда взялись тучки и страшилище, — сказала Муми-мама, стоя на берегу и глядя, как шляпа уплывает вниз по течению.

    — А что, тучки-то были мировые, — сказал несколько расстроенный Муми-тролль. — Пускай бы их было еще больше.

    — Ну да, а также воды и иностранных слов, — сказала Муми-мама. — Боже, что стало с верандой! Ума не приложу, как теперь избавляться от этой ползучей мелюзги. Путается везде под ногами, и никакого порядка в доме!

    — Все равно тучки были мировые, — упорствовал Муми-тролль.

    Вечером ему не спалось. Он лежал и смотрел в светлую июньскую ночь, полную одиноких криков, плясок и шороха крадущихся шагов. Благоухали цветы.

    Снусмумрик еще не возвращался. В такие ночи он часто бродил один со своей губной гармошкой. Но в эту ночь его песен не было слышно. Наверное, он отправился в путешествие, делать какие-нибудь открытия. Скоро он разобьет на речном берегу палатку и совсем перестанет ночевать дома… Муми-тролль вздохнул. Ему было грустно, хотя тужить было не о чем.

    Тут под окошком раздался негромкий свист, и сердце Муми-тролля так и подпрыгнуло от радости. Он тихонько подошел к окну и выглянул наружу. Свист означал: совершенно секретно! Внизу у веревочной лестницы стоял Снусмумрик.

    — Ты умеешь хранить тайны? — шепотом спросил он, когда Муми-тролль спустился вниз.

    Муми-тролль с жаром потряс головой.

    Снусмумрик склонился к нему и сказал еще тише:

    — Шляпу вынесло на сушу, на песчаную отмель чуть ниже по реке.

    В глазах Муми-тролля сверкнул огонек.

    — Ты согласен? — спросил Снусмумрик простым поднятием бровей.

    — Еще бы! — отвечал Муми-тролль чуть заметным шевелением ушей.

    Словно тени, проскользнули они росистым садом к реке.

    — Это за две излучины отсюда, — понизив голос, сказал Снусмумрик. — Собственно говоря, спасти ее — наш долг; вода, которая в нее затекает, становится красной. Все, кто живет вниз по течению, в ужас придут от этой жуткой воды.

    — Нам следовало подумать об этом с самого начала, — сказал Муми-тролль. Он был горд и рад, что ему довелось выйти вот так ночью вместе со Снусмумриком. Прежде Снусмумрик всегда уходил в свои ночные странствия один.

    — Где-то здесь, — сказал Снусмумрик. — В том месте, где в воде начинается темная полоса. Видишь?

    — Не очень, — отвечал Муми-тролль, который шел в полутьме, спотыкаясь на каждом шагу. — Я не так хорошо вижу ночью, как ты.

    — Не представляю, как мы ее достанем, — размышлял вслух Снусмумрик, остановившись на берегу и глядя на реку. — Как жалко, что у твоего отца нет лодки.

    Муми-тролль задумался.

    — Я не так уж плохо плаваю, — сказал он наконец. — Если только вода не слишком холодная.

    — Куда тебе! — с недоверием сказал Снусмумрик.

    — А вот возьму и поплыву, — сказал Муми-тролль, и всю его робость как рукой сняло. — В какой это стороне?

    — Вон там, наискосок, — ответил Снусмумрик. — Ты очень скоро нащупаешь дно отмели. Только смотри не суй в шляпу лапы. Бери за тулью.

    Муми-тролль скользнул в теплую воду и по-собачьи поплыл по реке. Течение здесь было сильное, и сначала он чувствовал себя неуверенно. Но вот он увидел отмель, а на ней что-то черное. Он подрулил хвостом и тотчас же нащупал лапами дно.

    — Ну как, порядок? — негромко окликнул его с берега Снусмумрик.

    — Порядок! — отозвался Муми-тролль и выбрался на отмель.

    От шляпы вниз по течению тянулась темная струя. Это и была та волшебная красная вода, о которой говорил Снусмумрик. Муми-тролль сунул в нее лапу и осторожно лизнул.

    — Это надо же! — пробормотал он. — Ведь это фруктовый сок! Подумать только, теперь стоит зачерпнуть шляпой воды, и у нас будет сколько угодно фруктового сока!

    И, не помня себя от восторга, он издал свой самый радостный воинственный клич: «Пи-хо!»

    — Ну что, нашел? — озабоченно спросил Снусмумрик.

    — Плыву обратно! — ответил Муми-тролль и вновь вошел в воду, крепко обвив шляпу хвостом.

    Плыть против течения, буксируя за собой тяжелую шляпу, было нелегко, и, достигнув берега, он почувствовал ужасную усталость.

    — Вот, — тяжело переводя дух, гордо промолвил он.

    — Молодец, — сказал Снусмумрик. — Но где же нам ее спрятать?

    — Во всяком случае, не в Муми-доме, — ответил Муми-тролль. — Да и в саду вряд ли можно. Ее могут найти.

    — А что, если в гроте? — сказал Снусмумрик.

    — Тогда придется посвятить в тайну Сниффа, — сказал Муми-тролль. — Ведь грот-то его.

    — Место самое подходящее, — раздумчиво сказал Снусмумрик. — Но Снифф слишком мал, чтобы доверить ему такую важную тайну.

    — Верно, — серьезно согласился Муми-тролль. — А знаешь, ведь нам впервые приходится делать что-то втайне от папы и мамы.

    Снусмумрик взял шляпу в охапку и пустился в обратный путь по берегу реки. Дойдя до моста, он вдруг остановился.

    — Что ты? — встревоженно прошептал Муми-тролль.

    — Канарейки! — ответил Снусмумрик. — Вон там на перилах три желтых канарейки. Чудно, что они ночуют не дома.

    — Никакая я не канарейка, — пропищала одна, та что была к ним поближе. — Я плотвичка.

    — Мы все самые порядочные рыбы! — проверещала ее подруга.

    Снусмумрик сокрушенно покачал головой.

    — Вот видишь, каких дел натворила шляпа, — сказал он. — Рыбешки, как видно, ничего не подозревая, заплыли в нее и преобразились. Так что давай-ка двинем прямо к гроту и спрячем ее там!

    Идя лесом, Муми-тролль все теснее жался к Снусмумрику. С обеих сторон тропинки слышались шорохи и шелест крадущихся шагов, веяло жутью. Временами из-за стволов деревьев выглядывали маленькие светящиеся глаза, временами кто-то окликал их с земли или из древесных кущ.

    — Ах, какая чудная ночь! — раздавался голос прямо за спиной Муми-тролля.

    — Замечательная! — набравшись духу, вторил он, и чья-то маленькая тень проскользнула мимо него в полутьме.

    На побережье было светлее. Море и небо сливались в сплошное бледно-голубое мерцающее пространство. Издали доносились одинокие призывные крики птиц. Близилось утро. Снусмумрик и Муми-тролль забрались в грот и поставили шляпу тульей вверх в самый укромный уголок, чтобы в нее ничто нечаянно не попало.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

    Сделать закладку на этом месте книги
    в которой описывается, как Ондатр ушел от мира и пережил нечто неописуемое, как «Приключение» занесло Муми-семейство на остров хатифнаттов, где Хемуль чуть не сгорел, и как над путешественниками разразилась сильная гроза
    Наутро следующего дня, когда Ондатр по обыкновению вышел полежать с книгой в гамаке, веревка оборвалась, и он рухнул на землю.

    — Я этого не прощу! — сказал Ондатр, выпутываясь из одеяла.

    — Ах, какая досада, — сказал Муми-папа, поливавший саженцы табака. — Надеюсь, вы не ушиблись?

    — Не в том суть, — мрачно отвечал Ондатр, дергая себя за ус. — По мне, хоть земля тресни и огонь сойди с небес — мне дела нет. Это не из тех событий, которые могут смутить мой душевный покой. Но я терпеть не могу, когда меня ставят в смешное положение. Это роняет мое достоинство философа!

    — Но ведь только я один и видел, как вы грохнулись, — сказал Муми-папа.

    — Как будто этого мало, — сказал Ондатр. — Извольте вспомнить, чего только не натерпелся я в вашем доме! В прошлом году, например, на нас падала комета. Это ничего не значит. Зато вы, наверное, помните, что я уселся тогда на шоколадный торт вашей супруги. Это было чрезвычайно унизительно для моего достоинства. Ваши гости подкладывают щетки в мою постель — очень глупая шутка. Не говоря уже о вашем сыне Муми-тролле, который…

    — Знаю, знаю, — с виноватым видом упредил его Муми-папа. — Да, конечно, дом у нас неспокойный. Ну и веревки с годами перетираются…

    — Не смеют они этого делать! — сказал Ондатр. — Пусть бы я до смерти убился — это, разумеется, ничего не значит. Ну а если бы меня видели ваши молодые люди? Что тогда? Нет уж, лучше брошу все и снова уйду от мира, буду жить в покое и одиночестве. Это мое твердое решение.

    — О! — с глубоким уважением произнес Муми-папа. — Где же вы намерены поселиться?

    — В гроте, — ответил Ондатр. — Там никто не нарушит ход моих мыслей глупыми шутками. Еду будете присылать мне два раза в день. Но не раньше десяти часов.

    — Хорошо, — сказал Муми-папа, склонив голову. — Поставить вам там какую-нибудь мебель?

    — Это можно, — уже чуточку полюбезнее отвечал Ондатр. — Только самую простую. Я понимаю, вы желаете мне добра, но так или иначе ваше семейство вывело меня из терпения.

    Он забрал книгу и одеяло и медленно побрел вверх по склону. Муми-папа повздыхал немножко, а потом снова принялся поливать табак и вскорости обо всем позабыл.

    Ондатр пришел в грот очень довольный. Он расстелил на песке одеяло, уселся и стал думать. Думал он не переставая не меньше двух часов подряд. В гроте царили тишина и покой, сквозь расщелину в потолке заглядывало солнце, мягко озаряя место его уединения. Время от времени, когда сноп солнечного света уходил от Ондатра, тот тихонько подвигался следом за ним.

    «Тут я останусь навсегда, навсегда, — думал он. — Как все это бессмысленно — болтаться по разным местам, болтать лишнее, строить дома, заниматься стряпней и обзаводиться собственностью!»

    Умиротворенный, оглядел он свое новое жилище и увидел шляпу Волшебника, которую спрятали в самом дальнем углу Муми-тролль и Снусмумрик.

    «Корзина для бумаг, — отметил он про себя. — Так, стало быть, она здесь. Ну что ж, на что-нибудь да сгодится».

    Он подумал еще немного и решил вздремнуть. Завернулся в одеяло, положил в шляпу свои вставные зубы, чтобы не обвалять их в песке, и тихо-мирно заснул.

    А в Муми-доме тем временем завтракали, и на завтрак были оладьи — золотистые оладьи с малиновым вареньем. Еще была вчерашняя каша, но на нее никто не польстился, и кашу решили оставить на завтра.

    — Сегодня мне хочется чего-то необыкновенного, — сказала Муми-мама. — Мы избавились от зловредной шляпы — это событие надо отпраздновать. Да и надоедает все время сидеть на одном месте.

    — Что верно, то верно! — сказал Муми-папа. — Прогуляться нам не помешало бы. Как вы на это смотрите?

    — Мы уже во всех местах побывали, ни одного нового не найдется! — сказал Хемуль.

    — Должно найтись, — сказал Муми-папа. — А нет, так мы его выдумаем. Кончайте есть, малыши, — еду забираем с собой.

    — А можно доесть то, что уже во рту? — спросил Снифф.

    — Не валяй дурака, — сказала Муми-мама. — Быстренько соберите все необходимое. Папа хочет немедленно тронуться в путь. Только не берите ничего лишнего. Да, еще вот что: надо написать записку Ондатру, чтобы он знал, где мы.

    — Боже мой! — воскликнул Муми-папа и схватился за голову. — Совсем забыл! Надо отнести ему в грот что-нибудь из мебели и поесть!

    — В грот?! — разом вскрикнули Муми-тролль и Снусмумрик.

    — Ну да, у гамака оборвалась веревка, — пояснил Муми-папа, — и Ондатр сказал, что у него нет возможности больше думать и он хочет от всего отказаться. Дескать, вы подкладывали щетки в его постель, и все такое прочее. Вот он и перебрался в грот.

    Муми-тролль и Снусмумрик побледнели и обменялись взглядами, в которых читалась одна и та же ужасная мысль: «Шляпа!»

    — Полагаю, все это не так страшно, — сказала Муми-мама. — Мы прогуляемся к морю и заодно принесем Ондатру поесть.

    — Мы столько раз бывали у моря, — захныкал Снифф. — Неужели нельзя поехать куда-нибудь еще?

    — Тихо, малыши! — твердо сказал Муми-папа. — Мама хочет купаться. Отправляемся сию минуту!

    Муми-мама бросилась собирать вещи в дорогу. Она брала с собой одеяла, кастрюли, бересту на растопку, кофейник, массу еды, подсолнечное масло, спички и все то, на чем, в чем и чем едят. Она укладывала зонтик, теплую одежду, порошки от расстройства желудка, подушки, сетки от комаров, плавки, скатерть и свою сумку. Она страшно суетилась, припоминала, не забыла ли чего, и наконец сказала:

    — Ну вот, теперь, кажется, все! Ах, как это чудесно — побывать у моря!

    Муми-папа взял свою трубку и удочку.

    — Ну как, готовы? — спросил он. — Ничего не забыли? Выходим!

    И они тронулись в путь. Последним шел Снифф, таща за собой шесть маленьких игрушечных лодочек.

    — Как по-твоему, успел Ондатр натворить дел? — шепотом спросил Муми-тролль у Снусмумрика.

    — Будем надеяться, нет! — шепотом отвечал Снусмумрик. — Только у меня все равно душа не на месте.

    Тут все остановились, да так внезапно, что папа чуть не угодил Хемулю удочкой в глаз.

    — Кто это так кричит?.. — взволнованно воскликнула Муми-мама.

    Лес сотрясался от дикого крика. Кто-то во весь опор мчался прямо в их сторону, подвывая не то от страха, не то от ярости.

    — Прячьтесь! — крикнул Муми-папа. — Это какое-то чудовище!

    Но не успели они броситься наутек, как показался Ондатр с вытаращенными глазами и встопорщенными усами. Он отчаянно размахивал лапами и нес какую-то несусветицу, никто не понимал, что он хочет сказать. Ясно было одно: то ли он рассердился, то ли испугался, то ли рассердился оттого, что испугался. Не останавливаясь, промчался он мимо них по направлению к Муми-долу.

    — Что с ним? — спросила потрясенная Муми-мама. — Ведь он всегда такой степенный, держится с таким достоинством.

    — Так убиваться из-за того, что порвалась веревка у гамака, — сказал Муми-папа и покачал головой.

    — А по-моему, он рассердился оттого, что мы забыли принести ему поесть, — сказал Снифф, — и теперь его доля достанется нам.

    В тревожных догадках пошли они дальше. А Муми-тролль и Снусмумрик незаметно ушли вперед и кратчайшим путем направились к гроту.

    — Входить через вход нельзя, — сказал Снусмумрик. — Вдруг оно все еще там. Заберемся на скалу и посмотрим через расщелину.

    В молчании вскарабкались они на скалу и, как индейцы, подползли к расщелине. Затем с величайшей осторожностью заглянули в грот. Шляпа Волшебника стояла на месте — пустая. В одном углу валялось одеяло, в другом — книга. В гроте никого не было.

    Но весь песчаный пол грота был испещрен какимито странными следами, словно в нем кто-то плясал и скакал.

    — Это не следы лап Ондатра! — сказал Муми-тролль.

    — Сомневаюсь, лапы ли это вообще, — сказал Снусмумрик. — Уж больно странно они выглядят!

    Приятели спустились со скалы, боязливо озираясь по сторонам.

    Но ничего страшного они не увидели.

    Что именно приключилось с Ондатром, осталось навеки покрытым тайной, потому что сам Ондатр решительно отказывался говорить на эту тему.[3]

    Тем временем остальные уже добрались до берега моря и кучкой стояли у воды, оживленно болтая и жестикулируя.

    — Они нашли лодку! — воскликнул Снусмумрик. — А ну, бежим смотреть!

    Это была сущая правда. Их взору предстала большая, настоящая парусная лодка, выкрашенная в лиловый и белый, с обшивкой кромка на кромку, с веслами и рыбным садком!

    — Чья это? — еще не отдышавшись, спросил Муми-тролль.

    — Ничья! — торжествующе ответил Муми-папа. — Ее прибило к нашему берегу, а по закону, кто первый нашел остатки кораблекрушения, тому они и принадлежат. Значит, она наша!

    — Ей надо дать имя! — воскликнула фрекен Снорк. — Что, если назвать ее «Дорогуля»? Прелесть какое имя!

    — «Дорогулю» оставь для себя, — презрительно отозвался Снорк. — Предлагаю назвать ее «Орел».

    — Нет, тут непременно нужна латынь! — воскликнул Хемуль. — «Muminates Maritima»!

    — Я первый ее увидел! — вскричал Снифф. — Мне и выбирать! Назовем ее «Снифф» — коротко и ясно. Будет жутко забавно!

    — Что жутко, так это точно, — издевательски заметил Муми-тролль.

    — Тихо, дети! — сказал Муми-папа. — Тихо. Разве не ясно, что название лодки должна выбрать мама? Ведь это она вытащила нас на прогулку.

    Муми-мама так вся и зарделась.

    — Куда уж мне, — застенчиво сказала она. — Вот Снусмумрик — тот действительно имеет богатое воображение. Уж конечно он придумает название лучше меня.

    — Право, не знаю, — сказал польщенный Снусмумрик. — По правде говоря, первое, что мне пришло в голову, это «Крадущийся волк» — исключительно стильно.

    — Нет, — сказал Муми-тролль, — пусть мама выберет.

    — Хорошо, мое золотко, — сказала Муми-мама. — Только не говорите потом, что я глупа и старомодна. Мне казалось, имя лодки должно напоминать нам о том, что она нам даст, ну я и подумала, что ее следует назвать «Приключение».

    — Здорово! — сказал Муми-тролль. — Давайте так и назовем ее и отпразднуем это! Мамочка, есть у тебя что-нибудь, что могло бы сойти за шампанское?

    Муми-мама обшарила все свои корзины.

    — Какая жалость! — воскликнула она. — Похоже, я забыла дома фруктовый сок!

    — А ведь я спрашивал, не забыла ли ты чего! — строго сказал Муми-папа.

    Все ужасно расстроились. Плавание под парусами на новой лодке, не окрещенной по всем правилам, может закончиться плачевно.

    И тут Муми-тролля осенило.

    — Давай мне кастрюли, — сказал он, наполнил кастрюли морской водой и отправился в грот. Вернувшись, он подал папе кастрюлю и сказал: — Ну-ка попробуй!

    Муми-папа отпил глоток и просиял от удовольствия.

    — Откуда это у тебя, сынок? — спросил он.

    — Секрет! — ответил Муми-тролль.

    Они наполнили волшебной водой банку из-под варенья и разбили ее об нос лодки. Муми-мама гордо продекламировала: «Сим крещу тебя на вечные времена, и имя тебе „Приключение“ (такова формула крещения у всех муми-троллей), и все закричали „ура!“. Затем корзины, одеяла, зонтики, удочки, подушки, кастрюли и плавки погрузили на борт, и Муми-семейство с друзьями поплыли по пустынному зеленому морю.

    Погода стояла чудесная, хотя и не совсем ясная, потому что солнце было затянуто легкой золотистой дымкой. С туго натянутым парусом «Приключение» стрелой неслось к горизонту. Волны звучно плескались в его борта, в снастях свистел ветер, а вокруг носа плясали русалки.

    Снифф связал шнурком свои игрушечные суденышки одно за другим, так что в кильватере у них плыла целая флотилия. Муми-папа рулил, Муми-мама дремала. Ведь очень редко случалось, чтобы вокруг нее было так спокойно. В вышине над ними кружили большие белые птицы.

    — Куда мы держим путь? — спросил Снорк.

    — Давайте поплывем на какой-нибудь маленький остров! — попросила фрекен Снорк. — Я еще никогда не бывала на острове!

    — Ну что ж, теперь ты имеешь такую возможность, — сказал Муми-папа. — Высадимся на первом же острове, который увидим.

    Муми-тролль свесился с носа, пытаясь рассмотреть морское дно. Это было страшно интересно — глядеть в зеленоватую толщу воды, которую рассекал нос лодки, распуская в стороны белые усы пены.

    — Я иду под парусами! — кричал Муми-тролль. — Мы плывем на остров! Пи-хо!

    Далеко в море, окруженный бурунами и подводными мелями, лежал необитаемый остров хатифнаттов. Раз в год хатифнатты собирались на нем, перед тем как вновь отправиться в свои бесконечные странствия вокруг света. Они стекались сюда со всех концов земли, безмолвные и серьезные, с маленькими белыми пустыми лицами. Зачем им эти ежегодные съезды, трудно сказать: хатифнатты не могут ни слышать, ни говорить, а взгляд их всегда направлен на что угодно, только не к той далекой цели, к которой они стремятся. Быть может, им просто хочется иметь место, где можно чувствовать себя как дома, где можно немного отдохнуть, повидаться со знакомыми? Съезды эти всегда происходят в июне, и вот случилось так, что Муми-семейство и хатифнатты прибыли на остров почти одновременно. Пустынный и манящий, возник он из моря в нарядном венце белоснежного прибоя и зеленых кущ.

    — Земля! — крикнул Муми-тролль.

    Все потянулись через борт посмотреть.

    — Тут есть пляж! — воскликнула фрекен Снорк.

    — И отличная гавань! — сказал Муми-папа.

    Изящно лавируя между отмелями, он провел лодку к берегу. Ее нос мягко ткнулся в песок. Муми-тролль спрыгнул с фалинем (так называется трос, которым лодка крепится к причалу) на сушу, и вскоре берег ожил, наполнился суетой и бурной деятельностью. Муми-мама сложила из камней очаг, чтобы подогреть оладьи, натаскала дров, расстелила на песке скатерть и на каждый угол положила по камню, чтобы ее не унесло ветром. Затем расставила чашки, закопала банку с маслом в сырой песок в тени от скалы и под конец украсила стол букетом береговых лилий.

    — Мы ничем не можем тебе помочь? — спросил Муми-тролль, когда все приготовления были закончены.

    — Вы должны обследовать остров, — сказала Муми-мама (уж она-то знала, чего им больше всего хочется). — Очень важно знать, куда мы попали. Вдруг нам грозит какая-нибудь опасность?

    — Верно, — сказал Муми-тролль, и они втроем — он, фрекен Снорк и Снифф — пошли вдоль южного берега, а Снусмумрик, любивший делать открытия в одиночку, — вдоль северного. Хемуль взял лопату, зеленую коробку для растений, увеличительное стекло и направился прямо в лес в надежде найти там диковинные, еще никем не открытые растения.

    Муми-папа устроился на камне поудить. Солнце незаметно склонялось к закату, золотистая дымка над морем сгущалась.

    В самой середине острова расстилалась ровная зеленая лужайка, окруженная цветущим кустарником. Это и было тайное место встреч хатифнаттов, где они собирались раз в год в середине лета. Их явилось уже сотни три, и ожидалось прибытие еще примерно четырехсот пятидесяти. Они молча ходили по траве и церемонно раскланивались друг с другом. Посреди лужайки стоял высокий, выкрашенный в синий цвет столб, а на нем висел большой барометр. Всякий раз, проходя мимо барометра, хатифнатты низко кланялись ему (и это выглядело очень смешно).

    А Хемуль тем временем бродил по лесу, собирая редкие цветы, пестревшие вокруг. Это были совсем не те цветы, что в Муми-доле, о нет, отнюдь нет! Посмотреть только на эти тяжелые серебристо-белые соцветия, словно отлитые из стекла, на эти двудольные чудо-цветы сумеречных тонов, на эти малиново-черные венчики, похожие на корону! Но Хемуль не видел всей этой красоты; он знай считал лепестки-тычинки и бормотал про себя: «Это будет номер двести девятнадцать в моем гербарии».

    Так вышел он на поляну хатифнаттов и побрел по ней, рьяно высматривая в траве редкие растения, и поднял глаза только тогда, когда стукнулся головой о столб. Тут только он с изумлением огляделся вокруг. Впервые в жизни он видел столько хатифнаттов зараз. Они кишели повсюду и смотрели на него своими маленькими блеклыми глазками. «Интересно, злые они или нет? — с беспокойством подумал Хемуль. — Маленькие-то они маленькие, да уж больно их много!»

    Хемуль осмотрел столб и висевший на нем большой блестящий барометр красного дерева. Барометр показывал дождь и ветер. «Странно», — подумал Хемуль, щурясь от блеска солнца, и щелкнул по барометру. Стрелка сильно упала. А хатифнатты угрожающе зашипели и сделали шаг в сторону Хемуля.

    — Пожалуйста, не беспокойтесь! — испуганно сказал Хемуль. — Я вовсе не собираюсь отнимать у вас барометр!

    Но хатифнатты не слышали его и сделали еще шаг в его сторону, шеренга за шеренгой, шипя и размахивая лапами. Хемуль страшно перетрусил и огляделся — как бы убраться восвояси. Враг окружал его стеной и подступал все ближе. А между деревьями мелькали все новые и новые хатифнатты, безмолвные, с неподвижными лицами.

    — Пошли прочь! — крикнул Хемуль. — Кыш! Кыш!

    Но хатифнатты продолжали беззвучно приближаться. Тут уж Хемуль подобрал свои юбки и давай карабкаться на столб. Столб был скользкий и грязный, но страх придал Хемулю нехемульскую силу, и вот уж он сидит, дрожа, на верхушке столба и держится за барометр.

    Хатифнатты подступили к столбу вплотную и ждали. Словно белый ковер, они покрывали собой всю поляну, и Хемуль содрогнулся при мысли, что будет, свались он на землю.

    — Караул! — крикнул он слабым голосом. — Спасите! Помогите!

    Лес безмолвствовал.

    Тогда Хемуль сунул два пальца в рот и засвистел. Три коротких свистка, три длинных и опять три коротких: SOS…

    Снусмумрик, шедший по северному берегу острова, уловил сигнал бедствия и поднял голову, прислушиваясь. Определив направление, он стремглав бросился на помощь. Слабый вначале, свист становился все явственнее. «Теперь где-то совсем близко», — подумал Снусмумрик и стал осторожно красться вперед. Между деревьями открылся просвет, и он увидел поляну, хатифнаттов и Хемуля, уцепившегося за верхушку столба. «Ну и дела», — пробормотал про себя Снусмумрик и крикнул:

    — Эй! Я здесь! Как тебя угораздило настроить незлобивых хатифнаттов на столь воинственный лад?

    — Я только щелкнул по их барометру, — жалобно откликнулся Хемуль. — Стрелка упала. Попробуй прогнать этих противных тварей, милый Мумрик!

    — Сейчас подумаем, — ответил Снусмумрик.

    (Хатифнатты не слышали ни слова из их разговора, ведь ушей-то у них нет.)

    Немного погодя Хемуль крикнул:

    — Думай скорее, Мумрик, я, того и гляди, сползу вниз!

    — Ну так вот, — сказал Снусмумрик. — Помнишь, как у нас в саду завелись полевые мыши? Муми-папа вкопал тогда в землю много столбов и поставил на них пропеллеры-вертушки. Когда пропеллеры завертелись, их дрожание передалось земле, у мышей сдали нервы, и они убрались восвояси!

    — Ты всегда так интересно рассказываешь, — с горечью отозвался Хемуль. — Только, хоть убей, не пойму, какое это имеет отношение к моему бедственному положению!

    — Самое непосредственное! — ответил Снусмумрик. — Неужели не понимаешь? У хатифнаттов нет ни дара речи, ни слуха, только зрение, да и то совсем никудышное. Зато у них очень тонкая способность ощущать! Попробуй потряси столб маленькими толчками! Хатифнатты непременно почувствуют дрожание земли и испугаются. Будь спокоен, это проберет их до самых печенок. Они чувствительны, как радиоприемник!

    Хемуль попробовал пошатать столб.

    — Я свалюсь! — боязливо крикнул он.

    — Сильней, сильней! — крикнул Снусмумрик. — Маленькими толчками!

    Хемуль затряс столб, и немного погодя у хатифнаттов появилось неприятное ощущение в ногах. Они еще сильнее зашипели, беспокойно задвигались и наконец побежали все разом очертя голову.

    Поляна опустела в мгновение ока. Хемуль почувствовал такое облегчение, что, сам того не ведая, разжал руки и мешком плюхнулся на траву.

    — О, мое сердце! — запричитал он. — Оно опять ушло в пятки! С тех пор как попал я в Муми-семейку, так ничего хорошего и не вижу, кругом беспорядки да опасности!

    — Нишкни, — сказал Снусмумрик. — Ты еще дешево отделался.

    — Ух, негодные твари, — разорялся Хемуль. — Ну уж барометр-то я прихвачу с собой, пусть знают наших!

    — Лучше не трогай! — предостерег его Снусмумрик.

    Но Хемуль уже снял со столба барометр и с ликующим видом сунул его под мышку.

    — А теперь — к нашим, — сказал он. — Я страшно проголодался.

    Когда Снусмумрик и Хемуль вернулись, все сидели и угощались оладьями и щукой, которую Муми-папа выловил из моря.

    — Привет! — крикнул Муми-тролль. — А мы обошли весь остров. На той стороне есть ужасно дикие скалы, уходят прямо в море!

    — А мы видели кучу хатифнаттов! — поведал Снифф. — Штук сто, не меньше!

    — Не говорите мне о них, — с чувством произнес Хемуль. — Это выше моих сил. Лучше вот полюбуйтесь моим боевым трофеем.

    И он с гордостью выложил на скатерть барометр.

    — Ой, какая красивая штука! — воскликнула фрекен Снорк. — И какая блестящая! Это часы?

    — Нет, это барометр, — сказал Муми-папа. — Чтобы определять, какая будет погода — ясно или гроза. Иногда даже случается, он не врет.

    Муми-папа щелкнул по барометру и нахмурился.

    — Будет буря!

    — Сильная буря? — боязливо спросил Снифф.

    — А вот взгляни, — сказал Муми-папа. — Стрелка стоит на ноль-ноль — ниже просто некуда. Разве что он хочет сыграть с нами шутку!

    Но, судя по всему, барометр не шутил. Золотистая дымка сгустилась в желто-серую мглу, море на горизонте зловеще почернело.

    — Надо немедленно возвращаться домой! — сказал Снорк.

    — Не так сразу! — попросила фрекен Снорк. — Ведь мы не успели осмотреть толком скалы на той стороне! Мы даже не искупались!

    — Пожалуй, и вправду незачем так торопиться, — сказал Муми-тролль. — Посмотрим, что будет дальше. Ведь это так глупо — открыть остров и сразу домой.

    — Но ведь если грянет буря, плыть будет нельзя! — резонно заметил Снорк.

    — Вот и хорошо! — воскликнул Снифф. — Тогда мы останемся здесь навсегда.

    — Тихо, дети! Я должен подумать, — сказал Муми-папа.

    Он спустился к воде, потянул носом воздух, повертел во все стороны головой и нахмурился.

    Вдали глухо прогрохотало.

    — Гром! — сказал Снифф. — Ой, страшно!

    Над горизонтом стеною вздымалась грозная черносиняя туча и гнала перед собой клочья светлых облаков. Время от времени море озарялось бледным светом зарниц.

    — Остаемся! — решил Муми-папа.

    — На всю ночь? — обрадовался Снифф.

    — Да, пожалуй, — сказал Муми-папа. — А теперь живо строить дом, скоро нас накроет дождем!

    Они вытащили лодку на берег и на опушке леса мигом соорудили дом из паруса и одеял. Муми-мама законопатила мхом все щели. Снорк окопал дом канавой для отвода воды. Все носились между лодкой и домом, перетаскивая вещи в укрытие. По лесу прошел ветерок, листья деревьев тревожно зашелестели. Громовые раскаты слышались все ближе и ближе.

    — Схожу на мыс, посмотрю погоду, — сказал Снусмумрик.

    Он потуже надвинул шляпу на уши и ушел. Счастливый в своем одиночестве, выбрался он на далеко выдвинутый в море мыс и встал, опершись спиной о скалу.

    Лик моря изменился. Оно сделалось черно-зеленым, пенилось верхушками волн, подводные отмели отсвечивали желтым фосфорическим светом. Под величественные раскаты грома гроза надвигалась с юга. Она распускала над морем свои черные паруса и вырастала вполнеба, зловеще сверкая молниями.

    «Идет прямо на остров, — подумал Снусмумрик, трепеща от радости и тревожного ожидания. Он зажмурился и представил себе, что парит высоко-высоко на гребне тучи-стены: — Могучий, проносишься ты над морем в шипении молний».

    Солнца уже не было видно. Дождь серой завесой стремительно набегал с моря.

    Снусмумрик повернулся и во весь дух припустил обратно.

    В палатку он юркнул в самый последний момент: тяжелые капли дождя уже барабанили по брезенту, хлопавшему на жестоком ветру. Хотя до вечера было еще далеко, все вокруг погрузилось во мрак. Снифф с головой закутался в одеяло — так страшно ему было. Остальные, нахохлившись, жались друг к дружке. Чудо-цветы Хемуля благоухали на всю палатку. Теперь буря бушевала совсем близко. Палатка непрестанно озарялась белыми вспышками молний. Гроза с грохотом катала по небу железные вагоны, море сердито бросало на остров свои самые большие валы.

    — Слава богу, что мы не вышли в море, — сказала Муми-мама. — Ну и погода!

    Фрекен Снорк, вся дрожа, вложила свою лапу в лапу Муми-тролля, и он чувствовал себя мужественным покровителем.

    А Снифф лежал под одеялом и ревел.

    — Теперь она прямо над нами! — сказал Муми-папа.

    И в тот же миг над островом с шипением вспыхнула гигантская молния. За нею последовал оглушительный треск.

    — Ударила прямо в остров! — сказал Снорк.

    Это уж было действительно чересчур. Хемуль сидел, обхватив лапами голову, и бормотал:

    — Беспорядки! Кругом беспорядки!

    А гроза уходила на север. Все отдаленнее слышались громовые раскаты, молнии сверкали не так ярко, и вот уже только дождь шумит вокруг да море ревет у берегов.

    — Вылезай, Снифф, — сказал Снусмумрик. — Гроза прошла.

    Снифф, хлопая глазами, выпутался из одеяла. Ему было чуточку совестно, что он так ужасно ревел, и он зевал и почесывал у себя за ушами.

    — Который час? — спросил он.

    — Без малого восемь, — ответил Снорк.

    — Ну так давайте укладываться спать, — сказала Муми-мама. — Столько волнений за один день!

    — А мне страшно хочется установить, куда ударила молния, — сказал Муми-тролль.

    — Завтра! — ответила мама. — Завтра ты все установишь и поплаваешь в море. А сейчас на острове сыро, уныло и неприютно.

    И она подоткнула всем под ноги одеяла и заснула, положив свою сумку под подушку.

    А дождь снаружи лил все сильней и сильней, и странные, удивительные звуки вплетались в рев волн: голоса, топот бегущих ног, смех и бой больших часов где-то на море. Снусмумрик лежал неподвижно, слушал, мечтал и вспоминал свои кругосветные путешествия. «Скоро я снова отправлюсь в путь, — подумал он. — Только еще чуточку подождать».

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

    Сделать закладку на этом месте книги
    в которой фрекен Снорк лысеет при ночном набеге хатифнаттов и в которой рассказывается о чрезвычайно странной находке на берегу необитаемого острова
    Фрекен Снорк проснулась среди ночи от ужасного ощущения: что-то коснулось ее лица. Не смея открыть глаза, она с беспокойством принюхалась. Пахло гарью! Фрекен Снорк натянула на голову одеяло и позвала вполголоса:

    — Муми-тролль! Муми-тролль!

    Муми-тролль тотчас проснулся.

    — В чем дело? — спросил он.

    — К нам забрался кто-то страшный, — сказала из-под одеяла фрекен Снорк. — Я чувствую, среди нас есть кто-то страшный!

    Муми-тролль уставился в темноту. В палатке и вправду творилось неладное. Вспыхивали какие-то огоньки, какие-то бледно светящиеся тени сновали между спящими. Муми-тролль потряс Снусмумрика за плечо.

    — Посмотри-ка! — испуганно сказал он. — Привидения!

    — Нет, — ответил Снусмумрик. — Это хатифнатты. Их наэлектризовало грозой, и они засветились. Лежи тихо, а то ударит током!

    Казалось, хатифнатты что-то искали. Они рылись во всех корзинах, запах гари усиливался. Внезапно все хатифнатты сбились в углу, где спал Хемуль.

    — Не вздуют они его, как ты думаешь? — тревожно спросил Муми-тролль.

    — Скорее всего они ищут барометр, — ответил Снусмумрик. — Я не советовал ему брать барометр. И вот они явились за ним!

    Хатифнатты сообща принялись вытаскивать барометр. Они переступили через Хемуля, чтобы поудобнее ухватиться за барометр, и теперь уж не гарью пахло, а прямо-таки чадило вовсю.

    Снифф проснулся и захныкал. И в тот же момент палатка огласилась чьим-то ревом. Это хатифнатт наступил Хемулю на нос.

    Тут уж все разом проснулись и вскочили на ноги. Поднялся неописуемый переполох. Испуганные вопросы сменялись громкими воплями, когда кто-нибудь, наступив на хатифнатта, обжигался или получал электрический удар. Хемуль ползал по всей палатке и кричал дурным голосом, потом запутался в парусе, и палатка рухнула прямо на всех. Это было что-то ужасное.

    Впоследствии Снифф утверждал, что им понадобилось не меньше часа, чтобы выбраться из-под паруса. (Если он и преувеличил, то лишь самую малость.)

    Так или иначе, когда все наконец выпутались из паруса, хатифнаттов с барометром и след простыл. И никто не горел желанием преследовать их.

    Хемуль с причитаниями уткнулся носом в мокрый песок.

    — Это уж слишком! — сетовал он. — Неужто бедный, невинный ботаник не может прожить свою жизнь в мире и покое!

    — А жизнь вообще неспокойная штука! — восторженно заметил Снусмумрик.

    — Дождь перестал, — сказал Муми-папа. — Посмотрите-ка, дети, небо прояснилось! Скоро начнет светать.

    Муми-мама зябко поеживалась, крепко прижимая к себе свою сумку. Она взглянула на бурное ночное море и спросила:

    — Ну как, отстроим заново дом и попробуем еще поспать?

    — Не стоит, — сказал Муми-тролль. — Закутаемся в одеяла и переждем до восхода солнца.

    Все уселись рядышком на песке и тесно прижались друг к дружке. Снифф устроился в самой середке — ему казалось, что так безопасней.

    — Вы представить себе не можете, как это жутко, когда в темноте дотрагиваются до твоего лица, — сказала фрекен Снорк. — Это хуже любой грозы!

    Так они сидели и любовались ясной ночью над морем. Ветер понемногу стихал, но волны прибоя все еще с ревом накатывали на берег. Небо на востоке начало светлеть. Было очень свежо. И тут, в этот ранний предрассветный час, показались хатифнатты. Они покидали остров. Их лодки одна за другой словно тени выскальзывали из-за мыса и уходили в открытое море.

    — Браво! — воскликнул Хемуль. — Надеюсь, мне никогда больше не придется свидеться с хатифнаттами.

    — Скорее всего они отыщут себе новый остров, — сказал Снусмумрик. — Таинственный остров, где никому не суждено побывать!

    Тоскующим взором провожал он утлые суденышки Вечно Странствующих По Свету.

    Фрекен Снорк спала, положив голову на колени Муми-тролля. На восточном горизонте проступила первая золотистая полоска зари. Словно розы, зарделись забытые бурей облачка, и солнце вознесло над морем свою пылающую главу.

    Муми-тролль нагнулся разбудить фрекен Снорк, и тут ему открылось нечто ужасное: прелестная челка, украшавшая ее лоб, была начисто спалена! Причиной тому вероятнее всего было прикосновение хатифнатта. Что она теперь скажет, как он утешит ее? Это была катастрофа!

    Фрекен Снорк открыла глаза и улыбнулась.

    — Послушай, — поспешно сказал Муми-тролль. — Со мною творится что-то странное! С некоторых пор мне куда больше стали нравиться девочки без волос, чем с волосами!

    — Вот как! — удивилась фрекен Снорк. — Это почему же?

    — С волосами они выглядят такими неряхами!

    Тут фрекен Снорк подняла лапы, чтобы причесаться, но — увы! — единственное, что ей удалось нащупать, был малюсенький опаленный пучок волос. В глубоком ужасе она рассматривала его в зеркало.

    — Ты стала плешивая, — сообщил Снифф.

    — Нет, тебе и вправду так идет, — пытался утешить ее Муми-тролль. — Ну не надо плакать!

    Но фрекен Снорк, лишившись своего главного украшения, бросилась на песок и горько разрыдалась.

    Все собрались вокруг и пытались ее развеселить.

    Не тут-то было!

    — Понимаешь, — втолковывал Хемуль, — я родился лысым, и вот ничего, отлично обхожусь без волос!

    — Мы смажем тебе голову маслом, и они непременно снова отрастут, — вторил Муми-папа.

    — И даже будут виться, — добавляла Муми-мама.

    — Это правда? — всхлипывала фрекен Снорк.

    — Ну еще бы! — заверила ее Муми-мама. — Представляешь, какой милашкой ты будешь с кудрями?

    Фрекен Снорк перестала рыдать.

    — Взгляни-ка на солнце, — сказал Снусмумрик.

    Свежевымытое и прекрасное, поднималось оно над морем. А весь остров так и сверкал после дождя.

    — А ну давайте-ка я сыграю утреннюю песню! — сказал Снусмумрик, доставая свою губную гармошку.

    И все что было сил запели:

    Солнце всходит,
    Скрылась ночь.
    Хатифнатты
    Смылись прочь.
    О вчерашнем
    Не грусти!
    Лучше кудри
    Отпусти!
    Пи-хо!

    — А ну, айда купаться! — крикнул Муми-тролль.

    Все разом натянули плавки и бросились в волны прибоя (точнее сказать, все, кроме Хемуля, папы и мамы — им казалось, что для купания еще слишком свежо).

    Белопенно-зеленые, цвета бутылочного стекла волны накатывали на пляж.

    О, счастье быть муми-троллем, который только проснулся и уже пляшет среди зеленых волн на восходе солнца!

    Ночь была забыта, впереди был новый долгий июньский день. Словно дельфины, проскакивали они сквозь волну или плавно неслись на ее гребне к берегу, где Снифф рыл ямки в песке, которые сразу же наполнялись водой. А Снусмумрик заплыл на спине подальше в море и смотрел в золотисто-голубое небо.

    Тем временем Муми-мама сварила кофе на очаге из камней и стала искать банку с маслом, которую зарыла от солнца в песок. Но проискала она напрасно: банку унесло бурей.

    — Как же я сделаю бутерброды! — сетовала она.

    — Надо разведать, не принесла ли буря чего взамен, — сказал Муми-папа. — После кофе отправимся в исследовательскую экскурсию и посмотрим, что выброшено морем на берег!

    Так они и сделали.

    На другой стороне острова вздымали из моря свои отшлифованные спины первозданные скалы. Там можно было найти песчаную площадку, усеянную ракушками, — потаенное место плясок морских русалок или таинственные темные расщелины, где прибой бьет гулко, словно в железную дверь. В одних местах среди утесов мог открыться небольшой грот, в других утесы круто обрывались вниз, образуя громадные котлы, в которых, шипя, бурлили водовороты.

    Они разделились, и каждый отправился своим путем на поиски принесенного морем добра и обломков потерпевших крушение кораблей. Интереснее этого занятия нет на свете, ведь можно найти самые удивительные вещи, а вылавливать их из воды зачастую страшно трудно и опасно.
    Муми-мама спустилась на песчаную площадку, укрытую за огромной скалой. Тут кучками росли голубые морские гвоздики и дикий овес, и в их тонких стеблях шелестел и посвистывал ветер. Муми-мама прилегла у скалы с подветренной стороны. Ей были видны лишь голубое небо да морские гвоздики, качавшиеся над самой ее головой. «Полежу здесь совсем немножко», — подумала она и тут же заснула глубоким сном на теплом песке.

    Ну а Снорк — тот вскарабкался на вершину самой высокой скалы и огляделся. Остров распахнулся перед ним от побережья до побережья и казался букетом цветов, плывущим по неспокойному морю. Вон виднеется маленькая движущаяся точка — это Снифф, он ищет обломки кораблекрушения, вон мелькнула шляпа Снусмумрика, а вон Хемуль выкапывает особо редкую разновидность венерина башмачка… А вон там — это как дважды два четыре — там ударила молния! Большущая каменная глыба, больше, чем десять Муми-домов, вместе взятых, раскололась, словно яблоко, и обе половины раздались в стороны, образовав ущелье с отвесными стенами. С замиранием сердца вошел Снорк в ущелье и осмотрелся. Вот здесь она прошла! Извилистой черной как уголь линией обозначился ее путь по обнажившемуся нутру камня. А с нею рядом бежала другая полоска, светлая и блестящая! Это было золото, не что иное, как золото!

    Снорк ковырнул полоску ножом. В лапу ему упала золотая крупинка. Он отколупнул еще и еще. Словно в горячке выковыривал он куски один другого крупнее и скоро забыл обо всем на свете, кроме вскрытых молнией золотых жил. Теперь он уже был не какой-то там собиратель выброшенных морем обломков кораблекрушения, а настоящий золотоискатель!

    Снифф же тем временем сделал совсем немудреное открытие, но и оно подарило ему немудреную, а все же радость: он нашел пробковый пояс — пояс, отчасти разъеденный морской водой, но пришедшийся ему как раз впору.

    «Ну вот, теперь я могу выйти на большую воду! — подумал Снифф. — Уж теперь-то я наверняка научусь плавать не хуже других! То-то Муми-тролль удивится!»

    Чуть подальше среди скруток бересты, поплавков от сетей и водорослей он нашел рогожу, почти целый ковшик и старый башмак без каблука — бесценные сокровища, когда отнимаешь их у моря!

    Тут Снифф завидел вдали Муми-тролля. Тот стоял в воде и что-то тащил, дергал к себе изо всех сил. Явно что-то очень большое! «Жалко, что не я первый увидел! — подумал Снифф. — Вот только что бы это могло быть?»

    А Муми-тролль уже вытащил на берег свою находку и покатил ее перед собой по песку. Снифф все вытягивал и вытягивал шею — и наконец разглядел. Это был буй! Большой, пестро раскрашенный буй!

    — Пи-хо! — крикнул Муми-тролль. — Ну что скажешь?

    — Ничего буй! — критически отозвался Снифф, склонив голову набок. — Ну а как тебе понравится вот это?

    И он выложил свои находки на песок.

    — Пояс хорош, — сказал Муми-тролль. — Ну а половинка-то ковша на что?

    — Будет служить, если черпать быстро-быстро, — ответил Снифф. — Слушай, а не поменяться ли нам? Рогожа, черпак и башмак за один старый буй? Поменяемся?

    — Ни за что на свете, — ответил Муми-тролль. — Но вот дать за твою пробковую никчемушку таинственный талисман, приплывший сюда из дальних стран, — это могу.

    Он достал какую-то диковинную штуку из дутого стекла и потряс ее. В стеклянном шаре вихрем вскружились снежинки и опали на домик с окнами из посеребренной бумаги.

    — Ой! — сказал Снифф, и жестокая борьба разыгралась в его сердце, всегда вожделевшем к вещам.

    — Смотри! — сказал Муми-тролль и опять встряхнул шар.

    — Не знаю, — в отчаянии проговорил Снифф, — просто не знаю, что мне больше нравится — спасательный пояс или этот зимний талисман! Мое сердце разрывается пополам!

    — Это наверняка единственный снежный талисман, существующий в данный момент на свете, — сказал Муми-тролль.

    — Но я просто не в силах расстаться со спасательным поясом! — жалобно сказал Снифф. — Муми-тролль, дружочек, а нельзя ли как-нибудь поделить с тобой этот снежный буранчик?

    — Гм!.. — отозвался Муми-тролль.

    — Ну, скажем, я только иногда буду брать его у тебя, — просил Снифф. — По воскресеньям, а?

    Муми-тролль немного подумал.

    — Ладно, — сказал он. — Можешь брать его по средам и воскресеньям.

    А где-то далеко-далеко брел Снусмумрик. Он шел у самой воды, и когда волна, шипя, норовила лизнуть его ботинки, он смеясь отскакивал прочь. Ох, как злилась тогда волна!

    Неподалеку от мыса Снусмумрик повстречал Муми-папу. Тот вылавливал из воды бревна и доски.

    — Ну как, здорово? — отдуваясь, сказал Муми-папа. — Из всего этого я построю причал для «Приключения»!

    — Может, вам помочь с вытаскиванием? — спросил Снусмумрик.

    — Нет, нет! — испуганно сказал Муми-папа. — Управлюсь один. Хотите вытаскивать, попробуйте найти что-нибудь сами.

    Тем временем фрекен Снорк лазала по скалам на далеком мысу. Свою спаленную челку она прикрыла венком из морских лилий, и мечталось ей о такой находке, чтобы все ахнули от зависти и удивления. А когда наудивляются вдоволь, она отдаст ее Муми-троллю. (Разумеется, если находка не украшение.)

    Вздыхая, оглядела она пустынное побережье и вдруг остановилась как вкопанная, а сердце так и затрепетало у нее в груди. Там, в самом конце мыса… Нет, это было слишком страшно! Там кто-то лежал в воде и колотился головой о прибрежные камни! И этот кто-то был ужасно большой, в целых десять раз больше маленькой фрекен Снорк!

    «Сейчас же побегу за остальными, — подумала она, но не побежала. — Смелей! — сказала она себе. — Давай посмотрим, кто это!» И, вся дрожа, приблизилась к тому страшному, что лежало в воде. Это была большая женщина…

    Фрекен Снорк сделала несколько робких шагов и словно к земле приросла от изумления: женщина была деревянная! И еще она была удивительно красивая. Лицо ее безмятежно улыбалось, у нее были румяные щеки и губы, круглые, широко раскрытые голубые глаза. Волосы ее, тоже голубые, длинными крашеными локонами спадали на плечи…

    «Это королева», — подумала фрекен Снорк.

    Руки прекрасной женщины были скрещены на груди, блиставшей золотыми цветами и цепями, а платье начиная от тонкой талии струилось мягкими красными складками. И все это было из крашеного дерева. Но что самое удивительное — у женщины совсем не было спины.

    «Пожалуй, это слишком роскошный подарок для Муми-тролля, — размышляла про себя фрекен Снорк. — Но все равно он будет его!»

    И вот под вечер в бухточку, где стояла лодка, приплыла страшно гордая фрекен из породы Снорков. Она гребла одним веслом, восседая на животе деревянной королевы.

    — Неужели ты нашла лодку? — спросил Снорк.

    — И привела ее сюда совсем одна? — подивился Муми-тролль.

    — Это носовая фигура корабля, — объяснил Муми-папа, много плававший в дни своей юности. — Такой красивой деревянной королевой моряки украшают форштевень судна.

    — Зачем? — спросил Снифф.

    — Так, для красоты.

    — А почему у нее нет спины? — спросил Хемуль.

    — Да ведь иначе ее не укрепишь на штевне, — сказал Снорк. — Это каждому младенцу понятно.

    — Она слишком велика, и ее нельзя приколотить к носу «Приключения», — сказал Снусмумрик. — Жаль, чертовски жаль!

    — О, прекрасная дама, — вздохнула Муми-мама. — Подумать только! Быть такой красивой и не получать никакой радости от своей красоты!

    — Что ты хочешь с ней делать? — спросил Снифф.

    Фрекен Снорк опустила глаза и застенчиво улыбнулась.

    — Я хочу подарить ее Муми-троллю.

    У Муми-тролля язык отнялся от неожиданности. Красный как рак выступил он вперед и отвесил низкий поклон. Фрекен Снорк, вне себя от смущения, сделала книксен, и все вместе выглядело так, будто они пришли на званый вечер.

    — Сестричка, — сказал Снорк, — ты еще не видела, что нашел я!

    И он гордо показал на сверкающую груду золота, сложенную на песке.

    Фрекен Снорк сделала большие глаза.

    — Неужели настоящее золото? — выдохнула она.

    — Да, и есть еще много-много! — похвастался Снорк. — Целая гора!

    Ах, сколько тут было любования находками! Муми-семейство вдруг разбогатело. Но самым драгоценным его достоянием было все же носовое украшение и снежный буран в стеклянном шаре. Парусная лодка, отчалившая наконец от необитаемого острова при последних отзвуках бури, была нагружена до отказа. В ее кильватере плыл целый флот бревен и досок, а груз состоял из снежного талисмана, большого, пестро раскрашенного буя, ботинка без каблука, половинки ковша, спасательного пояса, рогожи и золота, а в носу лежала деревянная королева. Рядом с нею сидел Муми-тролль, положив лапу на ее красивые голубые волосы. Счастью его не было предела!

    А фрекен Снорк посматривала на них и думала: «Ах, быть бы мне такой же красивой, как деревянная королева! А то ведь я теперь даже без челки…»

    От ее радости не осталось и следа. Наоборот, она была почти печальна.

    — Тебе нравится деревянная королева? — спросила она.

    — Очень! — ответил Муми-тролль, даже не взглянув на нее.

    — Но ведь ты же сам говорил, что не любишь девочек с волосами. Да и вообще она только раскрашенная!

    — Зато как раскрашенная!

    Фрекен Снорк помрачнела. Она смотрела в море неподвижным взглядом, чувствуя, как к горлу ей подкатывает комок, и мало-помалу серела.

    — У нее ужасно глупый вид! — сердито сказала она.

    Тут только Муми-тролль поднял на нее глаза.

    — Ты стала совсем серая, что с тобой? — удивленно спросил он.

    — Ничего особенного!

    Муми-тролль слез с носа и подсел к ней.

    — А ведь у деревянной королевы в самом деле ужасно глупый вид! — сказал он немного погодя.

    — Нет, правда? — сказала фрекен Снорк и снова порозовела.

    Солнце медленно клонилось к закату, расцвечивая мертвую зыбь золотым и зеленым. Все стало золотым или золотистым — парус, лодка, ее пассажиры. Далеко на горизонте пламенел в лучах заката остров хатифнаттов.

    — Интересно, что вы намерены предпринять с золотом Снорка? — спросил Снусмумрик.

    — Обложим цветочные клумбы, пусть служит украшением, — сказала Муми-мама. — Разумеется, только куски покрупнее, мелочь-то совсем не имеет вида.

    Все сидели молча и смотрели, как солнце погружается в море, а краски блекнут, переходя в голубой и фиолетовый. Плавно покачиваясь, «Приключение» шло к родным берегам.

    ГЛАВА ПЯТАЯ,

    Сделать закладку на этом месте книги
    в которой рассказывается о Королевском рубине, о том, как Снорк ставил перемет, о смерти Мамелюка и еще о том, как Муми-дом превратился в джунгли
    Был конец июля, в Муми-доле стояла страшная жара. Даже мухи и те не находили силы жужжать. Изнемогали запыленные деревья, обмелела речка. Она теперь еле струилась узеньким серым ручейком по жаждущим лугам, и из ее воды уже не получалось вкусного фруктового сока в шляпе Волшебника (которая была помилована и стояла под зеркалом на комоде).

    День за днем солнце поливало зноем долину. Вся ползучая мелюзга попряталась в свои прохладные подземные норы, птицы смолкли. Друзья Муми-тролля стали раздражительными, не находили себе места и ссорились между собой.

    — Мама, — сказал Муми-тролль, — придумай для нас что-нибудь. А то мы только ссоримся да изнываем от жары!

    — Да, мое золотко, — отвечала Муми-мама. — Я это уже заметила. Я и сама рада немного отдохнуть от вас. Не пожить ли вам несколько деньков в гроте? Там прохладно, вы сможете целый день не вылезать из моря и ничего не делать.

    — И ночевать тоже в гроте? — восхищенно спросил Муми-тролль.

    — Ну конечно! И не показывайтесь мне на глаза, пока опять не станете милыми и хорошими!

    Было страшно интересно по-настоящему устроиться в гроте. Посреди песчаного пола поставили керосиновую лампу. Каждый выкопал себе ямку по форме своего тела, чтобы уютней было спать. Провизию: пудинг с изюмом, тыквенное пюре, бананы, красные и белые мятные лепешки, кукурузные початки и оладьи — разделили на шесть равных кучек.

    Под вечер потянул ветерок с побережья. Закат был красный, солнце заливало грот теплым светом. Снусмумрик играл сумеречные песни, фрекен Снорк лежала, склонив кудрявую голову на колени Муми-троллю.

    Пудинг с изюмом настроил всех на благодушный лад, но над морем сгущались сумерки, и всем было как-то жутковато.

    — А ведь это я нашел грот, — сказал Снифф, и никому неохота было возражать, что все слышали это тысячу раз.

    — Хотите, я расскажу вам страшную историю? — спросил Снусмумрик, зажигая лампу.

    — А насколько страшную? — спросил Хемуль.

    — Примерно отсюда до входа, а то и чуть подальше, — ответил Снусмумрик. — Если только это что-нибудь тебе говорит.

    — Ровно ничего, — сказал Хемуль. — Давай рассказывай, я скажу, когда мне станет страшно.

    — Ладно, — сказал Снусмумрик. — Это правдивая история, я слышал ее от черного дрозда. Ну, значит, так. На краю света стоит высокая-превысокая гора, поглядишь, так дух захватывает. Черная как сажа и гладкая как шелк. Ее склоны отвесно падают в бездну, а вокруг вершины парят облака. А на самом верху стоит дом Волшебника, и выглядит он вот так. — Снусмумрик начертил на песке дом.

    — Без окон? — полюбопытствовал Снифф.

    — Без окон и без дверей, потому что Волшебник всегда возвращается домой по воздуху на черной пантере. Он выходит только по ночам, разъезжает по свету и собирает в свой плащ рубины.

    — Да что ты! — воскликнул Снифф, сделав большие глаза. — Рубины! Как же он их находит?

    — Волшебник может обернуться кем угодно. Может забраться под землю и даже спуститься к сокровищам на дне морском.

    — На что ему столько драгоценных камней? — с завистью спросил Снифф.

    — Да ни на что. Просто собирает, да и только. Совсем как Хемуль собирает растения.

    — Ты что-то сказал? — встрепенулся Хемуль, задремавший в своей песчаной ямке.

    — Я сказал, что дом Волшебника полон рубинов. Они грудами навалены на полу, они вделаны в стены и горят, как глаза зверей. Дом без крыши, и проплывающие над ним облака отсвечивают красным от их блеска. Глаза Волшебника тоже красные и светятся в темноте.

    — Я уже готов испугаться, — сказал Хемуль. — Сделай милость, рассказывай потихонечку.

    — Ну и счастливый же он, наверно, этот Волшебник, — вздохнул Снифф.

    — Вовсе нет, — отвечал Снусмумрик. — Он будет счастливым, только когда найдет Короля рубинов. Это очень большой рубин, не меньше головы его черной пантеры, а посмотришь на него, так кажется, будто в нем переливается жидкий огонь. Волшебник искал его на всех планетах, добрался даже до Нептуна, но до сих пор не нашел. Сейчас он отправился на Луну, ищет рубин в лунных кратерах, впрочем, без особой надежды на успех. В глубине души Волшебник уверен, что рубин находится на Солнце, но попасть туда он не может. Он уже делал несколько попыток, но там слишком горячо.

    — Неужели все это правда? — недоверчиво спросил Снорк.

    — Хотите — верьте, хотите — нет, — безразлично отвечал Снусмумрик и продолжал: — Только знаете, что сказал мне дрозд? Он сказал, что у Волшебника есть черный цилиндр и он потерял его несколько месяцев назад, когда отправился на Луну!

    — Не может быть! — вырвалось у Муми-тролля.

    — Так, значит, это он и есть! — воскликнула фрекен Снорк.

    — Факт, — сказал Снорк.

    — Что случилось? — спросил Хемуль. — Вы о чем?

    — О шляпе, о чем же еще, — ответил Снифф. — О черном цилиндре, который я нашел этой весной. О волшебной шляпе!

    Снусмумрик многозначительно кивнул.

    — Ну а вдруг Волшебник вернется за шляпой? — тревожно спросила фрекен Снорк. — Я бы ни за что не осмелилась взглянуть в его красные глаза!

    — Надо посоветоваться с мамой, — сказал Муми-тролль. — До Луны далеко?

    — Изрядно, — отвечал Снусмумрик. — К тому же Волшебнику потребуется время, чтобы обшарить все кратеры.

    Наступило гнетущее молчание. Каждый думал о черной шляпе, стоявшей дома на комоде под зеркалом.

    — Сделайте свет поярче, — попросил Снифф.

    — Вы ничего не слышите? — сказал Хемуль. — Прислушайтесь! Там, снаружи…

    Все устремили взгляды на вход и прислушались. Из ночной тишины доносились какие-то тихие-тихие звуки — уж не пантера ли крадется к ним?

    — Это дождь, — сказал Муми-тролль. — Идет дождь. Теперь в самый раз немножко поспать.

    Все разошлись по своим ямкам и закутались в одеяла. Муми-тролль погасил лампу и под легкий шорох дождя погрузился в сон.

    Хемуль проснулся оттого, что его спальное место залило водой. Снаружи шелестел теплый летний дождь, вода ручейками и водопадами сбегала по стенам грота и, как нарочно, устремлялась в его ямку.

    — Эх, страсти-напасти! — пробормотал Хемуль, отжал платье и вышел посмотреть погоду. Повсюду было одно и то же — серо, сыро и неприютно. Хемуль спросил себя, не охота ли ему искупаться, и рассудил, что неохота.

    «Ну никакого порядка на свете, — недовольно подумал он. — Вчера жарища, сегодня мокротища. Пойду-ка завалюсь снова спать».

    Ямка Снорка показалась ему посуше остальных.

    — А ну подвинься, — сказал Хемуль. — Мою постель залило водой.

    — Тем хуже для тебя, — сказал Снорк и повернулся на другой бок.

    — Вот я и хочу устроиться вместе с тобой, — заявил Хемуль. — Не будь свиньей.

    Но Снорк лишь пробормотал что-то невнятное и не шелохнулся. А Хемуль, преисполнясь жаждой мщения, взял и прорыл канал от своей ямки к Снорку.

    — Это, Хемуль, знаешь что! — сказал Снорк, вскакивая в намокшем одеяле. — Вот уж не думал, что ты горазд на такие фигли-мигли!

    — Это было наитие! — радостно сообщил Хемуль. — Ну, что мы теперь будем делать?

    Снорк высунул нос из грота и взглянул на небо, на море. Затем уверенно сказал:

    — Ловить рыбу. Буди всех, а я пойду подготовлю лодку.
    Снорк спустился на мокрый песок, вышел на мостки, сооруженные Муми-папой, и постоял с минуту, выставив нос в сторону моря. Был полный штиль, лишь дождь накрапывал тихо, и каждая капля оставляла кружочек на мерцающей глади воды. Снорк кивнул каким-то своим мыслям и вытащил из-под навеса ящик с самым большим переметом. Потом достал из-под мостков рыбный садок и принялся наживлять крючки, напевая про себя охотничью песню Снусмумрика.

    Когда все вышли из грота, перемет был уже налажен.

    — А, вот и вы наконец, — сказал Снорк. — Снимай мачту, Хемуль, и вставляй уключины.

    — А мы непременно должны ловить рыбу? — спросила фрекен Снорк. — Ведь, когда ловишь рыбу, ничего не происходит, и потом, мне так жалко этих маленьких щучек!

    — Ничего, сегодня произойдет, — сказал Снорк. — Садись на нос, там ты меньше будешь мешать.

    — Дайте я помогу! — завопил Снифф и, уцепившись за ящик с переметом, вскочил на борт.

    Лодка накренилась, ящик с переметом перевернулся, а половина его содержимого запуталась в уключинах и якорных лапах.

    — Оч-чень хорошо! — сказал Снорк. — Замечательно! Опытность морского волка, полный порядок на борту и все такое прочее. А прежде всего — уважение к труду других. Ха!

    — Как? Ты его не проберешь? — удивился Хемуль.

    — Еще чего… — мрачно усмехнулся Снорк. — Где это видано, чтобы слово капитана что-нибудь значило на корабле? Нигде. Валите ящик в море как есть, авось что-нибудь да зацепится.

    С этими словами Снорк залез под кормовое сиденье и с головой укрылся брезентом.

    — Это надо же, — сказал Муми-тролль. — Садись на весла, Мумрик, а мы будем расхлебывать эту кашу. Снифф, ты осел.

    — Так точно, — с признательностью отвечал Снифф. — С какого конца начинать?

    — С середины, — сказал Муми-тролль. — Только смотри не припутай свой хвост.

    Снусмумрик стал медленно выгребать в море.

    А тем временем Муми-мама ходила по дому ужасно довольная. Дождь мягко шелестел над садом. Кругом царили мир, тишина и порядок.

    — Теперь все пойдет в рост! — говорила сама себе Муми-мама. — Ах, как хорошо, что я спровадила их в грот!

    «Не мешало бы прибраться в комнате», — подумала она и начала сгребать в кучу чулки, апельсиновые корки, какие-то диковинные камни, куски коры. Туда же попала газонокосилка и много чего другого. В радиоприемнике она нашла несколько губоцветных, которых Хемуль забыл положить под пресс. Муми-мама машинально смотала их в клубок, радостно прислушиваясь к мягкому шелесту дождя.

    — Теперь все пойдет в рост! — повторила она и выронила из лап клубок.

    Он упал прямо в шляпу Волшебника, но Муми-мама этого не заметила и пошла спать в свою комнату, потому что больше всего на свете она любила спать, когда дождь барабанит по крыше.

    А в глуби морской стоял и подстерегал добычу перемет Снорка. Он стоял уже несколько часов, и фрекен Снорк буквально помирала от скуки.

    — Все зависит от того, сколько ждать, — втолковывал ей Муми-тролль. — Может статься, на каждом крючке что-нибудь да будет, понимаешь?

    Фрекен Снорк тихонько вздохнула.

    — Да ведь и так, когда опускаешь крючок, на нем есть полуклейки, а когда вытаскиваешь — целый окунь. Ведь и так знаешь, что на крючке целый окунь.

    — Или вовсе ничего! — сказал Снусмумрик.

    — Или бычок, — сказал Хемуль.

    — Словом, девчонке этого не понять, — заключил Снорк. — Ну теперь можно тащить. Только без крика! Потихоньку! Потихоньку!

    Вот показался первый крючок.

    Ничего.

    Показался второй.

    Опять ничего.

    — Это говорит лишь о том, что они ходят на глубине, — сказал Снорк. — И что они ужасно большие. А теперь давайте потише. — Он вытащил еще четыре пустых крючка и сказал: — Вот хитрющий попался! Объедает у нас всю наживку. Ну и здоров же, наверно!

    Все перегнулись через борт и напряженно глядели в черную глубину, куда уходила леса.

    — Как по-твоему, что это за рыба? — спросил Снифф.

    — Не иначе как Мамелюк, — ответил Снорк. — Смотрите, еще десять пустых крючков!

    — Э-хе-хе!.. — сказала фрекен Снорк.

    — Ну ты не больно-то эхехекай! — сердито оборвал ее брат, продолжая выбирать лесу. — Давайте потише, не то спугнете!

    Крючок за крючком укладывался в ящик. Попадались пучки морской травы и водорослей. А рыбы не было. Прямо-таки ничего-ничегошеньки.

    И вдруг Снорк крикнул:

    — Смотрите! Тянет! Я абсолютно уверен, что тянет!

    — Мамелюк! — завопил Снифф.

    — Теперь самый момент проявить выдержку, — с деланным спокойствием произнес Снорк. — Мертвая тишина! Вот он!

    Туго натянутая леса провисла, и глубоко внизу, в темно-зеленой толще воды, что-то забелело. Неужели брюхо Мамелюка? Что-то вздымалось к поверхности, словно горный хребет с таинственного ландшафта морского дна… Что-то громадное, грозное, неподвижное. Зеленовато-замшелым стволом гигантского дерева скользнуло оно наверх под киль лодки.

    — Сачок! — крикнул Снорк. — Где сачок?

    И в то же мгновение воздух наполнился ревом и пеной. Громадная водяная гора подняла «Приключение» на своем горбу, ящик для перемета так и заплясал по настилу. Затем так же внезапно все стихло.

    Лишь оборванная леса сиротливо свешивалась с борта, да огромные водовороты указывали путь чудо-рыбы.

    — Ну теперь-то ты видишь, что это за окунь? Такой рыбы мне больше не попадется. И настоящей радости мне уже тоже не испытать.

    — Он сорвался вот тут, — пояснил Хемуль, поднимая конец лесы. — У меня такое ощущение, что нитка была слишком тонка.

    — Иди купайся, — сказал Снорк, закрыв лапами лицо.

    Хемуль хотел что-то ответить, но Снусмумрик вовремя толкнул его ногой. Воцарилось молчание. Затем фрекен Снорк осторожно сказала:

    — Может, попробуем еще разок? Фалинь-то наверняка выдержит.

    Снорк лишь презрительно фыркнул.

    — А крючок? — немного погодя спросил он.

    — Твой складной нож, — ответила фрекен Снорк. — Если выпустить разом лезвие и штопор, отвертку и шило, уж на что-нибудь он непременно подденется!

    Снорк отнял лапы от лица и спросил:

    — Ну допустим. А наживка?

    — Оладья, — ответила сестра.

    Снорк задумался. Все ждали затаив дыхание. Наконец он сказал:

    — Да будет известно каждому: если только Мамелюк ест оладьи, охота продолжается!

    Складной нож крепко-накрепко привязали к фалиню куском стальной проволоки, оказавшейся у Хемуля в кармане, на лезвие насадили оладью и нож бросили в море.

    Охотничий азарт разбирал фрекен Снорк не меньше других, и она даже попискивала от волнения.

    — Ты вылитая Диана, — сказал Муми-тролль, любуясь ею.

    — Кто это? — польщенная, спросила фрекен Снорк.

    — Богиня охоты! — сказал Муми-тролль. — Красивая, как деревянная королева, и умная, как ты.

    — Гм!.. — отозвалась фрекен Снорк.

    В это мгновение «Приключение» сильно качнуло.

    — Тсс! — произнес Снорк. — Он клюет!

    Последовал еще более резкий толчок, а за ним сильнейший рывок, от которого все попадали на стлани.

    — Караул! — завопил Снифф. — Он нас всех слопает!

    «Приключение» зарылось носом в волну, выровнялось и с бешеной скоростью понеслось в открытое море. Перед его носом, натянутый как струна, уходил в воду фалинь, распуская по сторонам усы белой пены.

    Оладья явно пришлась Мамелюку по вкусу.

    — Тишина! — крикнул Снорк. — Тишина на борту! Каждый на своем посту!

    — Только бы он не нырял! — крикнул Снусмумрик, забравшись на нос.

    Но Мамелюк плыл прямо вперед и уносил их все дальше в море. Вскоре берег превратился в узенькую полоску на горизонте.

    — Как по-вашему, надолго его хватит? — спросил Хемуль.

    — В случае чего обрежем веревку, — сказал Снифф. — А не то за все ответите вы!

    — Ни за что не обрежем! — тряхнув челкой, воскликнула фрекен Снорк.

    Тут Мамелюк взмахнул в воздухе своим огромным хвостом, развернулся и направился к берегу.

    — Теперь идем чуть помедленней! — объявил Муми-тролль, который стоял на корме на коленях, наблюдая кильватерную струю. — Он выдыхается!

    Мамелюк и вправду приустал, зато не на шутку разозлился. Он дергал трос и рыскал из стороны в сторону так, что «Приключение» валило на борт с риском для жизни его пассажиров.

    Время от времени Мамелюк приостанавливался, подманивая их к себе, а потом припускал с такой силой, что волны перехлестывали через борт. Тут Снусмумрик достал свою губную гармошку и заиграл охотничью песню, а остальные принялись отбивать такт ногами, да так, что стлани заходили ходуном. И вот на поди же! Мамелюк вдруг перевернулся и выставил из воды свое огромное брюхо.

    Другого такого не было в целом свете.

    С минуту все молча разглядывали рыбину, затем Снорк сказал:

    — Поймал-таки я его!

    — Да! — гордо сказала его сестра.

    Мамелюка взяли на буксир и пошли к берегу. Тем временем дождь усилился. Хемуль вымок до нитки, шляпа Снусмумрика потеряла всякий вид.

    — В гроте-то сейчас, должно быть, мокренько, — сказал Муми-тролль, сидевший на веслах. Он озяб. — Да и мама, наверно, волнуется, — добавил он немного погодя.

    — Ты хочешь сказать, мы вроде как можем прямо сейчас отправиться домой? — спросил Снифф.

    — Ну да, и показать нашу рыбу, — сказал Снорк.

    — Возвращаемся! — сказал Хемуль. — Всякие необыкновенности хороши, но только на время. Страшные истории, промокания, одиночество и все такое прочее. Но в конечном счете они не дают ощущения уюта.

    Под Мамелюка подвели доски и сообща поволокля его по лесу. Разверстая пасть рыбины была до того велика, что ее зубы цепляли за ветки деревьев, а весу в ней было столько сот килограммов, что приходилось давать себе передышку на каждом повороте дороги. А дождь поливал все пуще и пуще. Но добравшись до Муми-дола, они не увидели своего дома за сплошной завесой дождя.

    — Оставим его здесь на немножко, — предложил Снифф.

    — Ни за что на свете! — горячо возразил Муми-тролль.

    И они садом двинулись к дому. Внезапно Снорк остановился и сказал:

    — Мы заблудились.

    — Ерунда какая! — отозвался Муми-тролль. — Вот дровяной сарай, а вон там мост.

    — Да, но где же сам дом? — спросил Снорк.

    Странное, очень странное дело: Муми-дом исчез. Пропал начисто, целиком. Они положили Мамелюка на золотой песок перед крыльцом. То есть, собственно говоря, крыльца-то тоже не было. Вместо него…

    Но сперва надо объяснить, что произошло в Муми-доме за время охоты на Мамелюка.

    Когда мы в последний раз упоминали про Муми-маму, она ушла спать в свою комнату. А перед этим она машинально скомкала губоцветные Хемуля и уронила комок в шляпу Волшебника. Ах, не следовало ей в этот раз прибираться!

    Ибо, пока дом был погружен в послеобеденный сон, губоцветные принялись расти на волшебный лад. Мягко извиваясь, поднялись они из шляпы Волшебника и расползлись по полу. Их побеги и усики стали ощупью взбираться по стенам, карабкаться по портьерам и шнуркам от вьюшек, пролезать во все щели, форточки и замочные скважины. С фантастической быстротой распускались во влажном воздухе цветы, созревали плоды. Огромные пучки листьев заполонили крыльцо, вьющиеся стебли оплели ножки стола, наподобие змеиных гнезд свешивались с потолка. Растения с мягким шелестом заполняли дом; изредка слышался приглушенный хлопок — это распускался какой-нибудь гигантский цветок или падал на ковер плод. Но Муми-мама решила, что все это дождь, и, повернувшись на другой бок, спала себе и спала.

    А в соседней комнате сидел Муми-папа и строчил мемуары. С той поры как он построил причал для «Приключения», не произошло ничего интересного, что стоило бы поведать потомству, и он стал описывать свое детство. При этом он до того расчувствовался, что чуть не пустил слезу. Он с рождения был необыкновенным, одаренным ребенком, которого никто не понимал. Но и подросши, он оставался непонятым, и ему во всех отношениях было так тяжело, так тяжело. Муми-папа строчил и строчил, представляя себе при этом, как все будут раскаиваться, когда он прочтет мемуары вслух. Это вновь привело его в веселое расположение духа, так что он даже воскликнул:

    — Так им и надо!

    И в то же мгновение на его рукопись шмякнулась слива и сделала большущее синее пятно.

    — Клянусь своим хвостом! — вскричал он. — Муми-тролль и Снифф снова дома!

    И он обернулся с решимостью как следует намять им холку. Но не тут-то было: его взгляд уперся в буйные заросли каких-то кустарников, обсыпанных желтыми ягодами. Муми-папа так и подскочил на месте, и тут уж на его письменный стол обрушился целый дождь синих слив. Весь потолок был наглухо заткан сплетением веток, они росли прямо на глазах и тянули свои зеленые руки к окну.

    — Эй! — крикнул Муми-папа супруге. — Проснись! Поди сюда!

    Муми-мама села в кровати и в глубоком изумлении обвела взглядом комнату, которая была полна мелких белых цветов. Они на тоненьких нитях свисали с потолка в виде изящных розеток.
    — Ах, какая прелесть! — сказала Муми-мама. — Уж не Муми-тролль ли это устроил, чтобы порадовать меня?

    И, осторожно раздвинув тонкую занавесь из цветов, она встала с кровати.

    — Эй! — кричал за стеной Муми-папа. — Открой! Я не могу выйти!

    Муми-мама попробовала отворить дверь, но тщетно. Дверь была безнадежно забаррикадирована мощными стеблями вьющихся растений. Тогда Муми-мама выбила стекло в двери на крыльцо и с величайшим трудом протиснулась в проем. Крыльцо сплошь заросло фиговыми деревьями, гостиная превратилась в дремучие джунгли.

    — Охохонюшки! — сказала Муми-мама. — Разумеется, опять эта шляпа.

    И она присела, обмахиваясь пальмовым листом.

    Тут из зарослей папоротников, проросших в ванной, вынырнул Ондатр и жалобным голосом сказал:

    — Вот! Теперь всем ясно, к чему приводит составление гербариев! Этот Хемуль никогда не внушал мне доверия!

    Лианы проросли сквозь печную трубу, оплели крышу и окутали весь Муми-дом пышным зеленым ковром.

    А на дворе под дождем стоял Муми-тролль и удивленно озирал высокий зеленый холм, на котором прямо на глазах распускались цветы и созревали плоды, меняя цвет из зеленого в желтый, из желтого в красный.

    — Дом был тут, это точно, — сказал Снифф.

    — Он там, внутри, — мрачно произнес Муми-тролль. — Теперь туда никому не войти, и никто оттуда не выйдет. Никогда-никогда.

    Снусмумрик выступил вперед и с интересом стал осматривать холм. Ни окон, ни дверей. Сплошной ковер дикой растительности. Снусмумрик ухватился за какой-то стебель и потянул. Стебель был упругий, словно резиновый, и не выдергивался из земли! Как бы невзначай обвился он вокруг шляпы Снусмумрика и снял ее.

    — Опять колдовство, — сказал Снусмумрик. — В конце концов это начинает надоедать.

    Тем временем Снифф обежал вокруг наглухо заросшей веранды.

    — Подвальное окошко! — крикнул он. — Оно открыто!

    Муми-тролль стремглав подлетел к отдушине и заглянул в нее.

    — А ну давай туда, живо! — решительно сказал он. — Еще немного — и оно тоже зарастет!

    Один за другим все спустились вниз, в черноту подвала.

    — Ау! — крикнул Хемуль, лезший последним. — Я никак не пролезу!

    — Ну так оставайся снаружи, карауль Мамелюка, — отозвался Снорк. — Можешь включить в свой гербарий дом!

    И, оставив бедного Хемуля мокнуть под дождем, они ощупью пробрались к лестнице в погреб.

    — Нам повезло, — сказал Муми-тролль. — Крышка открыта. Вот видите, как хорошо иной раз быть распустехой!

    — Это я забыл закрыть, — поспешил вставить Снифф. — Так что вся честь принадлежит мне!

    Они сразу же увидели замечательную картину: на суку сидел Ондатр и ел груши.

    — А где мама? — спросил Муми-тролль.

    — Мама вырубает папу из кабинета, — горестно отвечал Ондатр. — Единое упование мне осталось: что рай ондатров — спокойное местечко, ибо я уже не жилец.

    Все прислушались. Мощные удары топора сотрясали листву. Раздался треск, за ним ликующий возглас. Муми-папа вышел на свободу!

    — Мама! Папа! — закричал Муми-тролль, продираясь сквозь джунгли к входной двери. — Что вы тут без меня натворили?!

    — Ах, золотко мое, — сказала Муми-мама. — Мы, наверно, опять оплошали со шляпой. Ну да идите же сюда! Я нашла в шкафу куст ежевики!
    Это был исключительный день. Затеялась игра в девственный лес. Муми-тролль был Тарзаном, фрекен Снорк была Джейн. Сниффу разрешили быть сыном Тарзана, а Снусмумрик взял на себя роль шимпанзе Читы. Снорк ползал в подлеске с вставными челюстями из апельсиновых корок[4] и изображал врага вообще.

    — Охохонюшки! — сказала Муми-мама. — Надо полагать, все наши гости чувствуют себя отлично.

    — Надеюсь, что так, — отозвался Муми-папа. — Сделай милость, подбрось мне бананчик.

    Веселье продолжалось до самого вечера. Никого не тревожило, что вход в погреб может зарасти, и все думать забыли о бедняге Хемуле.

    А он торчал на дворе в мокром платье, прилипавшем к ногам, и караулил Мамелюка. Время от времени он съедал яблочко или считал тычинки в каком-нибудь цветке джунглей, но больше вздыхал.

    Дождь перестал, близились сумерки. И едва только зашло солнце, что-то случилось с зеленым холмом, заключившим в себя Муми-дом. Он стал увядать так же быстро, как вырос. Плоды сморщились и попадали на землю. Цветы поникли, а их листья свернулись трубочками. Дом наполнился шорохом и потрескиванием. Хемуль глядел, глядел, потом подошел и легонько потянул к себе ветку. Она была сухая, как трут, и сразу же отломилась: Тут Хемуля осенило. Он собрал огромную кучу хвороста, сходил в дровяной сарай за спичками — и на садовой дорожке запылал костер.

    Веселый и довольный, Хемуль подсел к огню и просушил свое платье. А немного погодя его еще раз осенило, и он с нехемульской силой затащил в огонь хвост Мамелюка: больше всего на свете Хемуль любил жареную рыбу.

    Так вот и вышло, что когда Муми-семейство и его друзья проложили себе путь через веранду и распахнули дверь, их взорам предстал чрезвычайно довольный Хемуль, уже умявший одну седьмую Мамелюка.

    — Ах, негодник! — сказал Снорк. — Как же мне теперь взвесить мою рыбу?

    — Взвесь меня да прибавь, — отвечал Хемуль, для которого этот день стал одним из самых счастливых дней в его жизни.

    — А ну-ка, спалим весь этот девственный лес! — сказал Муми-папа.

    Они вынесли из дому весь сушняк и сложили большущий костер, какого еще не видал Муми-дол. Мамелюка зажарили целиком на углях и съели всего без остатка, вплоть до кончика носа. Но еще долго после этого среди обитателей Муми-дома разгорались споры о том, какой длины он был: от крыльца до дровяного сарая или только до кустов сирени.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ,

    Сделать закладку на этом месте книги
    где в повествование с таинственным чемоданом входят Тофсла и Вифсла, преследуемые Моррой, а Снорк вершит правосудие
    Как-то ранним утром в начале августа на горе, примерно в том же месте, где Снифф нашел шляпу Волшебника, появились два путника — Тофсла и Вифсла.

    Они остановились на вершине и оглядели Муми-дол. Тофсла был в красной шапочке. Вифсла нес большой чемодан. Они пришли издалека и очень устали. Внизу под ними из трубы Муми-дома, выглядывавшего из-за серебристых тополей и сливовых деревьев, курился утренний дымок.

    — Дымсла, — сказал Вифсла.

    — Что-то готовслят, — кивнул Тофсла, и они начали спускаться в долину, переговариваясь между собой на удивительном языке, известном только тофслам и вифслам. И хотя их понимают не все, главное, лишь бы они понимали друг друга.

    — Каксла по-твоему, к ним можно войтисла? — спросил Тофсла.

    — Этосла смотря чтосла и каксла, — сказал Вифсла. — Только не бойсла, если нас встреслят плохсла.

    Они осторожно приблизились к дому и робко стали у крыльца.

    — Ну как, постучимсла? — спросил Тофсла. — А вдругсла кто-нибудь выйдет и раскричитсла?

    В эту минуту Муми-мама высунулась в окно и крикнула:

    — Кофе готов!

    Тофсла и Вифсла до того перепугались, что, не разбирая пути, бросились к подвальному окошку и юркнули в погреб, где хранилась картошка.

    — Ой! — вздрогнула Муми-мама. — Это, верно, две крысы шмыгнули в подвал. Снифф, спустись к ним, дай им молока! — Тут ее взгляд упал на чемодан, стоявший перед крыльцом. — Э, да они с багажом. Охохонюшки! Стало быть, у нас прибавится постояльцев.

    И она отправилась искать Муми-папу, чтобы попросить его сделать еще две кровати. Только совсем-совсем маленькие.

    А Тофсла и Вифсла тем временем сидели, зарывшись в картошку, так что только глаза виднелись, и в великом страхе ожидали, что с ними будет.

    — Таксла или инаксла, тут готовслят кофсла, — пробормотал Вифсла.

    — Кто-то идетсла! — прошептал Тофсла. — Тихо сидисла!

    Крышка в погреб со скрипом откинулась, и на верхней ступеньке лестницы показался Снифф с фонарем в одной лапе и блюдечком с молоком — в другой.

    — Эй! Кто вы такие? — спросил Снифф.

    Тофсла и Вифсла только еще глубже зарылись в картошку и крепко ухватились друг за дружку.

    — Хотите молока? — спросил Снифф чуточку громче.

    — Онсла заманивает насла, — прошептал Вифсла.

    — Если вы думаете, что я буду торчать тут весь день, вы ошибаетесь, — сердито сказал Снифф. — Какое безобразие! Либо дурость. Глупые старые крысы, не могли войти с парадного входа!

    Тут уж Вифслу не на шутку забрало за живое, и он сказал:

    — Самсла ты крысла!

    — Эге, да они к тому же иностранцы, — сказал Снифф. — Пойду лучше позову Муми-маму.

    Он захлопнул крышку погреба и побежал на кухню.

    — Ну как, понравилось им молоко? — спросила Муми-мама.

    — Они говорят по-иностранному! — выпалил Снифф. — Кто их разберет, о чем они болтают!

    — А как это звучит? — спросил Муми-тролль.

    Вместе с Хемулем они толкли кардамон для сладкого пирога.

    — Самсла ты крысла! — отвечал Снифф.

    — Ну и дела, — вздохнула Муми-мама. — Как же я узнаю, что они захотят на третье в свой день рождения и сколько подушек им надо под голову?

    — А мы научимся их языку, — сказал Муми-тролль. — Нет ничего проще: естьсла, чтосла, дратьсла.

    — Мне кажется, я их понял, — задумчиво произнес Хемуль. — Похоже, они сказали Сниффу, что он старая облезлая крыса.

    Снифф весь вспыхнул и вскинул голову.

    — Ну так иди и толкуй с ними сам, если ты такой умный, — сказал он.

    Хемуль подбежал маленькими шажками к крышке и приветливо крикнул:

    — Добросла пожаловатьсла!

    Тофсла и Вифсла высунули головы из картошки и посмотрели на него.

    — Молокосла! Вкусла! — продолжал Хемуль.

    Тофсла и Вифсла поднялись из подпола в гостиную.

    Снифф глянул на них и с удовлетворением отметил про себя, что они намного меньше его. От этого он сразу подобрел и снисходительно сказал:

    — Привет! Рад вас видеть!

    — Спасибсла, вас тожсла! — ответил Тофсла.

    — Вы варитсла кофсла? — спросил Вифсла.

    — О чем это они? — поинтересовалась Муми-мама.

    — Они проголодались, — перевел Хемуль, — но продолжают держаться мнения, что внешность Сниффа оставляет желать лучшего.

    — Передай им, — вскипел Снифф, — что я отродясь не видал таких свиномордий. Ну я пошел.

    — Сниффсла обиделсла, — сказал Хемуль. — Он глупсла!

    — Ну так, ради бога, пойдемте пить кофе, — сказала Муми-мама, начиная нервничать, и провела Тофслу и Вифслу на веранду. Хемуль следовал за ними, страшно гордый своим новым званием переводчика.

    Так Тофслу и Вифслу приняли в Муми-дом. Они ни перед кем не задирали носа и почти все время бродили по долине рука об руку. Чемодан они повсюду таскали с собой. Но когда наступили сумерки, они забеспокоились, забегали по всем лестницам и в конце концов спрятались под ковер.

    — Что с вамисла? — спросил Хемуль.

    — Морра идетсла! — прошептал Вифсла.

    — Морра? Кто это? — спросил Хемуль, и ему тоже стало немножко не по себе.

    Тофсла вытаращил глаза, оскалил зубы и напыжился, как только мог.

    — Страслая и ужаслая! — сказал Вифсла. — Закрыслайте дверсли от Морры!

    Хемуль прибежал к Муми-маме и сказал:

    — Они говорят, что к нам явилась какая-то страшная, ужасная Морра. Мы должны запереть на ночь все двери!

    — Но ведь у нас запирается только погреб, — озабоченно сказала Муми-мама. — С иностранцами, с ними всегда так. — И она пошла держать совет с Муми-папой.

    — Надо вооружиться и загородить дверь мебелью, — сказал Муми-папа. — Такая ужасно большая Морра может быть опасна. Я установлю в гостиной сигнальный звонок, а Тофсла и Вифсла могут устроиться на ночь под моей кроватью.

    Но Тофсла и Вифсла уже спрятались в ящик комода и ни за что не хотели вылезать оттуда.

    Муми-папа покачал головой и пошел в дровяной сарай за ружьем. На дворе уже было по-августовски темно, сад окутали бархатисто-черные тени. Мрачно шумело в лесу, мелькали со своими карманными фонариками светлячки. Страшновато было Муми-папе идти за ружьем. А вдруг эта самая Морра подстерегает тебя за кустом? А ты даже не знаешь, какая она из себя, и главное — какого она роста. Вернувшись на веранду, Муми-папа загородил дверь диваном и объявил:

    — Свет будет гореть всю ночь! Каждый должен находиться в состоянии немедленной боевой готовности. Снусмумрик должен ночевать дома. — Все это было жутко интересно. Муми-папа щелкнул по ящику комода и сказал: — Мы не дадим вас в обиду!

    Ящик безмолвствовал. Муми-папа вытянул его, чтобы посмотреть, не похищены ли уже Тофсла и Вифсла. Но они мирно спали. Чемодан лежал с ними рядом.

    — Пожалуй, нам тоже можно лечь спать, — сказал Муми-папа. — Только вооружитесь все до одного!

    Не на шутку встревожась и болтая без умолку, все разошлись по своим комнатам, и мало-помалу в Муми-доме водворилась тишина. Только на столе в гостиной одиноко горела керосиновая лампа.

    Часы пробили двенадцать. Потом час. В самом начале третьего Ондатру пришла нужда прогуляться на двор. Он сонно прошлепал на веранду и в величайшем изумлении остановился перед диваном, преградившим ему путь. «Это еще что за выдумки!» — пробормотал Ондатр и решительно приступил к дивану. И, разумеется, тут сработал звонок тревожной сигнализации, который установил Муми-папа.

    Дом в мгновение ока наполнился криками, выстрелами и топотом множества ног. Все ринулись в гостиную, вооруженные кто чем — топорами, ножницами, камнями, лопатами, ножами, граблями, — и в удивлении остановились перед Ондатром.

    — Где Морра? — воскликнул Муми-тролль.

    — Это я, — сердито отозвался Ондатр. — Мне надо выйти. Помню я о вашей глупой Морре!

    — Ну так иди живей, — сказал Снорк. — И чтобы это было в последний раз, слышишь?

    Он настежь распахнул дверь веранды, и тут все увидели Морру. Все-все. Она неподвижно сидела на садовой дорожке перед крыльцом и смотрела на них круглыми, без всякого выражения глазами.

    Она была не особенно велика и не особенно грозна с виду. Она была лишь чудовищно омерзительна и, казалось, могла прождать так целую вечность.

    В этом-то и заключался весь ужас.

    Никто и не подумал напасть на нее. Она посидела еще с минуту на месте, потом скользнула прочь во тьму сада. Земля, где она сидела, замерзла.

    Снорк захлопнул дверь и встряхнулся.

    — Бедные Тофсла и Вифсла, — сказал он. — Хемуль, сходи посмотри, не проснулись ли они.

    Они проснулись.

    — Она ушласла? — спросил Вифсла.

    — Списла спокойсла, — сказал Хемуль.

    Тофсла тихо вздохнул.

    — Славсла богсла! — сказал он и, задвинув чемодан поглубже в ящик, снова заснул.

    — Ну что, нам можно снова лечь? — спросила Муми-мама, отставляя в сторону топор.

    — Ложись, — сказал Муми-тролль. — Мы со Снусмумриком покараулим вас до зари. Только сумку для верности спрячь, пожалуйста, под подушку.

    Они сели вдвоем в гостиной и до самого утра резались в покер. А Морра в ту ночь больше не показывалась.

    Наутро в кухню с озабоченным видом вошел Хемуль и сказал:

    — Я говорил с Тофслой и Вифслой.

    — Ну что там еще? — со вздохом спросила Муми-мама.

    — Все дело в чемодане, это за ним охотится Морра, — ответил Хемуль.

    — Экое чудовище! — воскликнула Муми-мама. — Отнять у малюток последние вещички!

    — Так-то оно так, — сказал Хемуль. — Да вот есть осложняющее обстоятельство. Похоже, чемодан-то принадлежит Морре.

    — Гм… — произнесла Муми-мама. — Обстоятельство и вправду отягчающее. Надо поговорить со Снорком, он такой мастер наводить во всем порядок.

    Снорк живо заинтересовался.

    — Случай чрезвычайный, — сказал он. — Созываем собрание. Явка в три часа под сиреневыми кустами, будем решать вопрос.

    Был чудесный теплый день, полный душистого аромата цветов и гудения пчел. Как нарядный букет, стоял сад в сочных красках позднего лета.

    Между кустами натянули гамак Ондатра с объявлением: «Морра обвиняет». Снорк, в парике из древесной стружки, сидел на ящике и ждал.

    Всякому было видно, что это судья. Прямо напротив, за перекладиной, недвусмысленно изображавшей скамью подсудимых, сидели Тофсла и Вифсла и ели вишни.

    — Прошу назначить меня обвинителем, — сказал Снифф. (Он никак не мог забыть, что Тофсла и Вифсла обозвали его старой облезлой крысой.)

    — В таком случае я буду их защищать, — сказал Хемуль.

    — А я-то, а я-то! — воскликнула фрекен Снорк.

    — А ты будешь Голос народа, — сказал ее брат. — Члены Муми-семьи будут свидетелями. Что касается Снусмумрика, то он может вести протокол судебного заседания. Только по всем правилам.

    — Позвольте спросить, а почему нет защитника у Морры? — поинтересовался Снифф.

    — В этом нет нужды, — сказал Снорк. — Морра права. Ну как вы там, все готовы? Начинаем. — И он трижды стукнул по ящику молотком.

    — Тысла все понимасла? — спросил Тофсла.

    — Совсем ничегосла, — ответил Вифсла и плюнул в судью вишневой косточкой.

    — Высказываться будете тогда, когда вас спросят, — сказал Снорк. — Отвечайте только «да» или «нет» — и ничего больше. Кому принадлежит вышеозначенный чемодан — вам или Морре?

    — Дасла! — сказал Тофсла.

    — Нетсла! — сказал Вифсла.

    — Запиши: подсудимые противоречат друг другу! — воскликнул Снифф.

    Снорк застучал по ящику.

    — Тихо! — крикнул он. — Спрашиваю в последний раз — чей это чемодан?

    — Насла! — сказал Вифсла.

    — Они говорят, что чемодан их, — перевел Хемуль. — Утром они утверждали обратное.

    — В таком случае не может быть и речи о том, чтобы отдать его Морре, — с облегчением произнес Снорк. — Жаль только, все мои старания пошли впустую.

    Тофсла потянулся к Хемулю и что-то шепнул ему на ухо.

    — Вот что говорит Тофсла, — сказал Хемуль. — Только Содержимое чемодана принадлежит Морре.

    — Ха! — сказал Снифф. — Так я и думал. Все просто, как апельсин. Морре надо вернуть Содержимое, а эти свиномордии пусть остаются при своем тухлом чемодане.

    — Ничего не просто! — дерзко крикнул Хемуль. — Вопрос не в том, кому принадлежит Содержимое, а в том, кто имеет на него больше прав. Всякой вещи — достойный хозяин! Вы все видели Морру, и я спрашиваю: может ли она при такой внешности иметь право на Содержимое чемодана?

    — А ведь верно! — удивленно согласился Снифф. — Ну и ловко же ты это подвел! Но вы только представьте себе, какая она одинокая, эта Морра, никто ее не любит, а она так все любит. Может, Содержимое — это все, что у нее есть! Так что же, отнять у нее все? Одна-одинешенька, в ночи, — тут голос Сниффа задрожал, — обманутая, обобранная Тофслами и Вифслами… — Он всхлипнул и не мог продолжать.

    Снорк заколотил по ящику.

    — Морра не нуждается в защите, — сказал он. — К тому же твоя аргументация — и Хемуля тоже — продиктована личным чувством. Слово свидетелям! Высказывайтесь!

    — Мы ужасно любим Тофслу и Вифслу, — заявило Муми-семейство. — Морру мы невзлюбили с самого начала. Очень жаль, если придется вернуть ей Содержимое.

    — Закон есть закон, — внушительно произнес Снорк. — Держитесь существа дела! Тем более что Тофсла и Вифсла не видят разницы между законом и беззаконием. Такими они родились и не могут иначе. Что имеет сказать защитник?

    Оказалось, что все это время Ондатр спал в своем гамаке.

    — Ладно, — сказал Снорк. — Адвокату явно безразлично, оправдают его подзащитных или нет. Все сказали, что хотели? Сейчас я оглашу приговор.

    — Прошу прощения, — сказал Голос народа, — а нельзя ли узнать, из чего, собственно, состоит Содержимое?

    Тофсла опять что-то шепнул Хемулю. Тот кивнул.

    — Это секрет, — сказал он. — Для Тофслы и Вифслы Содержимое — самое прекрасное, что только есть на свете, а для Морры лишь самое драгоценное.

    Снорк покивал головой и нахмурился.

    — Трудный случай, — сказал он. — Тофсла и Вифсла рассуждают совершенно правильно, а поступают неправильно. А закон есть закон. Я должен подумать. А ну примолкните!

    Под кустами сирени водворилась глубокая тишина. Лишь пчелы гудели, да сад пламенел на солнце.

    По траве вдруг потянуло холодком. Солнце закрылось тучкой, сад посерел.

    — Что это? — спросил Снусмумрик, подымая глаза от протокола.

    — Опять она, — прошептала фрекен Снорк.

    На замерзшей траве перед ними сидела Морра и таращила на них глаза.

    Она медленно перевела взгляд на Тофслу и Вифслу, заворчала и стала подползать все ближе.

    — Караулсла! — заголосил Тофсла. — Спаслите насла!

    — Стоп, Морра, — сказал Снорк. — Я хочу сказать тебе кое-что.

    Морра остановилась.

    — Я принял решение, — продолжал Снорк. — Не согласишься ли ты, чтобы Тофсла и Вифсла выкупили Содержимое чемодана? Сколько ты за него просишь?

    — Дорого! — ответила Морра ледяным голосом.

    — Хватит тебе моей золотой горы на острове хатифнаттов? — спросил Снорк.

    Морра отрицательно покачала головой.

    — Фу, как холодно стало, — сказала Муми-мама. — Схожу-ка я за своей шалью.

    Она пробежала через сад, по которому растекалась стужа от следов Морры, поднялась на веранду, и тут ей пришла в голову счастливая мысль. Разгоряченная от волнения, сняла она с комода шляпу Волшебника. Лишь бы только Морра оценила ее по достоинству! Вернувшись на место разбирательства, Муми-мама поставила шляпу на траву и сказала:

    — Вот самая большая драгоценность во всем Муми-доле! Известно ли тебе, Морра, что вышло из этой шляпы? Чудесные управляемые тучки, фруктовый сок вместо воды и деревья с плодами. Это единственная волшебная шляпа на свете!

    — Докажи! — насмешливо сказала Морра.

    Муми-мама положила в шляпу несколько вишен. Наступило гробовое молчание.

    — Лишь бы не получилась какая-нибудь гадость, — прошептал Снусмумрик на ухо Хемулю.

    Но им повезло. Морра заглянула в шляпу и увидела в ней горсть алых рубинов.

    — Ну что я тебе говорила! — радостно сказала Муми-мама. — Подумай только, что может получиться, если положить туда, скажем, тыкву!

    Морра посмотрела на шляпу. Посмотрела на Тофслу и Вифслу. Потом снова на шляпу. Видно было, что она думает изо всех сил.

    Наконец Морра сгребла шляпу в охапку и, не сказав ни слова, ускользнула холодной серой тенью. Ни ее, ни шляпы Волшебника в Муми-доле больше не видели.

    Все краски разом потеплели, и гудящее пчелами, напоенное ароматом цветов лето продолжало идти своим чередом.

    — Слава богу, что мы избавились от шляпы, — сказала Муми-мама. — Наконец-то она сотворила доброе дело.

    — А все равно тучки — это было здорово, — сказал Снифф.

    — И играть в Тарзана в девственном лесу — тоже, — печально вторил ему Муми-тролль.

    — Как хорошосла всесла сошлосла! — радостно сказал Вифсла, берясь за чемодан, все это время стоявший на скамье подсудимых.

    — Феноменальносла! — ответил Тофсла и обнял Вифслу.

    Они вместе пошли к дому, а остальные стояли и смотрели им вслед.

    — Что они сказали? — спросил Снифф.

    — Добрый день, примерно в этом роде, — ответил Хемуль.

    ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,

    Сделать закладку на этом месте книги
    очень длинная, в которой описывается, как Снусмумрик отправился странствовать и как стало известно Содержимое чемодана, как Муми-мама получила обратно свою сумку и на радостях закатила пир горой и, наконец, как в Муми-дол явился Волшебник
    Стоял конец августа. Кричали по ночам совы, и летучие мыши большими черными стаями беззвучно кружили над садом. Лес был полон запаха гари, море неспокойно ворчало. Вся природа дышала грустью и ожиданием, луна стала огромная и яркая. Муми-тролль, сам не зная почему, всегда особенно любил эти последние летние недели.

    Голос ветра и моря звучал теперь иначе, воздух был полон предчувствием перемен, деревья словно чего-то ждали.

    «Уж не готовится ли что-то необыкновенное? — думал Муми-тролль. Он давно уже проснулся и лежал просто так, глядя в потолок. — Похоже, еще совсем рано и день будет солнечный», — продолжал размышлять он.

    Тут он повернул голову и увидел, что кровать Снусмумрика пуста.

    В ту же минуту под окошком послышался тайный сигнал — один длинный свисток и два коротких, что означало: какие у тебя планы на сегодня?

    Муми-тролль вскочил с постели и выглянул в окошко. Сад еще лежал в тени, было прохладно. Под окном стоял Снусмумрик и ждал.

    — Пи-хо! — произнес Муми-тролль тихонько, чтобы никого не разбудить, и спустился вниз по веревочной лестнице.

    — Привет, — сказал он.

    — Привет, привет, — отозвался Снусмумрик.

    Они сошли к реке и уселись на перила моста.

    — Ты спрашиваешь о планах? — сказал Муми-тролль. — У тебя у самого-то есть какой-нибудь план?

    — Да, — ответил Снусмумрик. — У меня есть план. Из тех, что предназначаются только для одного. Ну ты понимаешь.

    Муми-тролль посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

    — Ты хочешь уйти.

    Снусмумрик кивнул.

    Они сидели и молча болтали ногами над речкой. Она не останавливаясь бежала от них все дальше и дальше, к незнакомым местам, куда неодолимо тянуло Снусмумрика и куда он хотел отправиться совсем один.

    — Когда ты уходишь? — спросил Муми-тролль.

    — Прямо сейчас! — сказал Снусмумрик, соскочил с перил и потянул носом утренний воздух. Хороший денек для путешествия. Гребень горы алел в лучах солнца, и дорога, извиваясь, взбиралась на него и исчезала за перевалом. Там новая долина, а за ней новая гора…

    — Ну что ж, — сказал Муми-тролль. — До свиданья.

    — До свиданья, — сказал Снусмумрик.

    Муми-тролль стоял на мосту и смотрел, как Снусмумрик становился все меньше и меньше и наконец совсем затерялся среди серебристых тополей и сливовых деревьев. Затем побрел к дому через мокрый от росы сад.

    На крыльце он увидел Тофслу и Вифслу. Они сидели рядышком, греясь на солнце.

    — С добрым утрслом, — сказал Тофсла.

    — С добрым утром, — ответил Муми-тролль; он уже научился понимать их язык (хотя говорил на нем еще с трудом).

    — Ты ревелсла? — спросил Вифсла.

    — А! — только и ответил Муми-тролль. — Снусмумрик ушел.

    — Как жальсла! — сочувственно отозвался Тофсла. — Можсла, ты немножсла развеселисла, если чмоксла Тофслу в нослу.

    Муми-тролль чмокнул Тофслу в нос, но веселее ему не стало.

    Тогда Тофсла и Вифсла уткнулись друг в дружку лбами и о чем-то пошушукались. Затем Вифсла торжественно произнес:

    — Мы решисла показатьсла тебе Содержисла.

    — Чемодана? — спросил Муми-тролль.

    Тофсла и Вифсла с жаром закивали головами.

    — Пойдемсла-пойдемсла, — сказали они и нырнули под живую изгородь.

    Муми-тролль прополз за ними в середину очень густого куста и оказался в потайном местечке Тофслы и Вифслы. Земля здесь была устлана пухом, света почти не было. На рогожной подстилке стоял чемодан.

    — Это подстилка фрекен Снорк, — сказал Муми-тролль. — Она искала ее вчера.

    — Ну дасла, — сказал Вифсла. — Онасла не знасла, что мы ее нашлисла!

    — Гм! — произнес Муми-тролль. — Так вы хотели показать мне, что в чемодане?

    Тофсла и Вифсла радостно закивали, стали по обе стороны чемодана, с серьезным видом просчитали: «Разсла! Двасла! Трисла!» — и быстро отщелкнули замок.

    — Это надо же! — вырвалось у Муми-тролля.

    Комнатка-тайник озарилась мягким красным светом. Перед ним лежал рубин величиной с голову пантеры, рдеющий, как закат, живой, как огонь и мерцанье водяных зыбей.

    — Нравитсла? — спросил Тофсла.

    — Да, — чуть слышно ответил Муми-тролль.

    — Большсла не будешь реветьсла? — спросил Вифсла.

    Муми-тролль только покачал головой.

    Рубин был изменчив, как море. Он был то сплошной свет, и розовый отблеск реял над ним — совсем как над заснеженной вершиной при восходе солнца, то вдруг метал из своей глубины темно-красный пламень. А то вдруг делался как черный тюльпан с лучиками-тычинками.

    Муми-тролль долго-долго стоял на месте. Время сделалось медленным, а его мысли большими-большими. Наконец он сказал:

    — Это здорово. Можно мне когда-нибудь прийти еще разок взглянуть на него?

    Тофсла и Вифсла не отвечали.

    Муми-тролль выбрался на дневной свет, и у него закружилась голова. Он присел на траву, чтобы собраться с мыслями.

    «Это надо же!» — думал он. — Я готов укусить себя за хвост, если это не тот самый Королевский рубин, который ищет Волшебник. Подумать только, что все это время он лежал в чемодане у Тофслы и Вифслы!»

    Он так глубоко задумался, что не заметил, как фрекен Снорк прошла к нему через сад и присела рядом.

    — А, это ты! — вздрогнув от неожиданности, сказал Муми-тролль.

    Фрекен Снорк улыбнулась.

    — Ты видел мою новую прическу? — спросила она и повертела головой.

    — Угу! — отвечал Муми-тролль.

    — Ты думаешь о чем-то другом, — сказала фрекен Снорк. — О чем?

    — Цветик ты мой ясный, я не имею права тебе это сказать, — ответил Муми-тролль. — Но что верно, то верно — на сердце у меня тяжело, потому что Снусмумрик покинул нас.

    — Не может быть, — сказала фрекен Снорк.

    — Это так. Он попрощался только со мной. Не стал никого больше будить.

    На крыльцо вышли Снифф и Снорк.

    — Эй вы! — сказала фрекен Снорк. — Вам известно, что Снусмумрик отправился в путешествие на юг?

    — Без меня? — возмущенно воскликнул Снифф.

    — Всяк должен иногда остаться наедине с собой, — сказал Муми-тролль. — Ты еще слишком мал, чтобы понять это. Где все наши?

    — Хемуль пошел по грибы, — ответил Снорк. — Ондатр унес в дом свой гамак, говорит, что по ночам теперь свежо. Кстати сказать, твоя мама сегодня в ужасном настроении!

    — Сердита или в грустях? — спросил удивленный Муми-тролль.

    — Пожалуй, скорее в грустях, — отвечал Снорк.

    — Тогда я сию минуту к ней. Это просто чудовищно.

    Муми-мама с несчастным видом сидела на диване.

    — В чем дело? — спросил Муми-тролль.

    — У меня беда, золотко мое, — отвечала мама. — Пропала моя сумка! А без нее я как без рук! Уж я искала, искала, но ее нет как нет!

    — Это жуть что такое, — сказал Муми-тролль. — Мы отыщем ее!

    Учинили грандиозные розыски. Уклонился один лишь Ондатр.

    — Из всех бесполезных вещей дамские сумки самые бесполезные, — сказал он. — Посудите сами. Время идет, и один день сменяет другой совершенно независимо от того, есть ли у Муми-мамы сумка или нет.

    — Но ведь это же совсем другое дело! — возразил Муми-папа. — Я просто сам не свой оттого, что у моей супруги пропала сумка. Я никогда не видел ее без сумки!

    — Что там было? — спросил Снорк.

    — Да ничего особенного, — отвечала Муми-мама. — Просто вещи, которые могут вдруг понадобиться. Ну там сухие чулки, карамельки, стальная проволока, порошки от желудка и все такое прочее.

    — Какое мы получим вознаграждение, если найдем ее? — спросил Снифф.

    — Все что угодно! — ответила Муми-мама. — Я устрою вам пир горой, обед будет только из третьего, можно будет не умываться и не ложиться вовремя спать!

    Розыски продолжились с удвоенной силой. Обшарили весь дом. Заглядывали под ковры и кровати, в печь и в погреб, забирались на чердак и на крышу. Обыскали весь сад, дровяной сарай и берег реки. Сумки не было.

    — Ты, случайно, не залезала с ней на деревья, не брала ее с собой в море купаться? — спросил Снифф.

    — Нет, — отвечала Муми-мама. — Ах, как я несчастна!

    — Дадим объявление, — сказал Снорк.

    Сказано — сделано. Тотчас вышла газета с двумя сенсационными новостями на первой полосе.

    «СНУСМУМРИК ПОКИДАЕТ МУМИ-ДОЛ! — гласила первая. — Таинственный уход на рассвете!»

    И шрифтом чуть покрупнее:

    «ПРОПАЛА СУМКА МУМИ-МАМЫ! Никаких путеводных нитей! Розыски продолжаются. Неслыханное пиршество в вознаграждение за находку!»

    Как только новость облетела долину, по всему лесу, на горах и на морском побережье поднялась страшная беготня. Даже последняя лесная крыса и та сочла небезвыгодным принять участие в поисках. Дома остались лишь старые да недужные, и вся долина огласилась криками и топотом ног.

    — Охохонюшки, — сказала Муми-мама. — Ну и задала я всем гону!

    Но в душе она была очень довольна.

    — Чтосла всесла ищут? — спросил Вифсла.

    — Да мою сумку, что же еще, — отвечала Муми-мама.

    — Чернслую? — спросил Тофсла. — С четырьмясла карманслами?

    — Что ты сказал? — спросила Муми-мама, она была слишком расстроена и не могла сосредоточиться.

    — Чернслую с четырьмясла карманслами? — повторил Тофсла.

    — Да, да, — ответила Муми-мама. — Бегите поищите ее, мои маленькие друзья!

    — Ну чтосла ты думасла? — спросил Вифсла, когда они вышли в сад.

    — Не могусла видеть ее в таком горесла, — отвечал Тофсла.

    — Пожалуй, придетсла отдатьсла, — со вздохом сказал Вифсла. — Хотя так хорошо бысло спать в ее карманслах!

    Они направились в свое потайное местечко, которое еще никто не успел обыскать, и вытащили из-под розового куста сумку Муми-мамы.

    Ровно в двенадцать Тофсла и Вифсла прошли через сад, волоча за собой сумку. Их тотчас заметил ястреб и разнес весть по долине. Во все концы полетели телеграммы: «СУМКА МУМИ-МАМЫ НАЙДЕНА! Ее нашли Тофсла и Вифсла! Трогательные сцены в Муми-доме!»

    — Неужели правда?! — воскликнула Муми-мама. — Я не знаю как рада! Где же вы ее нашли?

    — В кустслах, — отвечал Тофсла. — В ней было так хорошо спатьсла…

    Но в эту минуту в комнату ввалилась толпа поздравляющих, и Муми-маме так и не довелось узнать, что ее сумка служила спальней Тофсле и Вифсле! (И, быть может, это даже к лучшему.)

    Что до остального, то все только и думали о большом августовском пире. С приготовлениями надо было управиться до восхода луны. Даже Ондатр и тот проявил интерес к предстоящему торжеству.

    — Вы должны поставить много столов, — сказал он. — Больших и маленьких. В самых неожиданных местах. Кто станет сидеть на месте во время большого пира? Пожалуй, суеты будет больше обычного. Вначале следует подавать на стол что получше, а чем угощать потом — не столь важно, ведь гости уже будут сыты. И не нагоняйте на них скуку всякими представлениями, песнями и так далее, пусть они сами и будут программой.

    Выказав столь поразительную житейскую мудрость, Ондатр удалился в гамак читать книгу о Тщете Всего Сущего.

    — Что мне надеть? — спросила фрекен Снорк. — Голубое украшение из перьев или диадему с жемчужинами?

    — Давай перья, — ответил Муми-тролль.

    — Ладно! — сказала фрекен Снорк и бросилась вон.

    В дверях она столкнулась с братом, который нес в охапке разноцветные бумажные фонарики.

    — Осторожно! — сказал он. — Ты из них винегрет сделаешь! Убей бог, не пойму, для чего существуют на свете сестры!

    Он прошествовал в сад и стал развешивать фонарики на деревьях. А Хемуль тем временем закладывал в подходящих местах фейерверочные снаряды: звездные дожди, огненные змеи, бенгальские вьюги, серебряные фонтаны и взрывающиеся ракеты.

    — Я ужасно волнуюсь! — сказал Хемуль. — Может, бабахнуть штучку для пробы?

    — При дневном свете ничего не увидишь, — сказал Муми-папа. — Если хочешь, возьми огненного змея и спали его в погребе.

    Муми-папа стоял перед крыльцом и разводил пунш сиропом. Время от времени он пробовал свою стряпню на вкус. Выходило очень недурно.

    — Одно плохо, — сказал Снифф. — У нас не будет музыки. Снусмумрик-то ушел.

    — Пустим приемник через усилитель, — сказал Муми-папа. — Все образуется! Второй бокал поднимем за Снусмумрика.

    — А первый за кого? — с надеждой спросил Снифф.

    — За Тофслу и Вифслу, разумеется, — ответил Муми-папа.

    Тесто для оладий Муми-мама замесила в ванне, потому что не хватало горшков, а из погреба вынесла одиннадцать большущих банок варенья. (Двенадцатая лопнула, когда Хемуль стал пускать в погребе огненных змеев, но большой беды в этом не было, так как Тофсла и Вифсла почти все подлизали.)

    — Подумслать тольксла! — сказал Тофсла. — Скольксла шумсла в нашу честьсла!

    — Да, трудно понятьсла, — согласился Вифсла.

    Тофсле и Вифсле отвели почетные места за самым большим столом.

    Когда стемнело и можно было зажигать фонари, Хемуль ударил в гонг, что означало: приступаем!

    Начало было очень торжественное.

    Все нарядились в свое самое лучшее и чувствовали себя немножко стесненно. Все здоровались, раскланивались друг с дружкой и без конца повторяли: «Как хорошо, что нет дождя» и «Как хорошо, что сумка нашлась».

    Никто не смел сесть первым за стол.

    Муми-папа произнес небольшую вступительную речь, в которой объяснил причину торжества и выразил благодарность Тофсле и Вифсле.

    Потом Муми-папа заговорил о том, как коротко северное лето и что все должны повеселиться на славу, потом начал рассказывать о днях своей юности. Но тут Муми-мама выкатила тачку оладий, и ее встретили громом рукоплесканий.

    Все сразу почувствовали себя непринужденнее, и немного погодя пиршество было в полном разгаре. Весь сад, да что там сад — вся долина была уставлена маленькими освещенными столами. Вот, описывая величественную дугу, взмыла в беспредельную высь ракета и рассыпалась дождем белых звезд, которые стали тихо-тихо падать на долину. Все букашки-таракашки повернулись носами к звездному дождю и закричали «ура!». Ах, как чудесно это было!

    А вот забил серебряный фонтан, вот замела над верхушками деревьев бенгальская вьюга, и Муми-папа выкатил на садовую дорожку большущую бочку с пуншем. Все бросились к нему с посудой, и Муми-папа каждому наполнил посудинку, будь то чашка, или бокал, берестяной кубок, или ракушка, или свернутый фунтиком лист.

    — За Тофслу и Вифслу! — провозгласил весь Муми-дол. — Ура! Ура! Ура!

    — Урасла! — закричали Тофсла и Вифсла и чокнулись друг с дружкой.

    Муми-папа вынес в сад приемник и поймал танцевальную музыку из Америки. Вся долина разом пустилась в пляс, запрыгала, затопала, завертелась, затрепыхалась.

    — Разрешите? — сказал Муми-тролль, склоняясь в поклоне перед фрекен Снорк.

    А когда он поднял глаза, он заметил над верхушками деревьев яркое зарево.

    Это была августовская луна.

    Огромная как никогда, оранжево-желтая и ворсистая по краям, словно персик, она выкатилась из-за кромки леса и озарила своим таинственным сиянием Муми-дол, наполнив его светом и тенью.

    — Между прочим, ночью на ней можно увидеть кратеры, — сказала фрекен Снорк. — Погляди-ка!

    — Там, должно быть, ужасно неуютно, — сказал Муми-тролль. — Бедный Волшебник, он все ходит и ищет там, наверху.

    — Будь у нас хорошая подзорная труба, мы бы, наверное, смогли его разглядеть, — сказала фрекен Снорк.

    — Да, — сказал Муми-тролль. — Ну а теперь потанцуем!

    И празднество продолжалось с удесятеренной силой.

    — Ты усталсла? — спросил Вифсла.

    — Нетсла, — ответил Тофсла. — Я все думалсла. Всесла так к нам добрысла. Надо бы порадовслать их немножсла!

    Они пошушукались между собой, затрясли головами и еще пошушукались.

    А потом забрались в свое потайное местечко. Когда они вышли оттуда, при них был чемодан.

    Уж полночь прошла, как вдруг весь сад озарился розовым светом. Танцы приостановились: все решили, что это какой-то новый вид фейерверка. Но это просто Тофсла и Вифсла открыли свой чемодан. Король рубинов, сверкая, лежал на лужайке, прекрасный как никогда. Все огни, фонари и даже сама луна померкли, потеряли свой блеск. В благоговейном молчании пылающий самоцвет обступала все более густая и многочисленная толпа.

    — Уверена, что на свете нет ничего более прекрасного, — сказала Муми-мама.

    А Снифф глубоко вздохнул и сказал:

    — Ну и счастливцы же эти Тофсла и Вифсла!

    * * *

    Король рубинов сверкал красным глазом на окутанной ночной тьмою Земле, и Волшебник на Луне заметил его. Он уже совсем было отказался от дальнейших поисков. Усталый и печальный, отдыхал он на краю кратера, а его черная пантера спала поодаль. Он сразу понял, что это сверкает красным там, на Земле. Самый большой рубин на свете, Король рубинов, который он проискал не одну сотню лет! Не спуская с Земли горящего взора, он вскочил, натянул перчатки и набросил на плечи плащ. Собранные в него драгоценные камни он попросту вытряхнул — ведь его интересовал один-единственный самоцвет и он рассчитывал меньше чем через полчаса держать его в своих руках.

    Пантера с хозяином на спине поднялась в воздух.

    Быстрее света неслись они в мировом пространстве. Их путь с шипением пересекали метеоры, и звездная пыль порошей оседала на его плаще.

    А красный огонь под ними разгорался все ярче. Волшебник взял путь прямо на Муми-дол, и вот уже пантера последним мягким прыжком приземлилась на гору.

    А обитатели Муми-дола продолжали в безмолвном раздумье сидеть перед Королем рубинов. В его пламени им виделось все самое прекрасное, смелое и благородное, что они когда-либо представляли себе или переживали, и теперь им было в радость заново пережить все это. Муми-троллю вспоминалась его ночная прогулка со Снусмумриком; фрекен Снорк думала о своей блистательной победе над деревянной королевой. А Муми-маме казалось, что она снова лежит на прогретом солнцем песке и видит небо между качающимися головками морских гвоздик.

    Все безраздельно отдались воспоминаниям, вот почему все вздрогнули, когда из ночного мрака выскользнула маленькая белая мышь с красными глазами и подсеменила к Королю рубинов. За ней выбежал черный кот и, вытянувшись, лег на трапу.

    Насколько всем было известно, ни белой мыши, ни черного кота среди обитателей Муми-дола не значилось.

    — Кис-кис-кис! — позвал Хемуль.

    Но кот лишь сощурил глаза и даже не думал отвечать.

    — Добрый вечер, сестрица! — сказала лесная крыса.

    Беглая мышь посмотрела на нее долгим мрачным взглядом своих красных глаз.

    Тут Муми-папа выступил вперед с двумя бокалами и предложил вновь пришедшим пунша, но они не обратили на него ни малейшего внимания.

    Долина притихла, словно предчувствуя недоброе, все удивленно зашептались. Тофсла и Вифсла встревожились, спрятали рубин в чемодан и защелкнули замок. Но только они хотели унести чемодан, белая мышь поднялась на задние лапы и начала расти.

    Она выросла чуть ли не с Муми-дом и обернулась Волшебником в белых перчатках и с красными глазами. Кончив расти, он уселся на траву и устремил взгляд на Тофслу и Вифслу.

    — Ступсла прочь, противслый стариксла! — сказал Вифсла.

    — Где вы нашли Короля рубинов? — спросил Волшебник.

    — Не твое делсло! — ответил Тофсла.

    Никто еще не видел Тофслу и Вифслу такими бесстрашными.

    — Я проискал его триста лет, — сказал Волшебник. — О нем, и только о нем, все мои помыслы.

    — Наши тожсла! — сказал Вифсла.

    — Ты не имеешь права отнимать у них рубин, — сказал Муми-тролль. — Он куплен в честном торге у Морры!

    (О том, что рубин куплен за шляпу самого Волшебника, Муми-тролль умолчал. Впрочем, у того уже была новая.)

    — Дайте мне чем-нибудь подкрепиться, — сказал Волшебник. — Мои нервы вот-вот сдадут.

    Муми-мама тотчас выбежала вперед с оладьями и вареньем и дала ему большую тарелку.

    Пока Волшебник ел, все набрались духу и подошли поближе. Кто ест оладьи с вареньем, тот не может быть таким уж страшно опасным. С таким можно говорить.

    — Вкусла? — спросил Тофсла.

    — Да, спасибо, — отвечал Волшебник. — Последний раз я ел оладьи восемьдесят пять лет назад.

    Всем сразу стало его жалко, и все подошли еще ближе.

    Поев, Волшебник вытер усы и сказал:

    — Я не могу отнять у вас рубин. Купленное может быть только куплено снова или отдано. Не продадите ли вы мне его, скажем, за две алмазные горы и долину, полную разных драгоценных камней?

    — Нетсла! — ответили Тофсла и Вифсла.

    — И вы не хотите отдать его мне? — спросил Волшебник.

    — Нетсла! — ответили Тофсла и Вифсла.

    Волшебник вздохнул, посидел немного, задумчивый и удрученный, а потом сказал:

    — Пусть празднество идет своим чередом! А я вам немного поколдую. Каждому свой фокус! Пожалуйста, задумывайте! Члены Муми-семейства первые!

    — Это должны быть вещи, которые видно, или мысли? — чуть помедлив, спросила Муми-мама. — Вы понимаете, что я хочу сказать?

    — О да, — ответил Волшебник. — С вещами, конечно, проще, но и мысли тоже можно.

    — Тогда мне очень хочется, чтобы Муми-тролль больше не тосковал по Снусмумрику, — сказала Муми-мама.

    Волшебник взмахнул плащом, и печаль вмиг покинула сердце Муми-тролля. Тоска сменилась ожиданием, а ведь ожидать куда легче.

    — Я тоже придумал! — воскликнул Муми-тролль. — Милый Волшебник, пусть весь этот стол, со всем, что на нем есть, улетит к Снусмумрику, где бы он сейчас ни был!

    В то же мгновение стол взмыл между деревьями и поплыл на юг вместе с оладьями и вареньем, фруктами и цветами, пуншем и карамельками, а заодно и с книгой Ондатра, которую тот положил на уголок.

    — Э-э! — запротестовал Ондатр. — Прошу немедленно отколдовать мне книгу обратно!

    — Сделанного не воротишь! — сказал Волшебник. — Но вы получите новую книгу! Извольте!

    — «О нужности всего сущего», — прочел Ондатр. — Но ведь это же совсем не та книга! В моей трактовалось о тщете всего сущего.

    Однако Волшебник только расхохотался.

    — Теперь, кажется, моя очередь, — сказал Муми-папа. — До чего же трудно выбирать. Перебрал в уме массу вещей, но не смог придумать ничего мало-мальски стоящего. Оранжерею веселее построить самому. Ялик тоже. У меня все есть!

    — Но тебя никто не заставляет загадывать, — сказал Снифф. — Ты можешь отдать мне свою задумку, и я загадаю два раза!

    — Так-то оно так, — сказал Муми-папа, — только раз уж имеешь возможность загадать, то…

    — Не тяни волынку, — сказала Муми-мама. — Загадай хотя бы приличный переплет для своих мемуаров!

    — Что же, это мысль! — радостно сказал Муми-папа, и все вскрикнули от восхищения, когда Волшебник вручил папе инкрустированный жемчужинами переплет из золота и красного сафьяна.

    — А теперь я! — крикнул Снифф. — Желаю собственную лодку! Лодку, похожую на раковину, и с пурпурным парусом! И чтоб мачта была из розового дерева, а все уключины из изумрудов!

    — Это немало, — дружелюбно сказал Волшебник и взмахнул плащом.

    Все затаили дыхание, но лодка не появлялась.

    — Не вышло? — разочарованно спросил Снифф.

    — Очень даже вышло! — отвечал Волшебник. — Только, самой собой, я поставил ее на воду у побережья. Ты найдешь ее там завтра утром.

    — И уключины из изумрудов? — спросил Снифф.

    — Ну конечно. Четыре штуки и одна запасная, — сказал Волшебник. — Следующий.

    — Право, не знаю, — начал Хемуль. — Сказать по правде, я потерял лопату для выкапывания растений, которую одолжил у Снорка. Так что мне, безусловно, нужна новая лопата.

    И он, как положено всякому благовоспитанному хемулю, сделал книксен’,[5] когда Волшебник вручил ему новую лопату.

    — Вы не устали колдовать? — спросила фрекен Снорк.

    — Нет, все это очень легкие задумки! — ответил Волшебник. — Так что же угодно маленькой фрекен?

    — Наверно, это будет дело потруднее, — ответила фрекен Снорк. — Можно, я шепну вам на ухо?

    Когда она кончила нашептывать, Волшебник не без удивления спросил:

    — Вы уверены, что вам это необходимо?

    — Совершенно уверена! — выдохнула фрекен Снорк.

    — Ну что ж! — сказал Волшебник. — Да будет так!

    И в то же мгновение по толпе прошел вздох изумления. Фрекен Снорк совершенно преобразилась.

    — Что ты с собой сделала? — взволнованно спросил Муми-тролль.

    — Я задумала себе глаза деревянной королевы, — ответила фрекен Снорк. — Ведь она казалась тебе такой красивой!

    — Да, но… — начал несчастный Муми-тролль.

    — Так, по-твоему, они некрасивые? — спросила фрекен Снорк и расплакалась.

    — Ну полноте, — сказал Волшебник. — Если вам разонравилось, ваш братец может пожелать, чтобы у сестры стали прежние глаза!

    — Да, но я думал совсем о другом, — возразил Снорк. — Я не виноват, если у нее такие глупые желания!

    — А что ты задумал? — спросил Волшебник.

    — Вычислительную машину! — ответил Снорк. — Такую, чтобы решала, что справедливо, а что несправедливо, что хорошо, а что дурно.

    — Это слишком трудно, — сказал Волшебник, покачав головой. — С этим я не справлюсь.

    — Тогда хотя бы пишущую машинку, — недовольно проворчал Снорк. — А сестрица и с новыми глазами хороша!

    — Ну не так уж она хороша, — сказал Волшебник.

    — Братец, миленький! — разревелась фрекен Снорк, поглядев на себя в зеркало. — Пожелай мне обратно мои прежние маленькие глазки! Я выгляжу просто ужасно!

    — Ладно уж, — великодушно сказал Снорк. — В интересах поддержания родовой чести можешь получить их обратно. Но надеюсь, этот случай обуздает твое тщеславие.

    Фрекен Снорк снова посмотрела в зеркало и вскрикнула от восторга. Ее прежние умильные глазки снова были на месте — только ресницы стали чуточку длиннее. Сияя улыбкой, она заключила брата в объятия и сказала:

    — Прелесть моя! Радость моя! Будет у тебя пишущая машинка, сделаю я тебе такой весенний подарок.

    — Пусти! — смущенно произнес Снорк. — Не лезь со своими нежностями. Я просто не мог видеть тебя в таком ужасном состоянии, только и всего.

    — Ну что ж, из домочадцев остались только Тофсла и Вифсла, — сказал Волшебник. — На вас обоих только одна задумка, ведь вы нераздельная пара.

    — А ты самсла себесла ничего не задумсла? — спросил Тофсла.

    — Нет, не могу, — печально отвечал Волшебник, — я могу только желать за других да еще превращаться в разные вещи.

    Тофсла и Вифсла посмотрели на него, потом уткнулись друг в дружку лбами и долго шушукались. Затем Вифсла торжественно произнес:

    — Мы решили пожелатьсла за тебясла, потомусла ты такой добрасла. Мы хотимсла тебе такой же больслой и красливый рубинсла, как у насла!

    Все только что видели, как Волшебник хохотал, но никто бы не мог подумать, что он может улыбаться.

    Ну а теперь все его лицо просияло улыбкой. Он был так счастлив, что это было сразу видно и по его ушам, и по шляпе, и по башмакам! Не сказав ни слова, он взмахнул плащом, и — вот нате! — сад вновь озарился розовым светом. На траве перед всеми лежал близнец Короля рубинов — Королева рубинов.

    — Ну теперьсла ты совсем счастливсла! — сказал Тофсла.

    — Еще бы! — ответил Волшебник, бережно завертывая в плащ сверкающий самоцвет.

    — А теперь все букашки-таракашки и лесные крысы могут загадывать все, что только угодно! Я всю ночь буду исполнять ваши желания, но до восхода солнца я должен быть дома.

    Вот тут уж пошло празднество так празднество!

    Перед Волшебником выстроилась длинная очередь жителей леса, которые пищали, смеялись, ворчали, гоготали. Всем хотелось что-нибудь загадать. Волшебник был в радужном расположении духа, и кто загадывал глупо, мог перезагадать. Танцы разгорелись с новой силой, в сад выкатили новые тачки с оладьями. Хемуль без передышки бабахал свои фейерверки, а Муми-папа вынес мемуары в роскошном переплете и зачитывал вслух отрывки о своем детстве.

    Никогда еще в Муми-доле не пировали с таким размахом.

    Ах, как сладко все съесть, все выпить, обо всем поговорить и до того наплясаться, что усталые ноги еле несут тебя домой в тихий предрассветный час — спать, спать!

    Волшебник улетит на край света, а мышь заберется под свою травяную кочку, но и тот и другой будут одинаково счастливы.

    И, пожалуй, счастливей всех будет Муми-тролль, который вместе с мамой пойдет домой через сад на рассвете, когда померкнет луна и листву всколыхнет утренний ветерок с моря. В Муми-дол вступает прохладная осень, и так надо потому, что без нее не бывает новой весны.

    0
  • Куролесов и Матрос подключаются—Юрий Коваль — читает Павел Беседин

    0

    Юрий Коваль
    Куролесов и Матрос подключаются

     

    Часть первая. Место преступления

    Глава первая. Заместитель председателя

    Гражданин Лошаков бежал босиком по голому снегу.

    Он направлялся в город Курск. В чистом поле, кроме снега, не было ни души. На левую пятку гражданин Лошаков натянул беспалую варежку, а правую укутал носовым платком и подвязал верёвочкой. От частых подпрыгиваний верёвочка развязывалась, и тогда приходилось останавливаться, приседая и подвязывая, и гражданин шёпотом ругал верёвочку.

    Впереди заметались контуры Курска.

    – Я – заместитель председателя! – вскричал Лошаков, врываясь в милицию.

    Дежурный милиционер Загорулько равнодушно осмотрел гражданина сверху донизу. Верх его совершенно не интересовал, потому что и вправду был пустяковым. Ну что там особенного было наверху? Ничего заместительского, ничего председательского. Какая-то всклокоченная голова, синий нос, покатые плечи. Низ выглядел повеселее: всё-таки платок, всё-таки верёвочка и варежка, надетая не на своё место.

    – Я – заместитель председателя! – настойчиво повторял Лошаков и, заметив, что слова до дежурного не доходят, сократил вскрикивания: – Я – зампред! Я – зампред!

    Глава вторая. Человек и собака

    В те же дни и годы и примерно в тот же час в город Карманов входил человек в кожаном пальто. Возле его сапога продвигалась невысокого роста собака.

    – Мало, Матрос, мало, – говорил человек невысокой собаке. – Мало что тут изменилось. В мире происходит чёрт знает что, а в Карманове всё одно и то же. Впрочем, ты давай нюхай внимательно. Нет ли чего нового?

    Низкорослая рыжая собака Матрос внимательно нюхала, размышляя:

    «А на кой нам пёс это новое? Нас и старое устраивает. А то понаделают повсюду нового, не знаешь, куда и нос засунуть».

    Матрос по натуре был настоящим поклонником старого, особенно если в этом старом возникает что-то новое, ну вроде запаха свежих вчерашних щей в старой собачьей конуре.

    Жители города Карманова – кармановцы и кармановки – осматривали человека с собакой, прикидывая, где они могли его видеть. Один специалист по кожаным пальто, которого звали Сыроежка, отметил в своём блокноте появление на улице нового изделия из кожи.

    Возле магазина «Наручные и карманные часы» человек в кожаном пальто остановился. Он долго рассматривал часы, выставленные в витрине.

    – Нету, Матрос, нету, – сказал человек собаке. – Ничего подобного нету.

    С этими словами он вынул из кармана собственные часы, щёлкнул крышкой, и тут же раздалась мелодия:

     
    Я люблю тебя, жизнь,
    И надеюсь, что это взаимно.
     

    – Славный бимбар, – послышалось за его спиной.

    Сыроежка заглядывал сбоку, намётанным оком оценивая всё сразу: пальто, часы, человека и собаку.

    Но больше его всё-таки интересовало пальто.

    – Это хром? – спросил он, царапая ногтем рукав.

    – Это сталь, – ответил человек с часами.

    Глава третья. Утро гражданина Лошакова

    А утро в тот день выдалось великолепное. Доброе морозное утро: солнце и снега хруст.

    «Двух баранов и четырёх гусей, – думал утром гражданин Лошаков. – Воскресенье, день базарный. Продам гусей – Сидора, Никифора, Савву и Иннокентия и двух баранов, не имеющих имени. Гусака Зобатыча пока приберегу».

    Лошаков надел сапоги и тулуп, кинув связанных баранов в сани, запряг кобылу Секунду и через часок был уже в чистом поле, километрах в пяти от родной деревни Болдиново.

    Гражданин Лошаков был действительно заместителем председателя колхоза «Великие Лучи» и вёз продавать колхозные принадлежности – гусей и баранов. Он надеялся выручить крупную сумму денег и купить для колхоза что-нибудь нужное и мощное, скажем, духовой оркестр. «Кларнетистом назначим Мишку Дудкина, флейтистом – счетовода, а сам, как зампред, буду играть на геликоне – всё-таки размер и густота звука. А председатель пускай в барабан стучит».

    Секунда бежала, снежок хрустел, сани скользили, гуси взгагатывали в мешках, а сам Лошаков щекотал баранов и думал о своей будущей игре на геликоне. Он даже надувал щёки, заранее прицениваясь, как выдуть из геликона ноту.

    – А ну-ка стой, мужик! – услышал вдруг он.

    – Тпрру… – сказал Лошаков, выбираясь из мечтаний и щекотания баранов.

    Секунда стала.

    Лошаков глянул вправо и увидел дуло нагана, глянул влево и заметил ещё одно дуло, неприятное – большое и чёрное. Это было дуло обреза.

    «Неужели бандиты?» – подумал Лошаков.

    – Вылазь из саней! – сказали неизвестные, которые готовились пристрелить его на месте.

    – Вы что, товарищи? – спрашивал Лошаков, вылезая.

    – Скидай шубу и сапоги! Скинул?

    – Скинул, скинул… скидываю…

    – А теперь скажи спасибо, что живым оставили.

    – Спасибо, – сказал Лошаков.

    – Ноо-о-о, дохлятинка!

    Гражданин Лошаков остался стоять на снегу босиком и сквозь глупые слёзы следил, как два незнакомых разбойника уезжают на его санях, увоз безымянных баранов, не говоря уже о шубе, сапогах и гусаках.

    «Хорошо хоть Зобатыча дома оставил», – думал Лошаков, поджидая, пока грабители отъедут подальше, и примериваясь бежать в город Курск.

    Глава четвёртая. Промах гражданина Лошакова

    – И тогда я побежал в город Курск, – рассказывал Лошаков дежурному милиционеру Загорулько, притопывая босиком перед жёлтыми перилами.

    – В Курск? – переспросил дежурный. – Вы пробежали мимо. Промахнулись.

    – Как это так?

    – Уж не знаю как. Очевидно, Курска вы не заметили. А это город Карманов.

    – Какой ещё Карманов? Никакого Карманова на свете нет.

    Дежурный засмеялся, и в самый разгар его смеха в милицию вошёл человек в кожаном пальто, а за ним и собака, которая сразу же спряталась под лавку.

    – Послушайте, товарищ!!! – воскликнул Загорулько, обращаясь к вошедшему и не замечая собаки. – Вы только послушайте. Этот потерпевший уверяет, что города Карманова на свете нет! Каково?

    Человек в кожаном пальто деловито улыбнулся.

    – Он ещё скажет, что и города Картошина на свете нет!

    Эта шутка до того насмешила дежурного, что он нырнул от смеха под прилавок, вытирая слёзы.

    – Промахнулся мимо Курска, – хохотал он, кивая на Лошакова. – А теперь говорит, что Карманова на свете нет! Вот так потерпевший!

    Когда дежурный отхохотался и протёр слезу, он увидел, что человека в кожаном уже нет перед ним и только босиком топчется по-прежнему гражданин Лошаков, а из-под лавки высовывается наружу неприглядный собачий хвост.

    Глава пятая. Оперативное совещание

    – Как хотите, а я больше этого не потерплю! – говорил капитан Болдырев, расхаживая по кабинету. – Они уже не то что выросли! Они – распространились! Рас-про-стра-нились! Немедленно удалить!

    – Товарищ капитан! – оправдывался старшина Тараканов, сидя на огромном сундуке, который имел пятерное дно и был взят недавно как вещественное доказательство. – Товарищ капитан, войдите в моё положение.

    – Не войду, – жёстко отрезал капитан. – Немедленно сбрить. Прямо сейчас, на моих глазах.

    Капитан открыл стол, вынул из ящика опасную бритву, мыльный крем и помазок, которые, кстати сказать, скрывались в своё время на третьем этаже сундучного дна.

    Старшина Тараканов потрогал печальным пальцем свои роскошные рыжие усы. Кажется, на этот раз защитить их не удавалось.

    – Но есть ещё доводы в пользу усов, – повторял он однообразно, отодвигаясь от бритвы, которую ему подсовывал капитан.

    И капитан подсунул бы эту бритву, и пришлось бы старшине проститься со своим любимым телесным украшением, если б не скрипнула дверь и не заглянул без стука в кабинет человек в кожаном пальто.

    – Вам кого, товарищ? – раздражённо спросил капитан. – Здесь оперативное совещание. Закройте дверь.

    – Нет, нет! – вскричал старшина. – Совещание уже кончилось. Заходите!

    – А я говорю: закройте дверь!

    Товарищ в кожаном некоторое время слушал эти препирательства и наконец сказал:

    – Приехал подключаться.

    – Что такое? – не понял капитан, вглядываясь в посетителя. – Подключаться? Позвольте, это не вы проходили по делу о краже мешка картошки?

    – А также по делу о хищении телёнка гражданки Курицыной, – подтвердил вошедший, – а также по делу об убийстве инкассатора картошинского банка, а также…

    – Василь Феофилыч! – взревел капитан. – Неужто?

    Старшина Тараканов, бледнея, поднялся с сундука и раскрыл объятия:

    – Вася!

    Тут капитан, старшина и человек в кожаном слились воедино в дружеском порыве, и когда милиционер Загорулько, возмущённый хвостом под лавкой, влетел в кабинет, он увидел картину, очень похожую на скульптуру «Все мы трое – одно».

    И тут настало время окончательно сообщить читателю, что человек в кожаном пальто был самый настоящий Вася Куролесов.

    – Подключаюсь, – говорил он, выходя из объятий кармановской милиции, – хочу подключиться!

    Глава шестая. Преступная чёрная точка

     

    И ведь было к чему подключаться.

    Оперативная машина «газон», фырча и ворча бензиновым животом, мчалась на место преступления. Машина была выкрашена в зелёный цвет и имела на борту надпись «Изыскательская». Но это было только с одной стороны. С другой она была покрашена в синий и надпись имела «Сантехника».

    Шофёр Басилов жал на педали, рядом с ним трясся капитан. Гражданин Лошаков, к которому очень подходило слово «потерпевший», мучительно вздрагивал на заднем сиденье рядом с Васей и Таракановым. Потрясённый бандитским ограблением, он был ещё дополнительно ошеломлён тем, что попал в город Карманов.

    «Как же это я промахнулся мимо Курска?» – мучительно раздумывал он.

    – Вот оно! – закричал Лошаков. – Вот оно, место преступления!

    Машина остановилась, и место преступления чуть-чуть отодвинулось, не давая колёсам себя.

    В чистом поле, в чистом снежном поле лежало, как известно, место преступления. Ничтожной одинокою точкой под бесцветным небом. И ничего особенного в этом месте, конечно, не было. Только босые следы Лошакова, которые направлялись в город, как они думали, Курск, и следы санных полозьев, которые двигались в другую сторону.

    – В город Картошин, – сказал старшина. – В Картошин поехали на рынок баранов продавать.

    Машину развернули и поехали по следам санных полозьев в город Картошин, а место преступления осталось лежать в чистом поле под серым небом. Когда-нибудь послезавтра пойдёт снег, занесёт следы босых ног, растают к весне снега, вырастут на месте преступления клевер и ромашка девичья, и никто уже не узнает, что над ромашкою когда-то с гражданина Лошакова сняли сапоги.

    «Вот так и ходи по земле, – размышлял Вася, – кто знает, простая ли это земля? А не место ли это прошлого преступления?»

    Вася глядел на белые поля, на дальние деревни и видел там, вдали за снегами, колокольню, а под ней какую-то чёрную точку. И поля, и деревни, и колокольня, и особенно эта чёрная точка казались ему связанными с различными преступлениями.

    – Точка, – сказал он, поднимая палец, – возможно, преступная.

    – Что ещё за точка? – заворчал капитан. – Где бинокль?

    Бинокль вытащили из-под сиденья, стёрли с него, так сказать, машинное масло и направили окуляры на точку, возможно, преступную.

    – Санная подвода, – сказал капитан и передал бинокль потерпевшему. – Гляньте, не ваша ли?

    Потерпевший долго пристраивал бинокль к носу, крутил его и вертел.

    – Не пойму, моя ли кобыла? Хвост вроде тот, а баранов не видно.

    До деревни Спасское, чью колокольню заприметил Вася, оставалось два километра, когда двусторонняя машина стала настигать санную подводу.

    – Моя кобыла Секунда, моя! – тревожно шептал потерпевший. – И тулуп вон тот справа мой!

    – Ложись! – приказал ему капитан, и потерпевшего затолкали на дно машины, где давно уже дремал Матрос.

    Потерпевший съёжился рядом, что-то шепча про баранов.

    Заприметив машину, санная подвода съехала с дороги. Ясно были видны два человека в санях. Один держал руку в соломе, которая прикрывала обрез, другой прятался за бараном.

    – Сейчас стрелять начнут, – сказал шофёр Басилов, и старшина клацнул пистолетом.

    «Вот тебе и подключился, – думал Вася. – Сейчас так ляпнут пулею в лоб – сразу отключишься… Эх, оружия у меня нет! Что делать? Остаётся одно – гипноз. Буду их гипнотизировать!»

    И тут Вася предельно напряг свою переносицу, впился глазами в санную подводу, и его огромный гипноз устремился к бандитам.

    Волны гипноза потянулись над снежным полем, поплыли медленно, опутали санную подводу невидимой нитью, и немедленно заснули в санях два гусака, зевнул баран…

    – Слушай мою команду! – сказал капитан.

    Глава седьмая. Варвары

    – Кажись, погоня… Зря мы этого лопоухого живым оставили – настучал.

    – Да нет, это не погоня. Это какой-нибудь председатель колхоза едет на скотный двор.

    – А я говорю: погоня! Главное – стреляй первым. Как только машина встанет – сразу по стёклам!

    – Съедем с дороги в сторону… в сторону! Тпрру, дохлятинка!

    «Газон» настигал. Ржавый снег летел из-под его бензинового брюха. Секунда прянула влево, и сани врезались в снег. «Газон» с рёвом промчался мимо. Он ворчал и ворчал, удаляясь.

    – «Сантехника», а ты говорил – погоня.

    – Пронесло… – вздохнул Обрез, переводя дыхание. – Тьфу, чёрт, не пойму, что это в воздухе, нитки какие-то?!

    – Паутина, что ли? – сказал и Наган, обтирая нос и лоб.

    – Откуда зимой паутина?

    Так и не разобравшись, откуда взялась паутина, и, конечно, не догадываясь, что это следы Васиного гипноза, они снова выбрались на дорогу и поехали к деревне Спасское. Миновали первые баньки и сараи, занесённые снегом. В деревне гоготали гусаки, из мешков сдержанно им отвечали. Было воскресенье, из-за сарая доносилась песня:

     
    Сладку ягоду ели вместе,
    Горьку ягоду я одна.
     

    На дорогу вывалились три мужика в валенках и полушубках. Они шатались и горланили про сладку ягоду. Один шапку где-то потерял, размахивал руками, оступался и падал, его кое-как подымали. Под ногами пьяных крутилась собачонка. Она повизгивала и лаяла, недовольная хозяином.

    – Во ведь пьяный, – сказал Обрез, – как новогодняя ёлочка.

    – Да они все как ёлочки.

    И вправду, рожи у мужиков сияли и сизели, носы краснели, глаза горели.

    – Эй, с дороги, варвары! – крикнул Обрез, привставая в санях.

    – Милый… дай кобылу поцелую! – крикнул варвар без шапки и чуть не упал под лошадь. – Кобыл, а кобыл! Иди сюда!

    И он вправду схватил кобылу под узду, чмокнул в нос.

    – С дороги! С дороги! – кричал Обрез. Пьяные расступились, а рыжая собачонка вдруг вскочила в сани и вцепилась в барана. Безымянный баран заблеял.

    – Ты что это, а? Барана трогать! – закричал Наган, стараясь отодрать собаку от барана.

    – Нет, я всё-таки тебя поцелую! – услышал он в левом ухе и почувствовал, как его охватили ласковые милицейские руки, а собственные его руки оказались скрученными в один миг.

    – Тпрру… приехали! – послышалось и в правом ухе, и Наган увидел, как обнимают варвары Обреза-напарника, а один из них, с длинными рыжими усами, тычет в нос Обрезу наган!

    В город Карманов все отправились уже на двусторонней машине.

    Гражданин Лошаков плёлся следом за машиной на своей Секунде. Обрез всё старался высунуться из окна и плюнуть в потерпевшего.

    – Прекратите! – строго одёргивал его старшина. – Это некультурно.

    Глава восьмая. Стрелять только в лоб и по делу

    Да, так уж сложилось дело. Обогнав бандитов, капитан Болдырев спрятал машину в деревне, за сараями. У какой-то бабки раздобыли валенки, у какого-то дедка – рваный полушубок, переоделись и вышли на дорогу встречать бандитов. Тут надо заметить, что всю операцию капитан продумал быстро и точно, но никак не ожидал, что старшина Тараканов затянет вдруг «Сладку ягоду» и станет целовать кобылу.

    – И Матрос, конечно, меня удивил, – сказал капитан, когда они снова собрались в кабинете. – С чего он кинулся на барана? Это в план вроде бы не входило.

    – Да нет, он кинулся на того, с наганом, – сказал Вася, – а по дороге баран его отвлёк. А вот вы, товарищ капитан, здорово придумали, я готовился брать их прямо в поле.

    – Да ведь глупо: стрельба, жертвы. Проще было обогнать их и подождать в деревне.

    – А я-то уж и гипноз приготовил. И уже начал, да вы мимо проехали.

    – Какой гипноз?

    – Свой собственный. У меня в голове гипноз очень сильный. Кого хошь могу загипнотизировать. На маму Евлампьевну, бывало, гляну, а она уж и на печку лезет. Трактористы тоже засыпают все подряд. Так и спят вповалку, пока не разбужу. Но в таком деле, как сегодня, гипноза, конечно, мало. Наган нужен. Вы бы мне уж выдали наган, товарищ капитан. Да вы не беспокойтесь, я зря стрелять не стану. Я так размышляю: если уж стрелять – только в лоб и по делу.

    – Кому же это ты будешь в лоб-то стрелять?

    – Ну, не знаю, кому надо. По делу.

    – Ты ведь в милиции не работаешь. В штат к нам не зачислен, какой же тут наган?

    – Да я мучаюсь, – вздохнул Вася. – Я ведь в колхозе тоже нужен, механизаторов не хватает.

    – У Васьки всё ж таки специальность, – поддержал Тараканов. – Его надо понять. Но и в милиции, конечно, преимущества, проходишь всюду без очереди.

    – Ладно, хватит болтовни! – сказал капитан. – Хочешь у нас работать – приходи и оформляйся. Не хочешь – гипнотизируй трактористов. Подключать тебя к серьёзным операциям я больше не буду. Не имею права.

    – Да как же, товарищ капитан? У меня же отпуск! Меня председатель отпустил, я всю технику отремонтировал. Весь отпуск буду с вами.

    – Не знаю никакого отпуска, – сказал капитан, отвернувшись к несгораемому сейфу. – Только идиот проводит отпуск в отделении милиции. Поезжайте в Сочи, гражданин. Или – в Сычи.

    И тут Вася окончательно обиделся, что его назвали «гражданином», хотя в этом слове нет, конечно, ничего плохого – только хорошее.

    Часть вторая. Папиросы пятого класса

    Глава первая. Секретный пост

    У лесной дороги, что вела из города Карманова в город Картошин, в густом кабаньем ельнике лежал капитан. По другую сторону дороги, в барсучьем сосняке, таился Тараканов.

    Всё это называлось – секретный пост.

    «Что нам известно? – вспоминал капитан, глядя на дорогу. – А ничего нам неизвестно. Но только известно, что какие-то типы нападают в лесу на прохожих, отбирают колбасу и деньги. Колбасу тут же и съедают, а огрызки и шкурки на месте бросают».

    По огрызкам капитан вычислил место для секретного поста. Его это сильно раздражало, потому что любому неприятно работать с огрызками. Правда, кроме огрызков, найден был и обрывок бумаги, на котором сохранились печатные буквы: «Пап…осы …я… к…аса».

    Капитан даже вздрогнул от возмущения, когда вспомнил, какую расшифровку, не долго думая, предложил Тараканов: «Папа и осы взяли кассу»!

    – Какой ещё папа? – сердился капитан. – Откуда осы?

    – Чего плохого в «папе»? – спорил Тараканов. – А осы – это банда.

    После дешифровки удалось установить, что это был обрывок от пачки папирос «Беломор», на которой, оказывается, и написано: «папиросы пятого класса».

    – Ну, не знаю, – сказал на это Тараканов. – Я в пятом классе «Астру» курил.

    Все эти воспоминания сердили капитана, но, пожалуй, более всего волновало, что опять на шею ему навязался Куролесов. Позавчера приехал из деревни Сычи – дескать, окончательно решил вступить в ряды милиции – и тут же упросил взять его с собою в засаду. Якобы он давно не сиживал ни в каких засадах и с детства мечтает в них посидеть.

    «Мягкотелый у меня характер! – досадовал капитан. – Зачем я снова подключил его? Зачем?»

    Конечно, капитан Болдырев сам на себя наговаривал. Характер у него был твёрдый, а Васю Куролесова он просто очень любил и знал, что на него можно положиться. Во многих делах именно Куролесов выручал капитана.

    Сейчас Вася лежал в березничке и дремал, рядом с ним спал и Матрос. Так они спали и дремали, пока не послышался в лесу какой-то треск.

    «Тараканов, что ль, усами трещит?» – подумал Вася, но тут же усомнился в возможности треска усов, прислушался.

    Из глубины леса к дороге пробирались люди. На дорогу они не стали выходить, а улеглись в кустах. Как потом подсчитали, они лежали от Васи в шести метрах.

    – Васьк, – услышал вдруг Вася, – Васьк!

    Куролесов уже было приоткрыл рот, чтоб гаркнуть «А?», но в последний момент удержался и приложил палец к носу Матроса.

    – Васьк, – послышалось снова, – а сколько их идёт?

    – Воруйнога и две вороны, – отвечал в кустах голос какого-то другого Васьки.

    «Сколько же Васек на белом свете! – подумал Куролесов. – Никогда не пересчитать. Бывают Васьки хорошие, а бывают и плохие. Вот, скажем, я? Какой я есть такой Васька? Уж, пожалуй, не хуже этого, что в кустах лежит. Голос-то у меня понежнее будет. А у этого – насморк. Смешно: два Васьки в одних кустах лежат».

    – Васьк, – послышалось снова. – А чего они несут?

    – Узлы, Фомич, узлы.

    – А чего у них в узлах-то? – допытывался надоедливый Фомич. – Хорошо бы колбаса. Я уж очень колбасу люблю.

    – Ну ты, Фомич, неправ, буженина лучше.

    – Мы уж сразу здесь, на месте, перекусим, а то Харьковский Пахан всё отнимет. Ему припасы нужны, уходить хочет вместе с Зинкой.

    – Куда?

    – В Глушково, наверно, к Хрипуну, там спокойней… тише, тише, доставай дуру.

    В кустах послышался какой-то чёрный лязг, и Куролесов понял, что это лязг нагана, когда взводят курок.

    Глава вторая. Ридикюльчик

    По лесной дороге шли три человека: две бабы в чёрных платках, сильно и вправду смахивающие на ворон. С ними стучал костылём и размахивал авоськами одноногий инвалид, которого назвал Васька «Воруйногою». Все они тащили узлы и рюкзаки, разные сумки. Как видно, в Карманове они славно потрудились, походили по магазинам, потолкались в очередях и теперь возвращались домой, в деревню.

    – Ты чего несёшь в узле-то, Натолий Фёдорыч? – спрашивала одна ворона Райка у Воруйноги. – Колбасу, что ли?

    – Ага, Райка, колбасу варёную. Я её уж очень люблю. А ты чего несёшь?

    – И я варёную. Потом баранки, пряники. Я это всё тоже очень люблю.

    Другая ворона, Симка, в разговор не встревала, но тоже несла в узле баранки и колбасу варёную и, похоже, тоже всё это любила. Ещё она несла, прошу заметить, сумку, в которой была бутылка постного масла. Эту сумку ворона Симка для чего-то называла «ридикюльчик». В ней, кроме постного масла и пряников, лежал остаток в двадцать рублей.

    Так, любя колбасу варёную и баранки, они шли через лес и забот не знали.

    Как вдруг заботы дали о себе знать.

    Из кабаньих еловых кустов на дорогу выскочили два человека, один с наганом, а другой с дубинкою в руках.

    – Стой! Руки вверх!

    – Ой, батюшки-радетели! – заголосила ворона Райка.

    – Не ори! – прикрикнул на неё Фомич и показал дубинку. – Чего в узлах? Колбаса?

    – Колбаса, варёная, – испуганно пояснила Райка.

    – А у тебя чего в портфеле? – сказал Фомич, щупая «ридикюльчик».

    – Чего? – мрачно отвечала Симка. – Чего надо!

    – А ну открой портфель, спекулянтка! Скорее открывай, а то сейчас пулю в лоб получишь.

    И Васька с насморком погрозился наганом.

    – Да на, смотри, грабитель, шелудивый пёс! Смотри!

    И ворона Симка вынула бутылку постного масла, и Фомич сунул свой нос в «ридикюльчик». Он живо выхватил оттуда облитой пряник, сунул его в рот и принялся жевать, продолжая рыться в «ридикюльчике». Пряник был облеплен какими-то нитками и крошками. Фомичу приходилось отплёвываться: – Тьфу-тьфу…

    Глава третья. Бутылка постного масла

    Куролесов по-прежнему таился в траве.

    – Появишься в крайнем случае, – сказал ему капитан.

    – А какой же случай будет крайним? – спросил тогда Вася.

    – Сам соображай.

    И вот теперь Вася лежал и соображал, какой сейчас происходит случай? Вроде бы два негодяя отнимают колбасу у честных тружеников – явный крайний случай. Ну а вдруг потом будет ещё и другой случай, ещё крайнее?! Очень может быть. Если так уж твёрдо рассуждать, то за всяким крайним случаем обязательно лежит другой, ещё крайнее, и к нему обязательно надо готовиться, а то, если первый крайний случай тебя не возьмёт, следующий доконает.

    Вася ясно видел, как ворона Симка открыла свой «ридикюльчик», как Фомич сунул туда нос, как зажевал пряник. Этот случай пока ещё не был крайним, жевание пряника – дело житейское.

    – Ого! – сказал Фомич. – Тут и денежки имеются! Двадцатки! – И он вынул двадцатку из «ридикюльчика» и сунул в карман.

    В этот самый момент послышался железный голос, который прозвучал в специальный звукоусилитель-мегафон-двадцать четыре:

    – Это что за безобразие???

    Слово «безобразие» в исполнении усилителя прозвучало особенно страшно – «безо-зобо-бара-зи-рази-азия»!

    На дороге возник капитан Болдырев в полной милицейской форме с большим и тугим револьвером в руке.

    – Вооружённый грабёж?! – грозно сказал он, строго ступая по дороге. – Бросай оружие! Вы окружены!

    – Руки вверх! Бросай оружие! – закричал и Тараканов, выбираясь на дорогу из сосняка.

    Фомич и Васька заоглядывались, ничего, кажется, не соображая.

    – Двое сбоку! – закричал Фомич. – Наших нет!

    И в этот момент Симка подняла в воздух бутылку постного масла и грянула Фомича по башке. Бутылка кокнулась, и Фомич пал на дорогу, безвольно дожёвывая пряник.

    Васька с наганом стал нажимать курок, да что-то заело, выстрел никак не раздавался. Он явно забывал смазывать оружие. Воруйнога звучно хрякнул и ударил по нагану костылём.

    – Взяли нас! Взяли нас, Фомич! – закричал Васька, падая на колени.

    И тут их вправду взяли, и Вася Куролесов видел, как их повели, и слышал, как ворона Райка говорит:

    – У меня тоже есть постное масло, да я достать не успела.

    – Ты уж мне отлей хоть с четвертинку, картошку не на чем жарить, – ворчала Симка. – Я своим постным маслом вашу жизнь защищала.

    «Пожалуй, дело кончено, – думал Куролесов. – Крайнего случая больше не представится. Надо выходить».

    В кустах позади него хрустнула веточка. Вася оглянулся.

    Глава четвёртая. Придирки капитана

    – Запропастился! – сказал капитан. – Просто запропастился! Другого слова не подберёшь.

    – Куда девался Вася? – тревожно шевелил усами Тараканов. – Куда запропастился?

    Капитан нервничал, и в такие минуты его особенно начинали сердить усы Тараканова. Так и сейчас он прошёлся по кабинету и вдруг остановился возле усов.

    – Пора, кстати, вернуться к разговору насчёт ваших усов, – сказал он. – Опять они были не к месту.

    – Да как же так?

    – А так. Мы с вами на дороге должны были появиться одновременно, а вы задержались на пять секунд.

    – Да, наверно, часы…

    – При чём здесь часы? Я сам видел, как вы зацепились усами за сосенку и выпутывали их пять секунд. Я нарочно засёк время. Да вон и сейчас в них ещё торчат сосновые иголки.

    Усы старшины немного подёрнулись золотою смолой и смахивали издали на сосновую ветку, подсвеченную солнцем.

    – Так это же нарочно, товарищ капитан, – оправдывался Тараканов. – Это же маскировка, военная хитрость…

    – Сосновая ветвь в милицейской фуражке – дикое и тупое зрелище, – веско перебил его капитан.

    Несколько секунд они молчали, и старшина виновато вынимал из усов иголки специальными щипчиками для колки сахара.

    – Вы проверили, что курят задержанные?

    – Проверил. «Памир» и «Астру». Папирос пятого класса нету.

    – А ведь должны быть!

    – Вы знаете, товарищ капитан, что я думаю? – спросил, наконец, старшина. – Что случился крайний случай.

    – Какой же крайний случай?

    – А такой, очень простой. В кустах был третий с папиросами пятого класса, и он Васю, возможно, топориком.

    – Почему топориком? Каким топориком?

    – Не знаю, но мне почему-то кажется… топориком.

    Глава пятая. Крайний случай

    Тень, какая-то тень скользила от сосны к сосне, доплыла до ёлочек, легко поползла к дороге.

    Человек с квадратной головой, как потом подсчитали, прополз от Васи в двух шагах, дополз до пня и, прикрываясь обломком сосновой коры, выглянул на дорогу.

    Медленно, неторопливо, обстоятельно он вынул из-за пазухи пистолет, положил его на пень и стал целиться в кого-то на дороге. С дороги между тем доносились слова:

    – Всё постное масло об него изгадила.

    «Какая башка квадратная! – думал Вася. – Пожалуй, это и есть тот Харьковский Пахан, про которого Фомич говорил. Вот он, крайний-то случай. Надо прыгать!»

    И Вася сжался в тугую милицейскую пружину, и уже чуть-чуть разжался, и даже почти полетел по воздуху, чтоб рухнуть на плечи квадратной головы, но тут квадрат убрал пистолет, бесшумно плюнул и пополз обратно через лес. От сосны к сосне, от берёзы к берёзе он переполз весь перелесок, пересёк на четвереньках гороховое поле и очутился на окраине города Карманова на улице Сергеева-Ценского, дом 8. Через три минуты, как потом подсчитали, возле этого дома был и Вася Куролесов, а с ним молчаливая собака Матрос.

    Дом номер 8 выглядел одноэтажно, с терраской. Откуда-то из форточки сильно пахло табаком, пожалуй что и пятого класса.

    Матрос, который всё это время помалкивал, неожиданно заскулил, закрутился у Васиных ног, не желая, чтоб хозяин заходил в этот дом.

    А занавесочка-то, занавесочка! Занавесочка с плюгавенькими рыжими цветочками на окошке дома вдруг шевельнулась, и какой-то сорочий глаз из-за этой выглянул занавесочки и вперился в Васю. И тут Вася шепнул потихоньку Матросу:

    – Беги в отделение!

    Ну что тут оставалось делать собаке? И Матрос побежал исполнять этот тихий приказ.

    Конечно, любая другая собака на месте Матроса стала бы спрашивать, зачем да почему? Возникла бы перепалка хозяина с собакой, что нередко ещё бывает на улицах Карманова и других соседних городов. Это всегда выглядит как-то неприлично, стыдно становится и за хозяина и за собаку.

    А Матрос не стал спорить. Отбежав на другую сторону улицы, он, шмыгая носом, наблюдал за своим хозяином.

    Вася пошёл к калитке, не зная и не соображая, что будет сейчас делать. А сорочий-то глаз тянул, притягивал, манил из-за этой поганенькой занавесочки.

    Понимал, конечно, Василий Куролесов, что идёт он к дому напрасно и зря, что на самом-то деле надо бы ему, а не Матросу бежать в отделение и рассказать капитану про Зинку и Харьковского Пахана. Да ведь «они» могут за это время из дому уйти, а то, что в доме, от которого пахло папиросами пятого класса, были «они», Вася не сомневался.

    И он стукнул в дверь. Подробно стукнул. Условным как бы стуком.

    Дверь сразу открылась, и баба с вострым носом и сорочьим глазом сказала:

    – Ну?

    – Зинка? – так же прямо и грубо спросил Вася.

    – Ну?

    «Попал, – мелькнуло в голове. – В точку».

    – Позови Пахана, – сказал он.

    – Чего? Какого Пахана?

    – Харьковского.

    – А ну вали отсюда, пока цел, – проворчала Зинка.

    Но тут огромная и ноздреватая объявилась за Зинкиной спиной квадратная будка с двумя отверстиями для глаз и кнопочным носом. Будка что-то жевала, во рту у неё грямзал какой-то железный сухарь. Кроме грома сухаря, пылала в этом рту и папироса, в которой Вася сразу признал пятый класс – «Беломор».

    – Пахан? – спросил Вася.

    – Ну? – ответила Будка.

    – Да что это вы всё «ну да ну». Баранки гну. Не хотите – не надо, пошёл.

    И тут же рука с лопатными ногтями ухватила его за шиворот, втащила в дверь и расставленно, с угрозой промычала:

    – Ну?

    Пора было что-то отвечать, и Вася помигал глазом, понизил голос и сказал:

    – Я от Фомича. Его взяли.

    – Где видел?

    – В отделении. Так вот, велел передать, чтоб уходили послезавтра.

    – Послезавтра? – удивился Пахан-Будка-Квадрат. – Почему послезавтра?

    – Завтра-то он ещё будет держаться, а уж послезавтра расколется. Он сам сказал: «Продержусь сутки, а потом расколюсь».

    – Ага-ага! – закивал башкою Пахан Харьковский. – Расколется, значит, гад. А ты по фене ботаешь?

    – Чего?

    – Ты по фене ботаешь?

    – Я-то ботаю, – ответил Вася. – А ты-то как?

    Глава шестая. Полёт милицейского пресс-папье

    Известная нам двусторонняя оперативная машина недавно вернулась из ремонта. Она так и осталась двусторонней, только вместо слова «Изыскательская» написали теперь «Спецобслуживание», а вместо «Сантехники» – «Гостелерадио».

    – Оставили бы «Сантехнику», – ворчал Тараканов. – На сантехника ещё более-менее похож, а на телекомментатора не слишком. Тут уж вы, пожалуй, товарищ капитан. У вас глаза цвета «маренг».

    – Сбреете усы – сразу станете телезвездой, – обещал капитан.

    Машина мчалась в кармановский ельничек, в барсучий соснячок на розыски пропавшего Куролесова. Но как потом подсчитали, ровно через три минуты после того, как она умчалась, в отделение милиции города Карманова вбежала рыжая собачонка с невзрачным колхозным хвостом. Если б хвост у неё был более городским или дежурный милиционер Загорулько более деревенским, дело могло кончиться иначе. Дежурный хотя бы задумался, где её хозяин? Он, конечно, прекрасно вспомнил, что это собака Васи Куролесова, но никакого уважения к ней не испытал, тем более что и сам-то Куролесов дежурному не нравился. Слишком уж нахваливал его старшина.

    И Загорулько топнул на собаку сапогом, ударил по столу пухлой папкой протоколов, а потом схватил эдакое пресс-папье и метнул его в собачонку с криком: «Долой животных из отделения!»

    Пресс-папье в полёте развалилось на составные части. Деревяшки и бумажки посыпались-полетели на пол, и перепуганный Матрос влетел в камеру предварительного заключения, из которой только что выпустили гражданина Сыроежку.

    – Вот и посиди там, – сказал Загорулько. – Подожди хозяина. – И он защёлкнул камеру на ключ.

    Матрос заметался по камере, вспрыгнул на нары и встал на задние лапы, пытаясь дотянуться до решётки окна. Но и человек-то до неё не мог дотянуться, куда уж тут собаке с деревенским хвостом!

    С десяток минут Матрос беспокойно метался по камере. Он не выл и не лаял, он – метался. Вдруг почувствовал что-то родное, знакомое, снова вспрыгнул на нары, прижался к потёртой стене и успокоился.

    Не знаю уж, про что он думал, но скорее всего, что собаке срока не пришьют. Над ним на стене виднелась полустёртая надпись: «Вася и Батон тянули здесь…» Далее надпись совершенно стёрлась, и чего они здесь тянули и сколько вытянули, было никому не известно.

    Глава седьмая. Подручные средства

    В это время, задыхаясь, спотыкаясь и чертыхаясь, старшина Тараканов продирался по кармановскому ельнику. За ним неторопливо шагал капитан. Старшина шёл зигзагами или, как он говорил, «собачьим челноком», а капитан выдерживал прямую линию.

    Прямая капитанская линия привела к носовому платку, который лежал на траве. В уголочке платка был вышит маленький розовый поросёночек.

    – Васькин фирменный знак, – заметил старшина.

    – Кажется, дело чрезвычайно опасное, – задумчиво сказал капитан. – Платок – для нас.

    – Платок платком, а больше ни следочка. Эх, сам ведь я научил его двигаться бесследно!

    – Должен быть след, – уверенно сказал капитан, – Куролесов не дурак, он должен использовать подручные средства. Уж если он оставил носовой платок, он нам весь путь покажет.

    – Не знаю, какие у него ещё остались подручные средства, – сказал старшина. – Брюки, что ль, снимет? Иль ботинки?

    – Тебе-то было бы легче, – заметил капитан. – Протянул ус от дерева к дереву, на пару километров хватит.

    Старшина закашлял, достал из кармана маленькую подзорную трубу и принялся осматривать местность. Он знал, конечно, в каких случаях капитан переходит на «ты». В нехороших.

    – Вижу подручное средство, – доложил старшина. – Вон оно – на дереве висит.

    Шагах в тридцати от них на сосне висел гриб-маслёнок, нахлобученный на сучок.

    – Не белочка ли? – засомневался капитан Болдырев.

    – Может, и белочка, а скорее Васькина лапа.

    Они подошли к маслёнку и вдруг увидели впереди, на другой сосне, новый маслёнок. Старшина снял первый маслёнок с сучка и положил его в кепку, снял второй и тут же увидел третий. Скоро в кепке его было уже десятка два отборных маслят, потом пошли подосиновики и подберёзовики, два моховичка, пара хорошеньких белых.

    – Вы что, солить их будете? – спросил капитан.

    – Солить не солить, а на жарево тут наберётся.

    Глава восьмая. Вася ботает и чирикает

    Рука с квадратными ногтями втащила Васю в сени, без всяких затруднений проволокла по коридорчику, спустила по крутой лестнице куда-то вниз, в район погреба.

    – Постой! Постой! – тормозил Куролесов каблуками. – А в чём, собственно, дело? Не время шуток.

    Квадратная Будка сопела, протаскивая его через ящики и бочки. Где-то наверху вспыхивал и возникал Зинкин сорочий глаз:

    – Осторожно! Осторожно! Бутыль не разбей. Не опрокинь бак с огурцами!

    Но бак, за который Вася зацепился карманом, всё-таки опрокинулся, полился из бака укроп с рассолом, а в укропе, в хреновом листу, как рыбы в водорослях, скрывались огурцы. Они попрыгали из бака, захлопали хвостами, разбежались по полу.

    – Только не по огурцам! Только не по огурцам! – кричала сверху Зинка. – Огурцы перетопчете!

    Но Вася чувствовал, что его тащат всё-таки по огурцам, они лопались под каблуками, как рыбьи пузыри.

    Тут вдруг выскочила откуда-то трёхлитровая стеклянная банка, блеснул в сумраке погреба бутылочный бок, кривая трещина перечеркнула стекло, банка развалилась и жутко, страшно таинственно в погребе запахло маринованным чесноком.

    – Чеснок??? – орала теперь сверху Зинка. – Маринованный чеснок разбил?!

    Наконец, Васю плюхнули на ящик. У ног его взвизгивал чеснок и подло ворчали уцелевшие огурцы. И Вася понял, что, если уж вокруг него опрокидывают огурцы и бьют чеснок, дела его плохи.

    – Осторожно! Чеснок! Огурцы! Осторожно! – орала Зинка, заглядыва сверху в погреб. Её кудлатые космы свешивались в погреб, как абажур.

    – Чё! – грозно прикрикнул Пахан, выталкивая абажур наверх.

    – Не понимаю, – сказал Вася, отдышавшись. – За что ко мне такие применения? Я же всей душой и телом, а меня чесноком душат.

    – Так ты по фене ботаешь?

    – Ботаю. Изо всех сил ботаю.

    – А по-рыбьи чирикаешь?

    – Чирикаю.

    – Врёшь, скворец! На бугая берёшь! Порожняк гоняешь! Лапшу на уши двигаешь!

    – Не двигаю, не двигаю я лапшу! – закричал Вася, потому что увидел, что Пахан сунул руку в карман, в котором тяжело болтался пистолет.

    «Ну, попал! Вот уж попал-то! – лихорадочно думал Вася. – Феня – ведь это бандитский язык, а я-то его не знаю, не ботаю и не чирикаю. Что ж делать-то? Гипноз! Скорее гипноз!»

    И он сморщил переносицу, но гипноз, собака, никак не появлялся, затаился, напуганный запахом чеснока.

    «Ну тогда разумом, тогда разумом, – думал Вася. – Возьму его разумом, неожиданной мыслью. Задавлю интеллектом».

    – За что такие придирки? – высказал вдруг Вася эту неожиданную мысль. – Почему глубокое недоверие? – продолжал он давить интеллектом. – Я же предупредил, меня же и угнетают!

    – Феню не знаешь, – сказал Пахан и покачал квадратною будкой. – Ну скажи, что такое «бимбар»?

    – Так вот же он, бимбар. Вот он! – И Вася вынул из кармана часы.

    – А ну дай сюда.

    Пахан схватил часы, щёлкнул крышкой, и часы взыграли:

     
    «Здравствуй, моя Мурка,
    Здравствуй, дорогая.
    Здравствуй, а, быть может, и прощай…»
     

    И здесь автор должен, конечно, отметить редкую способность знаменитых часов: приспособляемость к обстоятельствам.

    – Мурку играют? Всё равно, твоё-то время истекло. – И Пахан сунул часы в собственный карман. – Не знаю, откуда ты, да только мне ты живой не нужен.

    Он зевнул и достал пистолет. И самое страшное показалось Васе именно то, что он зевнул.

    – Нет, нет, – сказал Вася. – Я ещё живой пригожусь.

    – Только не мне, – сказал Пахан и сразу нажал курок.

    Грянул выстрел – и пуля-дура полетела в открытую Васину грудь. И последнее, что слышал Куролесов, был глупый и неуместный сверху крик:

    – Только не по огурцам!

    Глава девятая. Уходящая галоша

    По маслятам да по моховикам капитан со старшиною добрались до улицы Сергеева-Ценского.

    – Помню, брали тут двух самогонщиков, – сказал старшина. – Трудное было дело: они из самогонных пулемётов отстреливались, но мы их пустыми бутылками забросали…

    – Ищите след, – прервал капитан неуместные воспоминания. – Грибов больше не видно.

    – Как же не видно? Вон он гриб, висит на заборе. – На заборе висела свинуха, тот самый гриб, который называют дунькой и лошадиной губой.

    – Из-за этого самого забора они нас сивухой поливали, – задумчиво вспоминал Тараканов. – Инспектор Нахабин в обморок упал, но мы…

    – Хватит, – сказал капитан. – Ищите следующий гриб.

    Но больше, сколько ни оглядывались, грибов они не нашли ни пустым глазом, ни подзорной трубою. Единственное, что бросалось в глаза, была рваная галоша, лежавшая посреди дороги.

    – Прекрасно помню эту галошу, – сказал старшина. – Она как раз болталась на ноге у самогонщика, когда инспектор Нахабин достал пистолет, но полковник Двоекуров сказал: «Не стрелять», – и галоша от ужаса упала. Только раньше она валялась вон там, у забора. Так-так…

    – Это Васькина лапа! Галоша как подручное средство! Талантливый паренёк! Нам надо идти в направлении галоши.

    – Пошли, – сказал капитан.

    И они двинулись в ту сторону, в какую как бы шла эта галоша.

    – Интересно, что будет дальше? Опять галоша?

    – Ну нет, – сказал старшина, – вторая галоша осталась у самогонщика. Когда полковник Двоекуров приказал брать их живыми, мы с инспектором короткими перебежками…

    – Хватит о самогонщиках! – приказал капитан. – Ищите след!

    – Слушаюсь… так что второй галоши не будет… молчу, молчу… Итак, Куролесов хватает первое попавшееся под руку. Ему некогда, он торопится, надеясь на нашу смекалку. А уж смекалка-то у нас есть. У нас много смекалки. Вот глядите – консервная банка! Вот она где, смекалка-то!

    – Не вижу здесь особенной смекалки, – заметил капитан.

    Он, кажется, немного ревновал к такой большой таракановской смекалке.

    Кроме того, капитан чувствовал, что Тараканов своей неумеренной смекалкой защищает право на ношение рыжих усов.

    – Баночка лежит ненатурально! Она лежит донцем к нам, а дыркою чуть правее. Надо и нам подаваться правее.

    Они подали правее и скоро наткнулись на бутылку из-под «Нарзана», чьё горлышко забирало ещё правее.

    – Так, – сказал старшина, – глянем по направлению бутылочного горлышка. Так, так. Улица Сергеева-Ценского, дом 8.

    – Надо проверить, – сказал капитан.

    Здесь автор должен на всякий случай отметить, что капитан и старшина были в штатском.

    – Нехороший дом, – сказал капитан, принюхиваясь, – от него чем-то пахнет.

    – Не укроп ли?

    – Да нет, чесноком и, кажется… порохом.

    – Папиросы пятого класса… вон окурок валяется.

    Долго и нудно капитан стучал в дверь. Профессиональный стук капитана растряс английский замок, в нём что-то пискнуло, и дверь отворилась.

    Капитан осторожно ступил в дом. Усы Тараканова потянулись за ним. В сенях было пусто. Оцинкованные баки валялись в углу и разбитые умывальники, а в комнате капитан сразу увидел большой шкаф-гардероб.

    В шкафу что-то слышалось и шевелилось.

    «Там кто-то есть!» – знаками показал капитан Тараканову, который постепенно всасывался в комнату.

    «Надо брать!» – ответил усами старшина.

    «Валяйте!» – взглядом приказал капитан. Старшина подкрался к шкафу, распахнул дверь и просто крикнул:

    – Вверх!

    И тут же из шкафа – руки вверх! – выступил человечек с небритым подбородком.

    – Меня сюда запрятали, – сказал он улыбаясь.

    – Кто вы? – сбоку с револьвером в руке спросил капитан.

    – Я – Носкорвач. Носки рву. Мне мама как купит носки, два дня поношу, глядишь – уже дырка на пятке. «Тебе, говорит, надо железные носки». Но я и железный разорву. Пойдёмте в шкаф, я покажу, сколько там рваных носков валяется. Даже неудобно.

    Минуты через три, как потом подсчитали, капитан Болдырев и старшина Тараканов поняли, что перед ними круглый сумасшедший. Он совал им под нос рваные носки, зазывал их в шкаф, просил подобрать пару какому-то подозрительному носку в полосочку – в общем, валял большого дурака.

    – Слушай, Носкорвач, – раздражённо сказал старшина, – кто тебя в шкаф запрятал?

    – О! – напугался Носкорвач. – Это большая тайна!

    Тут он принялся раскачиваться, читая стихи Редьярда Киплинга:

     
    Это рассказывать надо
    С наступлением темноты,
    Когда обезьяны гуляют
    И держат друг другу хвосты…
     

    – А вы ведь не обезьяны, – неожиданно трезво заметил он. – Вы – оперативники, вам рассказать я никак не могу.

    – Мы тебе новые носки подарим, – заманивал старшина. – С шерстяною пяткой.

    – Правда? – обрадовался Носкорвач. – Ну, тогда скажу: «Пахан». Только мне носки сорок третьего размера.

    – Для тебя хоть сорок четвёртого.

    – Ну, тогда я всё расскажу. Пришёл человек. А Пахан чай пил. Вот они вдвоём и убежали, а меня в шкаф запрятали. «Сиди, говорят, пока за тобой не придут». Нет ли у вас пирожка с печёнкой? А ещё я люблю жареные грибы, и вообще мне надо побольше снеди. У вас есть снедь?

    – Снеди нету! – строго отвечал старшина.

    – Как же так? Оперативные работники, а снеди не имеют! Странно!

    – Куда же они убежали? – спросил капитан.

    – Туда, где шарики катаются.

    Глава десятая. Взгляды в полной темноте

    Пуля-дура, как уже говорилось, вылетела из пистолета и полетела в открытую Васину грудь. Быстро, стремительно преодолевала она сантиметр за сантиметром и скоро должна была вонзиться в сердце.

    Она летела и по дороге немножечко умнела. Не всякая же, чёрт возьми, пуля – дура! Я знаю, кстати, немало дур, но не все же они – пули!!!

    Надо сказать, что эта пуля была умней других, интеллигентней. Она понимала, что вонзаться в грудь беззащитного Васи нехорошо, подло, безнравственно, в конце концов. Она хотела немного изменить направление, да сделать это было очень трудно.

    «Пороховые газы толкают, чтоб им пусто было, – думала пуля, летя. – Вася, Васенька, увильни. Ну хоть на пару сантиметров».

    И Вася почувствовал её немой призыв, дёрнулся в сторону и потерял сознание, а пуля пробила его пиджак и вонзилась в груду брюквы. Как потом подсчитали, она пробила одну за одной 49 брюкв и два кило моркови.

    Вася дёрнулся и затих.

    – Этот готов, – сказал Пахан, схватил совковую лопату и завалил Васю брюквою.

    Муть, великая муть навалилась на Васю. Брюква погребла его тело, великая муть окутала душу. И тяжко стало его душе. Она металась, раздваивалась и не знала, как дальше быть. И особенно отчего-то тяжело было этой душе, что перед нею в будущем только два пути: или работать трактористом, или идти в милицию. Где же третий настоящий, истинный путь? Ну, не под этой же тяжёлой и грязной брюквой?!

    И тут мы, конечно, должны отметить, что Васина душа была не права. Ну чего такого плохого работать в милиции? Ходи себе да арестовывай, кого надо. Никакого особого напряжения, не дрова колоть. Или трактористом – сидишь да пашешь! Красота! Не права была душа, потрясённая выстрелом, вовсе не права.

    Пока душа его металась и размышляла, сам Вася был совершенно без сознания. Он ничего не осознавал, кроме того, что его всё-таки убили.

    «Неприятно-то как!» – думал он.

    Наверху над ним кто-то топал, бухал, потом всё затихло.

    Тьма и тишина погреба убаюкивала Куролесова, он лежал не шевелясь, пока не услышал какой-то шорох. Не мышка ли?

    Вася отодвинул бровью брюковку со лба, высунул наружу живой глаз, но мышку не увидел.

    Беспробудная тьма окружала Васю, и холод, тусклый холод пронизывал его насквозь, гнилой холод, нехороший. В холоде очень хотелось есть, и Вася стал грызть огурцы и отвратительно-сладкую брюкву.

    «Капитан-то, конечно, найдёт меня, – думал он. – Найдёт, если будет от платка танцевать».

    Этот возможный танец капитана и старшины слегка успокаивал душу, но холод проникал в грудь, и Вася замерзал, чувствуя, что превращается в брюкву.

    «А Матрос? – думал Вася. – Где же Матрос? Он-то мог бы хоть подкоп сделать».

    Конечно, Вася не знал, что Матросу надо было делать два подкопа. Сам он по-прежнему сидел в камере предварительного заключения и раздумывал на тему: можно ли собачьим носом прошибить бетонный пол?

    «Как жалко, что человеческий глаз не видит ничего в темноте! – печалился Вася. – Сова видит, а я – нет. Надо бы научиться, натренироваться».

    От нечего делать он яростно стал напрягать зрение, но не виделось ни зги.

    «Начну с малого, – думал Вася. – Попробую увидеть собственную руку».

    Он поднёс пальцы к носу, и долго-долго нахмуривал брови, и вдруг разглядел что-то, не поймёшь что.

    «Мираж! – подумал Вася. – Какой-то мираж!»

    Но нет, это был не мираж, это был ноготь большого Васиного пальца. Тот самый знакомый ноготь, аккуратно постриженный в прошлом году садовыми ножницами, когда все трактористы обрабатывали колхозный сад.

    «Боже мой! Неужели это он! – восклицал про себя Вася. – Неужели у меня появляется ночное подвальное зрение?»

    Тут Вася покивал себе ногтем и стал напрягаться дальше. Скоро в поле напряжённого зрения появился указательный палец, за ним средний, безымянный. Только мизинец никак не поддавался.

    «Тонковат», – думал Вася.

    Примерно через час взгляд его добрался до мизинца, и Вася приказал зрению двинуться дальше, напрямик, к бочке с капустой. Зрение двинулось, рассекая темноту.

    Бочка долго не объявлялась. Наконец, что-то задрожало, замаячило бочкообразное вдали, но виделось призрачно, зыбко и шатко. То и дело возникали какие-то продолговатые помехи.

    «Тут уж не до чёткости изображения», – рассуждал Вася, обретающий ночное полутелевизионное зрение.

    Вдруг он услышал какой-то шорох. Кто-то корябался внизу, под брюквой. Неужели Матрос? Неужели подкоп Матроса под погреб?!

    Тут брюква зашевелилась, и из неё высунулось – о боже! – неужели такая огромная крыса?! Что это? Какой Матрос? Какой подкоп?

    Ночным своим почти уже совсем телевизионным голубым зрением Вася увидел руку! Человеческую руку, которая, разбрасывая брюкву, тянулась к нему. На этой руке блистал серебряный перстень с бирюзою!

    Ужас охватил Куролесова. Никогда прежде он не видел таких рук, торчащих во мраке погреба. А рука лезла всё дальше и дальше, потом появилась и вторая рука, и кудлатая голова подземного существа.

    Существо вылезло из брюквы, отряхнулось и, шаря руками в темноте, сказало тоненьким голосом:

    – Где же тут огурцы?

    Жутко и жалко прозвучал этот вопрос в сырости погреба, и Куролесов ответил на него по-своему.

    Он сжался в пружину и прыгнул. Пролетев по воздуху тридцать четыре, как потом подсчитали, сантиметра, он обрушился на подземное существо.

    И тут раздался такой крик, какого ни я, ни Вася, ни вы, дорогие читатели, больше никогда в жизни не услышите.

    Часть третья. Раздвоение облака

    Глава первая. Поиски правды

    Криво, друзья мои, криво и неласково складывалась в этой жизни судьба полузабытого нами гражданина Лошакова.

    Ну, во-первых, баранов и гусей он так и не продал, да ещё, вернувшись в родную деревню, сдуру принялся рассказывать о том, что вместо Курска попал в город Карманов.

    – Какой ещё Карманов? Да такого города на свете нет!

    – Эдак вы скажете, что и города Картошина нет?! – пытался защищаться Лошаков.

    – И Картошина нет! – уверяли его на правлении колхоза и даже подсовывали карту области, на которой и вправду два таких мощных пункта, как Карманов и Картошин, были почему-то опущены.

    – Дайте карту мира! – требовал Лошаков, но такой карты ему не дали и дружно исключили из заместителей председателя. И согласитесь: что это за заместитель, который бегает босиком по снегу в несуществующие города?

    – Нам, председателям, такие заместители не нужны! – сказал председатель.

    У Лошакова отобрали подведомственных гусей и баранов, увели кобылу Секунду, оставив только гусака Зобатыча.

    – Нету, Зобатыч, правды на земле, – говорил гражданин Лошаков, гляд гусаку прямо в глаза, – нету.

    Так с гусаком на коленях он просидел печально всю зиму, понимая, что правды нету. К весне, однако, стало ему казаться, что небольшое количество правды всё ещё находится в городе Курске, в руководящих местах. И он решил, как только подсохнут дороги, бросить на время гусака, сесть на велосипед и двинуть в Курск отыскивать правду.

    И вот подсохли дороги. Лошаков выехал на просёлок, выбрался с просёлка на шоссе и сразу увидел табличку:

    «ДО КУРСКА 100 км»

    Он твёрдо нажал на педаль, закрутились-засверкали серебряные спицы, и под вечер Лошаков подобрался к другой табличке:

    «ДО КУРСКА 1 км»

    Здесь он передохнул, закусил редиской, причесался, оправил на груди галстук, чувствуя, что правдой попахивает всё сильнее и сильнее.

    Так он проехал три километра, но никакого Курска нигде не встретил. Крайне обеспокоенный отсутствием Курска, Лошаков жал и жал на педали. Наконец, вдали показались новостройки, и велосипед рванулся к ним. Возле новостроек топтался у столба какой-то прохожий.

    – Товарищ! – задыхаясь крикнул гражданин Лошаков. – Это что за город?

    – Да это не город, – равнодушно ответил прохожий, продолжая топтаться у столба, – это пригороды города Карманова.

    – Я это предчувствовал, – прошептал про себя Лошаков и пнул ботинком велосипед, который завёз его неведомо куда.

    Возле «Пельменной» гражданин продал неверный свой велосипед каким-то тёмным личностям за тридцатку и зашёл в заведение.

    «Нету правды, – нервно думал он, – нету!»

    Пельмени между тем в городе Карманове оказались отличные – большие, сочные, ушастые.

    Лошаков съел три порции, чувствуя, что какое-то количество правды появляется в его организме. Выйдя на улицу, он увидел надпись «Бутербродная», и, хотя после пельменей есть бутерброды казалось ему непростительной неправдой, он всё-таки зашёл и съел парочку с ветчиной и семужьим боком.

    Когда же он вышел из «Бутербродной», ему бросилась в глаза совсем уж неправдивая вывеска – «Компотная». Но сухофрукты, из которых сварен был компот, оказались однако натуральными. Лошаков попил компотику и пошёл дальше по кармановским заведениям, чувствуя, что правды в его душе прибывает. Побывал он:

    в «Чайной» и «Кисельной»,

    в «Арбузной» и «Фужерной»,

    в «Бульонной» и «Винегретной»,

    в «Кильковой» и в «Тюльковой»,

    в «Парикмахерской» и в «Прачечной»

    и, наконец, побритый и подстриженный, отстиранный и отглаженный, верящий в правду и совершенно, простите, обожравшийся, он оказался перед вывеской «Бильярдная».

    И гражданину Лошакову захотелось сыграть.

    Глава вторая. Тяга к солёным огурцам

    Царапалось и кусалось, отбиваясь от Васи, подземное существо.

    – Отпусти, отпусти… я за огурцами… я за огурцами, – верещало оно.

    – За огурцами? – удивился Вася и ослабил хватку.

    Он пытался разглядеть, что же такое держит в руках, но его ночное подвальное, почти телевизионное зрение отчего-то закончилось, очевидно, от слишком крупных подземных переживаний.

    – Как ты сюда попало?

    – Да через дверь в подклети. За огурцами я… Шурочка я.

    Да, друзья, ни Вася, ни автор, ни Квадратный Пахан не знали и не слыхивали, что в подвале имеется потайная дверь, заваленная брюквой. Знала об этом только Зинка, у которой и была дочка Шурочка, проживающая в городе Картошине. Эта Шурочка и получила в один прекрасный момент телеграмму:

    «УЕХАЛА НА ЗАСЛУЖЕННЫЙ ОТДЫХ ПОЛЬЗУЙСЯ ОГУРЦАМИ ЧЕРЕЗ НИЗ ЦЕЛУЮ МАМА»

    И Шурочка пожелала маминых огурцов, которые славились посолом, и поехала в Карманов.

    И здесь автор и читатель должны быть потрясены. Как же так? Мама даёт телеграмму об огурцах, совершенно забывая, что вместе с огурцами Шурочка найдёт убитое тело мёртвого человека. Автор не понимает, как это сделалось возможным. Очевидно, в голове у Зинки были только огурцы.

    И вот теперь Шурочка сидела на полу погреба и плакала, а её держал за локти Василий Куролесов, который снова начинал обретать подземное зрение и угадывал в Шурочке девичьи приметы.

    – Отпусти, не убегу, – сказала Шурочка. – Тебя как звать?

    – Вася.

    – Ты что? Тоже за огурцами?

    – Да нет… я так… за брюквой… Выведи меня на свет.

    Они вылезли на свет, и Вася был совершенно ослеплён тусклыми лучами солнца, которые еле пробивались через крапиву и бурьян. Взор его никак не прояснялся. Ночное зрение не хотело уступать дорогу дневному.

    Вася долго махал у носа пальцами, и, наконец, что-то кривое стало вырисовываться перед ним, и он различил крайне неприятную блондинку, которая, кстати, не показалась ему такой уж неприятной, как кажется автору.

    Наоборот, блондинка Шурочка показалась ему более-менее сносной в смысле взора.

    – Так ты что ж это? – спросил Вася. – Огурцы любишь?

    – Дико люблю! – воскликнула Шурочка. – Солёные, чтоб хрустели.

    – А помидоры солёные любишь?

    Шурочка задумалась, прикидывая что-то в уме, и, наконец, толкнула Васю кулаком в грудь:

    – Уй, ну ты что! Конечно, люблю!

    Нет, она определённо нравилась Васе всё больше и больше. Когда она говорила об огурцах, глаза у неё загорались. С помидорами такого не случилось, блеска не было, но всё равно мелькало в глазах что-то очень осмысленное.

    – Да откуда же ты тут взялась? – воскликнул Вася.

    – Уй, Васьк, да что же ты говоришь? Я ведь Зинкина дочка.

    Вася вздохнул и гулко подумал: «Во как!»

    Глава третья. Бильярд по-кармановски

    Теплые желтые шары, вырезанные из мамонтовой кости, с номерами на слоновьих боках с грохотом сталкивались между собой, бились о тугие борта, мягко и тяжело катились по зелёному сукну. Изредка они падали в лузы, и вздрагивала тогда сеть, затягивающая лузу, вздувалась, поглощая шар.

    Необыкновенно длинный, похожий на чёрного журавля человек держал в руках кий, тыркал им изредка в шары, приговаривая:

    – По три рублика! По три рублика! Два шара форы!

    Это разумное предложение не вызывало пока никакого отклика. Зрители жались к стенам. Они явно боялись играть с Журавлём.

    – По три рублика! По три рублика! – приглашал Журавель, и, наконец, к бильярдному столу подошёл сутулый и синеносый человек, в котором читатель с интересом и любовью узнал бы гражданина Лошакова.

    – По три рублика! – сказал ему Журавель.

    – Это – неавторитетно! – парировал гражданин Лошаков.

    – И два шара форы!

    – Это кто тут кому даёт фору? – вопросил Лошаков, глядя в потолок. – Это вы мне даёте фору, товарищ Журавлёв? Так я её не принимаю. Я предлагаю вам сыграть не на три рубля, а на сто.

    Здесь автор должен отметить, что скромный, в сущности, гражданин Лошаков, наевшись, делался нескромным и даже нагловатым. Но сто рублей он, действительно, в потайном кармане на всякий случай имел. На всякий случай, если отыщет правду. Ему отчего-то казалось, что, если правда вдруг найдётся, сто рублей никак не помешают.

    Чёрный журавель, между тем, неуверенно вертел в воздухе кием. Он опешил. Он явно не ожидал от синеносого гражданина столь делового предложения.

    – Моя фамилия Зябликов, – единственное, что он смог пока ответить гражданину Лошакову.

    – Принимаешь вызов?

    Журавель Зябликов смешался и замялся. Он явно не знал, что делать. Длинными тонкими пальцами перебирал он кий, на котором было написано «Зябликову от Кудасова» – редчайший, доложу вам, кий, таких киев, подаренных великим бильярдистом Кудасовым, на свете почти нет.

    Зрители у стен зашушукались. Журавлю надо было достойно ответить.

    – Дайте мне мел! – торжественно сказал Зябликов, и Лошаков парировал:

    – Бери!

    Журавель Зябликов взял мел и ловко спиралью прокатился мелом по кию, а это означало на кармановском бильярдном языке, что вызов принят.

    – Стольник! – сказал Лошаков, выхватил из кармана цельную сторублёвку, помахал ею перед носом партнёра и соперника и сунул деньги в среднюю лузу. – Остальные лузы пусты. Где ваши деньги, товарищ Журавлёв?

    – Моя фамилия Зябликов, – парировал Журавель и стал вынимать из кармана трёшки. С грехом пополам их набралось на тридцатку. Тут он полез в глубоко потайные карманы и наскрёб ещё пару рублей.

    – Маловато, – отметил Лошаков.

    – Остальное под честное слово.

    – Ну это уж нет. Оценим ваши носильные вещи. К примеру, часы. Это будет авторитетно.

    Общество, стоящее у стен, оценило часы в тридцатку.

    – Недостача, – сказал Лошаков, – нужно ещё сорок рублей.

    – Ставлю кий, – сказал Журавель, засовывая трёшки и часы в угловые лузы. – Надеюсь, кий от самого Кудасова что-нибудь стоит?

    – Кий – это палка, – сказал Лошаков. – Для меня он ничего не стоит. Ладно, играй, длиннорукий, прощаю тебе сорок рублей. Итак, сто против шестидесяти, но с одним условием: на эти сорок рублей мне позволяется хамство.

    – Как так? – удивилось общество.

    – Очень просто. Я ставлю сто, а он всего шестьдесят. И вот на эти сорок рублей я имею право ему хамить, а он должен разговаривать со мною на «вы» и называть меня «дорогой сэр».

    – Но в нашем советском обществе не принято таких слов!

    – А мне наплевать, приняты они или не приняты. Сорок рублей недостача, а вы ещё толкуете? Сто против шестидесяти и хамство против «дорогого сэра»! Принимаешь вызов или нет?

    Чёрный Зябликов побледнел, бильярдная гордость пронзила его, выпрямляя с хрустом позвоночник.

    – Ладно, вызов принят. Но поскольку игра ещё не началась, я скажу, что вы хам, дорогой сэр! Я разбиваю!

    – Валяй, дубина, – равнодушно согласился Лошаков.

    Пожалуй что как раз в этот момент, совершенно незамеченные, в бильярдную проникли капитан Болдырев и старшина Тараканов. Впереди них плёлся Носкорвач.

    – Вот, – тревожно шептал он, – вот где шарики катаются.

    Глава четвёртая. Утомление хрусталиков

    Непонятно, что всё-таки случилось с Васиным зрением?!

    Лично я полагаю, что хрусталики его глаз чудовищно переутомились, искривили свои кристаллы и разные сетчатки, пытаясь овладеть ночным подвальным зрением.

    Он сидел сейчас в зарослях бурьяна, в дебрях пустырника и глядел на Шурочку как на исчадие некоторой красоты. Поверьте мне, опытному детскому писателю, никакой красоты в Шурочкиной внешности не обреталось. И в глазах ничего не было, кроме жажды огурцов. Но Васе она нравилась всё больше и больше.

    Куролесов понимал, что сейчас настало время объяснений, и лихорадочно обдумывал, кем назваться: трактористом или милиционером? Пожалуй, всё-таки трактористом, а? Ей-богу, трактористом как-то проще, а?

    – Ну ты что сидишь? – сказал он, толкнув Шурочку локтем в бок. – Пришла за огурцами – валяй, набирай. Банка-то у тебя есть?

    – Да они ведь в баке.

    – Из бака они вывалились. Поняла? Во время рукопашной.

    – Какой рукопашной?

    – А ты что ж думала, в погреба попадают просто так? Туда попадают после рукопашной.

    – Да? – туповато протянула Шурочка. – А ты кто?

    – Я-то? Да я – тракторист.

    Тут Вася почувствовал, что разговор пошёл по идиотской дорожке, и решил свернуть на асфальтовый проспект разума.

    – Иди за огурцами, – сказал он, ткнул Шурочку локтем, пожалуй так и не обнаружив пути на асфальт.

    Шурочка послушно уползла в погреб, и Вася глянул ей вслед искривлённым кристаллом хрусталика. И тут он увидел лодыжки её ног. Они были необыкновенно прекрасны и тонки.

    «Во лодыжки!» – гулко ахнул он про себя.

    Пока Шурочка ползала, Вася обдумывал, как связно изложить присутствие тракториста в подвале после рукопашной, но голова и разум, заключённый в ней, отказывались помогать ему в этом деле.

    Шурочка между тем выползла назад теми же лодыжками вперёд. Она волокла за собою бак.

    – Полбака огурцов осталось, – сказала она, оборачиваясь к Васе.

    И тут опять хрусталики, опять кристаллики Васины возмутились в хорошую сторону. Очень хороша показалась ему Шурочка, бесовски хороша. И тут автор должен всё-таки попытаться описать Шурочкину внешность, которую он охаял, не вдаваясь в подробности. Вдадимся же?

    Итак, нос! Поверьте, маловато интересный. Ничего римского, ничего греческого. Ни на курочку, ни на уточку, ни хотя бы на свистульку он не был ни капельки похож. Такие носы, не похожие ни на что, произрастали только в городе Картошине. Впрочем, если читатель очень уж хочет, чтоб я с чем-то сравнил этот нос, – пожалуйста… Нет, не могу, стесняюсь. Перейду лучше к глазам, хотя и не тянет. Ой, не тянет! Ну ладно, глаза у Шурочки были цвета… какого же? Ясно, что не морского и не бирюзового, они были цвета тряпочки, которая висела на заборе рядом с тем бурьяном, в котором они сидели… Тьфу! Сдаюсь! Чтоб я ещё раз взялся описывать женскую внешность!..

    Ладно, перейду к описанию действий.

    Действий, впрочем, никаких не было. Шурочка жевала огурец и глядела на Васю.

    – Одного не пойму, – сказала она, – как же так? Ты тракторист и вдруг после рукопашной попал в подвал? Как? За что? Зачем?

    Вася тревожно замер. Ответить на эти вопросы было, конечно, невозможно. Но тут в голове у него что-то сверкнуло, в глазах помутилось, и он ответил просто и гениально, снимая сразу все вопросы и размышления.

    Он тронул Шурочку за лодыжку и сказал:

    – Саша! Я вас люблю!

    Глава пятая. Бильярд по-кармановски (Продолжение)

    Шары скатили в средину бильярда, накрыли их деревянным треугольником, выравнивая пирамиду.

    Журавель наточил мелом кий, сложил из кисти левой руки какую-то немыслимую дулю, сунул в дулю кий и тыркнул по шару. Стремительно покатился шар по зелёному сукну и врезался в пирамиду. Она развалилась от удара, и два шара сразу провалились в лузы, забитые мятыми трёхрублёвками.

    – Неплохо начал, куриный крючок! – сгрубил гражданин Лошаков. – Я и не думал, что такой пачкун на что-то способен. Бей дальше, но прежде скажи мне «дорогой сэр».

    – Не скажу, – ответил Зябликов, сжав зубы.

    – Тогда игра недействительна! Сейчас же выковыриваю из лузы сторублёвку и иду пешком в город Курск. Говори, свинья двухмордая!

    – Дорогой сэр, – скрипя сердцем и нервами, сказал Зябликов и снова ударил в шар.

    На этот раз удар не получился. «Двухмордая свинья» сделала своё чёрное дело. Шары бестолково потолкались друг о друга и стали по местам. Для Лошакова образовалась самая настоящая подставка! Бильярдисты меня понимают!

    – Какой мелкий таракан! – приговаривал Лошаков, намусоливая мелом кий. – Пельмень с камнем! Дуб! Не понимаю Кудасова! Как он мог подарить кий такому мракобесу?!

    Наевшись, Лошаков всегда обнаглевал до безумия.

    – Смотри, свисток! – кричал он Зябликову с другой стороны бильярда. – Смотри, блокнот кооператора! Сейчас я ударю и с твоей, с позволения сказать, «головы» посыплется прах! Только попрошу над бильярдом не сорить. Отойди в угол, к урне и сыпь прах там.

    Так разговаривал гражданин Лошаков, обходя бильярдный стол со всех сторон, а бить по шару он никак не собирался. Наконец, всё-таки приложился, прицелился основательно, вздохнул и сказал:

    – Нет, не могу. Стыдно играть против такого млекопитающего настоящим кием. Дайте мне половую щётку.

    И он схватил половую щётку, стоящую у стены, приложился и вмазал – и шар влетел в лузу.

    Дикий рёв раздался в бильярдной, и под этот рёв Лошаков загнал щёткою в лузы ещё два шара.

    Зябликов омертвел.

    – Не знаю, чем дальше бить, – жаловался Лошаков ревущим и стонущим зрителям. – Даже играть щёткой против этого паразита – роскошь. Дайте мне стул и оторвите от него ножку. Буду играть ножкой стула. Впрочем, не отрывайте, я буду играть цельным стулом.

    И он взял стул и стал прикладываться к шару стулом.

    – Ножки уж больно кривые, – рассказывал он зрителям. – А ничего не поделаешь, против этого натюрморда надо играть кривым предметом. Сейчас ударю, только пускай он снова скажет «дорогой сэр».

    – Не скажу, – сжав зубы, пробормотал Зябликов. – Игра аннулирована!

    – Э, нет, нет! – заорало общество, из которого Зябликов повынимал в своё время немало трёхрублёвок. – Сдался! Сдался!

    – Если сдался – деньги мои! – сказал Лошаков. – А если играешь, говори «сэра». У, какие глаза! Как помоями налиты! Говори!

    – Я не сдался, дорогой сэр, – сказал Зябликов. – Бейте!

    – Сейчас вдарю! Вдарю стулом по твоим трёхрублёвым нервам! У тебя ведь и вся душа стоит три рубля! Не больше, никак не больше! Бью по трём рублям! Играю свояка!

    С огромным стулом на плече Лошаков прицеливался особенно тщательно, да и шар-то был трудный, свояк.

    – Тишина в павильоне, – приказал Лошаков. – Я готов! Замрите! Мотор!

    Все замерли, и Лошаков легко катнул стулом шары. Шар с номером на боку 13 повлёкся по зелёному сукну, стукнулся об шар с номером 8, отскочил от него и медленно провалился в лузу, где лежала лошаковская сторублёвка.

    Обвал воплей рухнул в бильярдной. Шара, забитого стулом, кармановцы ещё не видывали. Они кинулись обнимать Лошакова, тискали его и целовали, требовали автограф, приглашали в театр. Многие просили подержаться за стул. Трогать понапрасну победный стул гражданин не позволил, сел на него, успокаивающе замахал ладонью:

    – Должен передохнуть… нервное перенапряжение… Чем играть дальше – вот вопрос. Нет ли у кого зубной щётки?! Или урной попробовать? Дайте урну!

    В этот момент триумфа и славы на плечо гражданина Лошакова легла тяжёлая и властная рука и послышался хриплый стальной голос:

    – Урны не надо! Ваши документы!

    Глава шестая. Звуки бака

    – Когда же? – спросила Шурочка. Она прижимала к груди эмалированный бак с огурцами и глядела на Васю.

    – Чего когда?

    – Когда полюбил?

    – Да пока ты ползала взад-вперёд. Нахлынуло.

    – Тогда ползём вон туда, – сказала Шурочка, и, толкая перед собой бак с огурцами, она поползла на четвереньках в ту сторону, где бурьян был погуще.

    Вася тронулся за ней. Вставать на ноги, подниматься во весь рост было неловко. Влюблённые, казалось им, должны ползти. Забравшись в глубину бурьяна, девушка оглянулась.

    – А я что тебе, понравилась, да? Хочешь огурца?

    – Очень понравилась. Хочу.

    – И ты мне понравился, – сказала Шурочка, выбирая огурец поукропистей. – Потом понравился, когда я выползла назад с баком. Ты так жутко на меня глядел.

    Вася и сейчас глядел на неё самым неожиданным образом, и Шурочка глядела в ответ, а в воздухе над ними что-то происходило, что-то шевелилось, возникали какие-то запахи и дуновения, какая-то пыль, отблески и дрожь. Всё это, взятое вместе, постепенно складывалось в небольшое облако, которое всё расширялось, расширялось. Скоро это было уже совершенно круглое облако, которое имело полтора метра в диаметре. Это было облако взаимной любви, которое и колебалось над бурьяном.

    Когда облако окончательно сформировалось, Шурочка достала из бака ещё один огурец, обдула его, обтёрла, кокетливо поцеловала этот огурец и, хихикнув, протянула Васе. Куролесов схватил огурец, бешено откусил с хрустом, прожевал, проглотил и, чувствуя, что становится круглым болваном, поцеловал огрызок огурца и передал через бак даме.

    Прикрыв глаза, она многозначительно заглотила остатки поцелуев.

    – А мама дала мне телеграмму: приезжай за огурцами. Ну я и поехала, а ты там, в погребе, вот уж не ожидала.

    – Да и я-то сижу, зрение в темноте тренирую, вижу – рука! Ну, думаю – надо кидаться! Кинулся, а это – ты! Я и влюбился!

    Тут Вася придвинулся к девушке поближе, хотел её обнять, да бак с огурцами мешался. Он отодвинул бак, но Шурочка вернула бак на место. Тогда Вася обеими руками обхватил и Шурочку и бак. Бака попалось в его объятья побольше. Куролесов изловчился и через бак поцеловал девушку в щёку.

    – Убери бак, – сказал он.

    – Ни за что.

    – Так и будем разговаривать? Через бак?

    – Ага, – хитрила Шурочка.

    – Ну ладно, согласен, – сказал Вася, а сам хитроумно пополз вокруг бака к ней, но она уползла на другую сторону.

    – Давай ещё по огурчику, – сказала она.

    Пыльные цветы бурьяна склоняли над ними свои буйные головы, и случайные прохожие никак не могли понять, что за звуки доносятся из придорожной канавы. А это был хруст огурцов и поцелуи. А уж редкие гулкие звуки – это были удары Васиной головы об бак.

    Глава седьмая. Бильярд по-кармановски (Окончание)

    – Нет! Нет! Я требую урну! – кричал гражданин Лошаков, вырываясь из рук старшины Тараканова. – Я буду играть с ним урной.

    Зрители в бильярдной в первую минуту не могли сообразить, что, собственно, происходит? Почему этот длиннорыжеусый схватил вдруг мастера ударить стулом по шару?

    Первым сообразил дело журавель Зябликов. Он вдруг нервно принялся выковыривать из луз свои часы с трёшками.

    – Кажется, облава! – прошептал кто-то.

    – Облава, облава! – шёпотом закричали зрители. – Берут всех подряд! – И зрители брызнули из бильярдной.

    Зябликов кинулся к двери, но не смог пробиться сквозь человеческую пробку и, спотыкаясь об кий от Кудасова, выпрыгнул в окно.

    – Стой! – орал вслед ему Лошаков. – Держи его! Да я его этажеркой обыграю! Умывальником!

    – Спокойно, гражданин! Стоять! Руки! Руки! – Старшина быстро пробежал пальцами по пиджаку и другим карманам гражданина Лошакова. – Спокойно, гражданин, стоять!

    – Стою, стою, – отвечал Лошаков. – Чего тебе надо?

    Гражданин Лошаков совершенно ничего, что происходит, не понимал и сообразить не мог. И только тревожная мысль, что правды на свете нет, приходила ему в голову.

    – Товарищи оперативники! – сказал Носкорвач, подойдя вплотную к Лошакову. – Это грабитель Пахан, я узнаю его.

    – Молчи, цыц! – сказал капитан Болдырев, обходя и разглядыва Лошакова со всех сторон. Первым делом почему-то он оглядел его ботинки, вперился в глаза, и в них почудилось ему что-то родное. – Так, – сказал капитан. – Дело об угоне кобылы и снятии сапогов. Гражданин Коровий?

    – Лошаков, – сказал Лошаков – Отдайте стольник.

    – Эх, Носкорвач, – сказал капитан, – обманул, значит? Невинного нам подсунул? Так?

    – Конечно, подсунул, – радостно засмеялся Носкорвач, – обманул. Обязательно обманул. Как же мне вас не обмануть-то, таких доверчивых? Оперативников обманывать – моя гордость, моя радость.

    – Со следа свёл? – вскричал Тараканов.

    – Обязательно свёл! – веселился Носкорвач. – Я ведь камикадзе. Знаете, у японцев были такие камикадзе? Их сажали в торпеду, и они мчались на корабль. Они корабль взрывали, но и сами, конечно, отдавали концы. Вот и я в конце концов взорвусь. Правда, я – кармановский камикадзе, торпеды у меня нету – шкаф с носками.

    Носкорвач размахивал рукавами, но тут в бильярдную быстро влетели два милиционера и увели его под крики: «Осторожно, взрываюсь!»

    Капитан со старшиною кинулись на улицу, прыгнули в двустороннюю машину и помчались на улицу Сергеева-Ценского. Они ворвались в дом, рухнули в погреб, разбросали брюкву, выскочили на улицу через потайную дверь и остановились около бурьяна.

    Над бурьяном висело странное облако. Абсолютно круглое и мутное, оно имело в диаметре около трёх метров. Из-под облака, откуда-то снизу, доносились гулкие, как удар колокола, звуки.

    – Кто-то бьётся головою в бак, – предположил Тараканов.

    – Проверьте, – сказал капитан, – только осторожно.

    Старшина вынул наган и двинулся к бурьяну… А покинутый милицией гражданин Лошаков долго ещё стоял у бильярдного стола, глядел на стул, которым забил немыслимого свояка, вспоминал минуты своей славы и триумфа.

    Потом он покачал печально головой, прощаясь с бильярдной, вышел на улицу и отправился куда-то, вероятно, разыскивать всё-таки город Курск.

    «Хорошо, хоть стольник вернули, – думал он. – Да и на сорок рублей удалось, пожалуй, нахамить. Одна „свинья двухмордая“ червонца стоит».

    Глава восьмая. Капитанский кашель

    Облако, странное облако висело над бурьяном. То, казалось, в облаке этом мелькает радужная пыль, то вроде моль, то мыльные пузырьки или цветочки липы.

    Но не было в облаке ни моли, ни пыли, в нём были только чувства. Это облако состояло из чистых человеческих чувств, прозрачных и нежных, в которых не было ничего мутного, ничего пыльного. Это было облако истинной и внезапной любви.

    Обойдя облако слева, старшина Тараканов раздвинул бурьян и даже не понял поначалу, что он увидел. Он отпрянул и нервно взвёл курок, а после снова сунул в бурьян усы. Приглядевшись, он сообразил, что видит двух человек, которые обнимают большой оцинкованный бак. И один из них, в котором старшина с трудом узнавал Куролесова, бьётся в бак головою, приговаривая:

    – Но я же люблю, люблю!

    Боком-боком старшина вывалился из бурьяна и обратился к старшему по званию.

    – Разрешите доложить, – шёпотом сказал он, убирая оружие. – Там Куролесов бьётся головою в бак. С ним какая-то баба белого цвета.

    – Что за белая баба? – вздрогнул капитан и решительно шагнул в бурьян.

    Довольно скоро, впрочем, он вышагнул обратно, зацепив известное нам облако правым плечом.

    – Мда… – сказал он, – непонятная история… неясно… неясно…

    – Кажется, они борются за обладание баком, – предположил старшина. – Возможно, в баке находится что-то ценное, какая-нибудь важная улика. Вот Куролесов и вцепился в бак.

    – Вряд ли, – сказал капитан. – Слышите? Они целуются!

    – Фу, неловко-то как! – застыдился старшина. – Ой, как мне неудобно!

    – Надо его оттуда как-то вызвать. Только поделикатней.

    – Хотите, я его кашлем вызову?

    – Как это?

    – А вот так: кхе-кхе-кхе… – И старшина деликатненько закашлял.

    Некоторое время они поджидали, какое впечатление произведёт таракановское «кхе-кхе-кхе». Никакого эффекта не последовало, только раздался особенно гулкий удар в бак, от которого облако любви подпрыгнуло повыше.

    – Чего тянуть и кашлять? – раздосадованно сказал старшина. – Пойду сейчас и арестую обоих, а бак отберу как вещественное доказательство.

    – Товарищ старшина, вы эти старые методы бросьте. Сейчас не те времена. Ладно, я сам кашляну, чёрт подери!

    Капитан набрал в грудь воздуху и что есть силы кашлянул:

    – Гррррхххммм!

    Через две, как потом подсчитали, секунды из бурьяна выкатился всклокоченный Куролесов. Он растерянно озирался, дожёвывая очередной огурец.

    – Товарищ капитан, – сразу, с ходу начал он, – нужно срочно в Глухово. Они ушли в Глухово к Хрипуну. Это ведь был сам Харьковский Пахан.

    Глава девятая. Раздвоение облака

    Потягивая за собою бак, из бурьяна вскорости выбралась и Шурочка.

    – Вась, это кто же? – изумлённо спросила она.

    – А это наш председатель колхоза, – сразу нашёлся Куролесов, делая капитану бровями знаки-намёки, – а уж это бригадир – товарищ Тараканов.

    – Уй, какие усы! – засмеялась Шурочка. – Вась, отрасти себе такие!

    – А вас как звать-величать? – по-председательски строго спросил капитан.

    – Шурочка я. Александра.

    – Хорошее имя, – одобрил бригадир, довольный похвалою в адрес усов. – Бодрое имя! Как у Пушкина!

    Шурочка потупилась в сторону бака.

    – Где проживаете? – спросил председатель.

    – В городе Картошине. Улица Сергеева-Ценского, 8.

    – Позвольте, позвольте, это в Карманове улица Сергеева-Ценского.

    – У нас тоже. Мы от Карманова не отстаём.

    Старшине Тараканову хотелось задать какой-нибудь вопрос, желательно колхозно-бригадирский.

    – А как у вас в Картошине с картошкой? – деловито осведомился он.

    – Хорошо, – обрадовалась Шурочка. – Из Кашина привозят. Синеглазку. Ну такую картошку с голубыми глазами.

    – Вы любите синеглазку? – кокетничал старшина.

    – Уй! Натурально!

    – Да-да! – сказал капитан. – Синеглазка хороший сорт, но нам сейчас не до картошки. Мы ведь по срочному делу. – И тут капитан хлопнул Васю по плечу. – Надо налаживать механизацию. Понял? Поехал в Карманов, а технику не отремонтировал? Нехорошо, товарищ!

    – Да как же товарищ ка… председатель. Редуктор перебрал и гусеницы откувалдил.

    – Многое, очень многое нам ещё надо откувалдить, дорогой товарищ.

    – Ты уж, Васьк, прости, – встрял и Тараканов, – но я, как бригадир, должен поддержать товарища ка… председателя. Кувалдить так кувалдить!

    – Давай, давай, Вася, срочно прощайся с гражданкой… машина ждёт. Вы уж простите, Александра, Вася у нас мастер, без него как…

    – Как без пассатижей! – подсказал старшина новую техническую мысль.

    – Шура, – сказал Вася, – пойми… отойдём в бурьян.

    Они отошли в сторону, и облако заколебалось, заволновалось.

    – Ты, главное, не беспокойся, – говорил Вася. – Поезжай в Картошин и будь в Картошине. Я тебя найду. Только в Картошине будь. И оставь для меня в баке хоть пару огурцов.

    – Обязательно, обязательно оставлю. Килограмма два, точно.

    Вася оттолкнул бак, крепко обнял Шурочку и выбежал из бурьяна.

    И облако немедленно разделилось на две части. Одна часть полетела за Куролесовым, а другая осталась на месте. Когда-нибудь они снова воссоединятся, найдут друг друга, сольются в одну большую грозовую тучу, и тогда разразится такая гроза, такой грохнет гром…

    Отчего-то взгрустнулось Шурочке. Вася ведь ей и вправду понравился. Хороший всё-таки, чувствуется, парень. Конечно, он всё врёт, никакой он не тракторист и в подвал попал неизвестно почему. А эти, конечно, не колхозники, а скорей всего оперативники, да ведь не в этом дело. Дело в том, что парень хороший.

    – Ладно, – решила она, – поеду в Картошин и буду ждать.

    И она поехала в город Картошин с остатками облака над головою и с огурцами в баке и терпеливо ждала. Ждала и ждала. Долго.

    Глава десятая. Хрипун

    Шофёр Басилов, дремавший в двусторонней машине под газетой «Вечерний Карманов», был мигом разбужен.

    – Глухово! – крикнул старшина ему в ухо.

    – Спокойнее, – поморщился капитан. – Глухово – тихое слово.

    – Там был третий в кустах, – скороговоркой докладывал Куролесов. – Я – за ним. Он – меня в погреб. Я – прошу слова! Он – пистолет! Выстрел! Смерть!

    – Налево… направо… – командовал старшина, – проедем Спасское… вот и Глухово.

    Машину повернули к деревне бортом «Спецоблуживание», а капитан и старшина стали переодеваться. Под задним сиденьем нашлись драные телогрейки, ржавый топор, пила. Переодевшись, помазав немного лбы свои машинным маслом, Болдырев и Тараканов превратились в людей совершенно неизвестной профессии. С такими лбами и инструментами они могли сойти за монтёров и за слесарей, за специалистов по устроительству колодцев, за разжалованных трактористов, за строителей придорожных коровников.

    – Будем просто пильщиками, – сказал капитан Болдырев.

    – Кому дрова пилить-колоть? – вскричал старшина, вылезая из машины.

    С таким призывом вошли они и в деревню Глухово. Призыв долго оставался без ответа.

    – Эй, да что вы, радетели, – заметила бабуся, сидящая под рябиной, – у нас все дрова давно поколены.

    – У меня самого пила «Дружба», – добавил кнутовидный какой-то человек, который вёз на тележке мешок с хлебом. – Очень вы нам нужны!

    На это и делали свой тонкий расчёт старшина с капитаном. Они вовсе не собирались пилить дрова, пила и топор были маскировочным материалом.

    – Извините, гражданин колхозник, – сказал старшина кнутовидному мужчине, – а нам один человек из вашей деревни, по прозвищу Хрипун, сказал, что наша работа нужна. Где он живёт, Хрипун-то этот?

    Так разумненько и осторожно старшина выведывал адрес Хрипуна. Кнутовидный остановил тележку, внимательно оглядел пильщика.

    – Ах, вон ты чего, милок! Хрипуна ищешь? Так Хрипун-то – это я!

    Капитан замер от ярости. Ему казалось, что старшина слишком уж прямо, слишком в лоб вёл свои расспросы, и вот – на тебе! Попал в десятку. Капитан отвернулся в сторону, дескать, теперь уж, товарищ старшина, выпутывайтесь сами.

    Старшина между тем ни секунды не растерялся. Он заулыбался, закрутил усы, закричал радостно:

    – Хрипун! Хрипунище! Золотой ты мой человечище! Здорово! Как же тебя раньше не признал? Да это всё твоя кепка проклятая! Под кепкой тебя и не признал! Хрипуша, золото моё! А я ведь приехал тебе дрова пилить, помнишь, ты прошлый год наказывал?

    Тут старшина бросил пилу на землю и стал обнимать Хрипуна.

    – Чего тебе надо? Чего надо? – отбивался Хрипун. – Первый раз вижу! Отойди, не целуй меня! Мне противно!

    – Ах, вон ты как! – орал на всю деревню Тараканов. – Сам звал в гости, а теперь от ворот поворот?!

    – Где? Где? Где? – отбивался Хрипун. – Где я тебя звал?

    – В пивной. Хрипун-голуба, в пивной в Картошине!

    На все эти крики и разговоры из соседних палисадников стали объявляться колхозники и чужие люди. Разинув рты, они издали слушали и шушукались.

    – Я не хожу в пивные! Не хожу! – орал Хрипун.

    – Не ври, не ври! Ещё креветок брали! Эх ты, а ещё Хрипун! Сам звал в гости дрова пилить.

    – А я-то дурак с другом приехал с ка… с капи… с Капитоном! Вот, Капитоша, как Хрипун друзей встречает! Что же ты, Хрипун? Угостил бы хоть помидорчиками маринованными!

    Капитан Болдырев понял, что пора поддерживать старшину, который обижался на Хрипуна всё сильнее. Он подошёл поближе к Хрипуну, обнял его и строго поцеловал в губы.

    – Здорово, Хрипун, – сказал он, обтираясь рукавом телогрейки.

    – И этот целуется! – отпихивал его Хрипун. – Что вам нужно? Дрова пилить? Ладно, идите за мной.

    Он прокатил тележку по улице, свернул в проулок, отворотил ворота, завёл капитана со старшиною куда-то за сарай, за которым валялись два длинных и корявых берёзовых бревна.

    – Дрова хотели пилить? – сказал он. – Вот вам дрова! Пилите, гады!

    Глава одиннадцатая. «Разрешаем открыть люк»

    Не взяли Васю в деревню, не взяли.

    – Да поймите же! – укорял капитана Куролесов. – Пахан меня увидит – с ума сойдёт от ужаса. Он ведь меня убил, а я как новенький.

    – Убьёт во второй раз. И не дрогнет. Так что жди в машине. Надо будет – позовём.

    Вася маялся на заднем сиденье. Басилов снова накрылся газетой и заснул. От его храпения газета приподнималась, и Вася тогда видел заголовок какой-то статьи: «Разрешаем открыть люк». Что это был за люк, прочитать не удавалось.

    Из машины виднелась деревня, и особенно крайний дом, над которым торчала такая длинная антенна, как будто хозяин принимал волны из Рио-де-Жанейро. Странно, что антенну до сих пор не сломал ветер.

    Длина антенны нагоняла на Васю далёкие мысли. Он снова вспоминал выстрел и погреб, особенно Шурочку. Часть облака, которую он увёз с собой, маячила над машиной, но Вася облака не видел, он его только чувствовал.

    «Какая хорошая девушка, – вспоминал Вася, – самостоятельная, огурцы солёные любит».

    Вася долго ещё думал о Шурочке, и все его мысли как-то крутились около фразы: «Самостоятельная, огурцы любит».

    Вася вспоминал бурьян и поцелуи, снова чувствовал в своих объятьях приятный холодок эмалированного бака. Он мечтал, а шофёр Басилов храпел, показывая время от времени крупные чёрные слова на газете: «Разрешаем открыть люк».

    «Неизвестно, какой люк, – думал Вася, – но хорошо, что разрешают открыть. Но вообще-то жизнь – штука сложная, и куда тут открыть люк: в сторону милиции или тракторизма? Неясно».

    Вася долго ещё думал про Люк личной жизни, потом хотел немного подумать, как Шурочка любит огурцы, но не стал, потому что при чём же здесь огурцы? Важно, чтоб была хорошая душа, а уж если хорошая душа – она огурцы солёные обязательно любит.

    В машину залетела пчела. Басилов спал, а Вася ловил пчелу. Поймал, выпустил в форточку, и вдруг его неудержимо потянуло на улицу. Он даже не мог понять, что такое его тянет и куда. А это тянуло облако, которому надоело одиноко болтаться над брезентовой крышей автомобиля.

    Вася приоткрыл дверцу, выбрался на улицу, и облако подпорхнуло к нему, окутало голову. И облаку и Васе полегчало.

    Куролесов прошёлся, промялся, глянул на деревню и вздрогнул. Он увидел, что антенна у крайнего дома закачалась и вдруг рухнула на землю, переломившись пополам. Только после этого донёсся из деревни выстрел.

    Облако заволновалось, потянуло Васю в сторону. Он прыгнул в придорожную канаву, заросшую бурьяном, и затаился.

    Глава двенадцатая. Пиление берёзы

    Приходилось пилить.

    Они выкатили берёзу из-под навеса, приладились и начали.

    Хрипун с минуту поглядел на них, взял топор, потрогал большим пальцем лезвие и сказал:

    – Туповат. Пойду на бруске поточу.

    Он завернул за угол сарая с топором и тележкой, слышно было, как в доме хлопнула дверь.

    – Точно попали, – сказал старшина. – Пойдём за ним, вроде бы воды попить.

    – Чтоб воды попить – надо попилить немного, вспотеть.

    – Я уже вспотел, пока с этим дубом целовался.

    – Тьфу! Что за пила? Не пилит.

    – Да вы не дёргайте, товарищ капитан! А пила как пила – вещественное доказательство. Помните? Кража в хозмаге.

    – Тупая! Неразведённая!

    – Да вы не дёргайте! Пилите мягче!

    Из-за сарая между тем вышла какая-то баба и остановилась, глядя на пильщиков.

    – Баба какая-то, – шепнул старшина. – Пилите, пилите, товарищ капитан! Баба смотрит! Да вы не дёргайте!

    – Сам не дёргай! – сквозь зубы прошипел капитан.

    – Извините, товарищ капитан. Не ругайтесь. Баба смотрит. Наверно, хозяйка Хрипуна.

    Постояв минутку, баба скрылась за углом.

    – Ей понравилось, как мы пилим, – сказал старшина. – Я видел на её лице удовольствие. Ладно, хорош. Пошли воду пить. На месте сориентируемся. Главное – взять Пахана врасплох.

    Однако ориентироваться им пришлось, не сходя с места. Из-за сара снова вышла баба, на лице которой было написано удовольствие, а с нею другая. У другой на лице удовольствия не было. Увидев пиление берёзы, она вдруг закричала:

    – А-а-а! Кто? Не дам!

    Тут она подлетела к старшине Тараканову и схватила его за усы.

    – Не дам! Не твоё! – как сумасшедшая орала она. – Не имеешь права! Ты её сажал? Ты её валил? Не твоё! Не дам берёзу пилить!

    На этот крик из-за сарая повалили мужики и бабы.

    – Позволь, хозяйка! – орал старшина. – Нам хозяин велел пилить. Хрипун. Пошёл топор точить.

    – Не да-а-а-ам! Не твоё! Не тронь, усатая морда!

    – Где Хрипун? Где Хрипун? – орал старшина, отбиваясь от наскоков.

    – Ну я Хрипун, – сказал низкорослый с одним глазом дядя, выходя из толпы. – В чём дело?

    – Ты Хрипун? – растерялся старшина. – А где другой Хрипун?

    – Это какой другой? Лёшка, что ли?

    – Ну я Лёшка Хрипун, – сказал новый Хрипун, вылезая из-за поломанной телеги.

    – Да что вы, все, что ль, здесь Хрипуны? А где Хрипун, что хлеб на тележке вёз?

    – Да это дядя Митяй! Третий дом по красному посаду.

    Тут вся толпа, дёргая старшину и капитана за локти, повалила вдоль красного посада. Какие-то шавчонки гавкали и вертелись под ногами, галдели Хрипуны, и баба орала про берёзу:

    – Не имеешь права мою берёзу пилить! Не сажал!

    Добежав до третьего дома, хозяйка берёзы взлетела на крыльцо и принялась колошматить в дверь.

    – Выходи, Митяй! – колотилась она. – Выходи! Поговорим про берёзу!

    Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетела толстая тётка в галошах на босу ногу. Она скрестила руки на груди и закричала с места в карьер:

    – А ты мне всю усадьбу истоптала!

    И в этот момент, когда всё внимание толпы переключилось на крыльцо, капитан дёрнул старшину за рукав, они нырнули в щель между баней и забором и тут же увидели за баней две фигуры, которые крадучись бежали к скотному двору.

    – Стой! – крикнул капитан.

    И тут одна фигура поворотила к ним квадратную свою будку, приложила к носу чёрную фигу. Из фиги блеснуло громом, грохнуло огнём, и раздался выстрел.

    Пуля ударила в пилу. Пила взвизгнула, а пуля дьявольским рикошетом ринулась на край деревни и перешибла известную нам телевизионную антенну.

    Глава тринадцатая. Басилов

    Вася видел из бурьяна, как по дороге мчатся к машине два человека. Он сразу узнал Квадратную Будку, за которым скакала Зинка.

    Шофёр Басилов по-прежнему спал под разрешением открыть люк. Добежав до машины, Пахан тут же принялся стучать в стекло. Басилов недовольно снял с носа газету:

    – Чего такое?

    – Подвези до парома! До парома подвези! Даю трёшку!

    – Сколько?

    – Пятёрку.

    Басилов развернул газету и накрыл люком нос.

    – Червонец даю, слышишь?

    – А на бензин? – спросил Басилов из-под газеты.

    – На бензин прибавим.

    – Ну ладно, ладно, – сразу засуетился Басилов, скидывая газету. – Скорей, скорей, а то меня начальство заругает. Быстро! Ну!

    Пахан, а за ним Зинка залезли пихаясь в машину. Басилов нажал на педаль, поддал газу, взревел, развернулся, и, вздымая пыль, двусторонняя машина рванула в сторону канала Москва – Клязьма.

    Вася не знал, что и делать. В первый момент он хотел прыгать из бурьяна Пахану на загривок, но пока прицеливался, машина умчалась. Пыль, только пыль стелилась над дорогой. Впрочем, не успела пыль улечься, как поднялись новые клубы, и чудесная двусторонняя машина примчалась обратно. Басилов поставил её точно на то же место, достал газету, накрыл нос и сразу заснул.

    Со стороны деревни тем временем послышался гул. На дороге показались два человека, которые стремглав неслись к машине. За ними валила толпа народа, доносились крики:

    – Держи пильщиков!

    Капитан подлетел к машине, стукнул в стекло.

    – Здравия желаю, товарищ капитан! – вскричал шофёр, роняя газету.

    – Где Куролесов?

    – Здесь я, здесь!

    – Скорей в машину! Быстро! Быстро! Разворачивайся!

    Пыльная толпа надвигалась. Впереди бежала низенькая старушонка, которая кричала:

    – Не дам берёзу пилить!

    – Гони! – крикнул старшина, и двусторонняя машина прянула от толпы.

    Надоедливая старушонка всё-таки догнала машину, стукнула кулачком в заднее стекло.

    – Ты её сажал? – кричала она.

    – Плохи дела, Вася, – задыхаясь рассказывал капитан, пока Басилов с трудом отрывал машину от старушонки. – Упустили.

    – Да я их видал, – сказал Вася.

    – Где?

    – Да тут неподалёку. Но не стал с ними связываться. Вы сами не велели.

    – Куда же они делись?

    – Куда-куда?? – зевнул Басилов. – Я их и подвёз. Попросились до парома, вон до канала Москва – Клязьма, три километра.

    – На госбензине?! – вскричал Тараканов. – На госбензине бандитов возишь?

    – А мне что? Время у меня было. Пассажир есть пассажир, а на бензин они мне дали.

    – Под суд пойдёшь, – спокойно пояснил капитан Болдырев. – Гони! К парому!

    – «Под суд, под суд…» – ворчал Басилов. – За что? У меня время свободное, почему бы и не подзаработать? Пассажир есть пассажир, лишь бы платил хорошо и на бензин добавлял. А чего мне, стреляться с ними? У меня и пистолета нет. У Васьки тоже.

    – Гони! – кричал капитан.

    – Пассажир есть пассажир, – бубнил Басилов. – Довёз до парома, там и ссадил. Ну, рассчитались, всё честь по чести, но и я лишнего не просил. Ну, на бензин добавили, стали парома ждать.

    – Так они уже на другом берегу! – кричал Тараканов.

    – Вряд ли, – сказал Басилов. – Я на всякий случай канат перегрыз.

    – Какой канат?

    – Паромный.

    – Как перегрыз? Зубами, что ли?

    – Зачем зубами? – обиделся Басилов. – Напильником.

    Глава четырнадцатая. Тело в канале

    Про этот канал рассказывали, что его решил построить ещё царь Пётр Первый, который затеял снабдить Москву водою из Клязьмы, а уж Клязьму – московскими товарами.

    Но всё это было вранье и искажение исторической правды. Строил этот канал действительно Пётр, но не Первый, а Перлов – директор заготовительной конторы.

    Строить его он начал собственными силами прямо от порога конторы. Налево – канал шёл к речке Клязьме, направо – к Москве.

    К сожалению, канал не дотянулся ни до Москвы, ни до Клязьмы, Петра Перлова уволили, а кусок канала так и остался лежать на земле.

    – Паромщик! Паромщик! – кричали два человека, бегая по бетонному берегу канала.

    – Канат лопнул! – сварливо отвечал паромщик с того берега. – Ждите починки.

    Когда зафырчал, заревел сзади «Газон», Пахан и Зинка кинулись к машине, на которой приехали. Теперь только Басилов мог их выручить.

    – Ложись! Все на дно! – приказал капитан. – Басилов, работай!

    – Какая уж тут работа? – ворчал Басилов. – Сейчас кокнут – и вся работа. Зачем, дурак, канат перегрыз?

    Машина стала, и Квадратная Будка подскакала к окошку.

    – Четвертак! – задыхаясь крикнул Пахан. – Четвертак до Картошина.

    – Мало, – зевнул Басилов и прикрыл нос газетой.

    – На бензин прибавим.

    – Да что вы там прибавите? – твердил Басилов, не высовывая из-под газеты носа. – Прибавят рубль и уже орут: мы прибавили, мы прибавили. Мало. Ясно?

    – Червонец добавим! – закричал Пахан.

    – Деньги вперёд, – сказал Басилов и откуда-то из-под газеты высунул стакан, который оказался почему-то у него под рукой. – Ложи в стакан.

    Пахан полез в карман, достал какие-то рубли, стал пересчитывать, и тут капитан со старшиною выскочили из машины и навалились на него.

    Вася замешкался. Ему надо было вывести из строя Зинку, но как это сделать? За руки, что ль, её хватать?! К тому же свербила мысль, что это мамаша Шурочки.

    – Ложись, Зинка! – крикнул он. – Ложись! Мы с Шурочкой обо всём договорились!

    – Чего? – крикнула Зинка. – Кто?! Ты?

    – Ложись! Не лезь в это дело!

    Но Зинка в дело влезла немедленно. Она ударила Васе под дых, кинулась к капитану и укусила его за коленку. Капитан ослабил хватку, и Пахан вырвался. Не раздумывая ни секунды, одним махом, прямо с бетонного берега он прыгнул в канал.

    Его огромное чёрное тело упало в воду, как куб угля, и сразу пошло на дно.

    Долетев до дна, Пахан коснулся его ногами и дико толкнулся вперёд и вверх, вынырнул, глотнул воздуху и снова углем рухнул на дно. Он, оказывается, совсем не умел плавать и так, огромными прыжками отталкиваясь ото дна, передвигался на другой берег.

    Напрасно капитан и старшина пытались стрелять. Угадать, где в другой раз выпрыгнет он из воды, было невозможно. То там, то сям выныривала вдруг моржовая рожа, фыркала и ухала на дно.

    И тут новое тело, не раздеваясь, плюхнулось в канал. Это было тело Васи Куролесова.

    Глава пятнадцатая. Второе убийство

    Мокрый и дрожащий, в пиджаке, с которого текло, босиком – ботинки остались на том берегу – Вася сидел в ольховом кусту, поджидая Пахана.

    Моржовая будка допрыгала тем временем до берега. Чертыхаясь, на четвереньках Пахан пополз по бетонной плите наверх, к лесу. Он полз, полз прямо к тому кусту, в котором таился Куролесов.

    И Вася выступил навстречу, подняв к небу мокрые кулаки.

    – У-у-у-у… – дрожал он. – У-у-у-убийца! Это ты убил меня и завалил брюквой? Ты? Отдай мои часики!

    – Чего? – потрясённо спросил Пахан, протирая ладонью нефтяные очи. – Кто убил?

    – Ты, Пахан-собака, ты убил и брюквой завалил. Отдай мои часики! О, как мне холодно под брюквой, холодно мне… Отдай часы с музыкой!

    Вася синел и зеленел прямо на глазах, только нос его оставался по-прежнему седым и лиловым. А над головой Куролесова маячило облако, которое тоже синело, зеленело и дрожало, пугая Пахана.

    – Зачем ты убил меня, Пахан? Ведь я же хороший. Я ведь был от Фомича, а ты меня убил, и пуля попала в сердце. На, гляди, что ты наделал. – Тут Вася задрал рубаху и показал свой синий живот и совершенно целое сердце. – У-у-у-у! Убийца ты, Пахан! Каин, зачем ты убил брата своего, Авеля?

    У Васи, кажется, начинался настоящий бред:

    – А потом пришёл Мишка и сказал, что морковь слаще, а папа ударил Петю, потому что Басилов только думает на бензин, когда уже звёздочки взошли…

    Облако совершенно возмутилось. Оно в первый раз слышало про убийство, потому что зародилось немного позднее. Услышав такое, оно отодвинулось подальше, заволновалось, забурлило и, разогнавшись, изо всей силы въехало Пахану в лоб.

    Пахан зашатался.

    Удар получился не такой сильный, вроде как диванной подушкой, но сам факт – облако, бьющее по лбу, – потряс Пахана. И действительно, видывали мы перистые облака, видывали кучевые.

    Облако дерущееся – это был первый случай в отечественном облаковедении.

    – Облака на меня напускаешь? – прохрипел Пахан, признавая, наконец, Васю. – Я тебя убил один раз, но полагается дважды.

    Он выхватил пистолет и… но пистолет не выхватился. Пахан шарил в мокром кармане.

    – Где? Где пушка? – хватался он за пиджак. – Утопла? Пушка утопла!

    Да, дорогие читатели, пушка утопла во время адских подводных прыжков, вывалилась из кармана и растворилась в солоноватых водах канала Москва – Клязьма.

    – Холодно мне, Пахан, – говорил Вася, икая. – Дай мне горячей брюквы, согрей мне ноги шерстью барса. Спасибо, что ты меня убиваешь во второй раз, дай я обниму тебя.

    И Вася пошёл к нему, жалобно улыбаясь и протягивая скрюченные пальцы.

    Пахан попятился.

    В этот самый момент облако разогналось посильнее и только хотело ударить пыльной подушкой, как из кустов выскочила рыжая собачонка маленького роста. Это был Матрос, который вырвался, наконец, из тюремного заключения. Не раздумывая ни секунды, Матрос вцепился Пахану в зад, а облако грохнуло по макушке.

    Отбиваясь от облака, стряхивая со штанов Матроса, Пахан пятился назад, к каналу, из вод которого торчали, между прочим, ещё четыре руки, в которых жители деревни Глухово легко опознали бы руки, пилившие берёзу.

    Эпилог

    До чего же надоел Куролесову преступный мир со всеми его засадами, погонями, выстрелами!

    «Хватит, – думал Вася, отправляясь на электричке в деревню Сычи. – Останусь трактористом, женюсь на Шурочке, станем поросят держать».

    Облако Васино летело за ним над электричкой и радовалось, что Вася решил остаться трактористом. Особенно почему-то нравилось облаку, что Вася с Шурочкой станут держать поросят.

    Пару недель поработал Вася в колхозе и стал просить отгул. Отгула ему не дали, и Вася, тоскуя, стал писать в Картошин письмо:

    «Здравствуй дорогая Саша! Отгула мне не дали. А как дадут, я сразу приеду. А сейчас отгула никак не дают. Когда дадут отгул, я сразу приеду, а без отгула приехать не могу, потому что нельзя ехать, раз отгула нету. Не дадим, говорят, отгула, и вот я всё жду, а отгула всё нет и нет. Если б был отгул, разве же б я сидел? Плохо мне, Саша, без отгула…»

    Здесь Вася приостановился, задумался, о чём бы ещё написать. Да чего писать, раз отгула нету? Надо кончать письмо и написать, что он ждёт ответа. Но как он ждёт? С какою силой? Он долго думал и так закончил: «Жду ответа, как тёмное царство луча света».

    Вася отправил письмо, и не успело оно ещё доехать до города Картошина, как ему дали отгул. Вася взял отгул, захватил ещё мешок картошки в подарок и поехал в город Картошин. За ним увязался Матрос и, конечно, облако. Вася легко разыскал улицу Сергеева-Ценского, дом 8, стукнул в дверь.

    – Саша! Здравствуй! Вот и я, наконец! А это тебе мешок картошки в подарок!

    – Вася! – обрадовалась Шурочка. – Заходи! Заходи! Помнишь, как мы с тобой целовались?

    – Конечно, помню, – сурово отвечал Куролесов. – Как такое забыть? Огурцы-то ещё не все съела?

    – Кажется, один огурец остался!

    Вася прошёл в комнату, и облако шмыгнуло за ним, а Матрос остался на крыльце.

    В комнате было уютно, а на диване сидел человек в синих носках, который хрумкал каким-то огурцом. Облако заволновалось.

    – Познакомься, Вася, это мой муж Николай Иванович, тоже огурцы любит. Кажется, он и съел последний огурец. Коль, ты что, последний съел?

    – Слушай, Шурк, – сказал Николай Иванович, – жрать охота, а, кроме огурцов, в доме нет ничего.

    – Как это нет?! Вон Вася мешок картошки привёз!

    – Неужто? – закричал Николай Иванович и подскочил от счастья на диване. – Давай сварим скорее в мундире! Вася, милый, садись на диван.

    – Спасибо, спасибо, – солидно говорил Куролесов. – А я думаю: дай зайду, погляжу, как Шурочка живёт, картошечки подброшу.

    Пока Васю усаживали да варили картошку, облако поболталось по комнате, отыскивая свою вторую половину, но ничего не нашло и вылетело через форточку на улицу. Тут оно и улеглось на крыльце рядом с Матросом.

    – Вася! Приезжай к нам ещё! – требовал Николай Иванович, поедая уже сваренную картошку. – Мы с Шурочкой гостей любим.

    – Слушай, Саша, – сказал Вася, – а как насчёт облака? Ну, помнишь, которое раздвоилось?

    – А я его засушила и положила в книгу. Вроде как цветок.

    – В какую ещё книгу?

    – «Приключения Васи Куролесова». Читал?

    – Просматривал. А моё облако ещё дышит и летает.

    – Ну, Васьк, ты тоже неправ. Я долго ждала, облако и засохло.

    – Какое ещё облако? – требовал пояснений Николай Иванович. – Ешьте картошку, черти! Вкусная!

    – Синеглазка, – отвечал Вася. – Ну, я пошёл, мне надо ещё в магазин «Канцтовары».

    Шурочка вышла проводить его на крыльцо.

    – А нашу улицу переименовывают, – сказала она. – Вместо Сергеева-Ценского будет просто Сергеева, тоже писатель такой есть. Леонид.

    – И в Карманове переименовывают, – сказал Вася. – Там будет просто Ценского. Правда, такого писателя, кажется, ещё нету.

    – Будет! – торжественно сказала Шурочка.

    – А бак-то где? – спросил Вася. – Где бак из-под огурцов?

    – А мы в нём теперь бельё мочим.

    – Вот здорово! – сказал Вася и засмеялся. Так, смеясь над баком, он и расстался с Шурочкой и пошёл по городу Картошину. Хороший был, между прочим, город. Акации! Шиповник! Каланча! Ого! Здесь можно жить!

    Так и шёл Вася по городу Картошину, а над ним плыло его облако, и бежал за пятками Матрос.

    «А может, всё-таки в милицию? – думал Куролесов. – Пойти и отдаться в руки капитану! Ладно, дай хоть загляну ненадолго в Карманов».

    Вася вышел на дорогу, по которой мчались машины и велосипеды, и зашагал по обочине к городу Карманову, но, к удивлению, он попал под вечер в город Курск.

    Чего никак не скажешь про нашего любимого гражданина Лошакова.

    Он-то как раз подходил к городу Карманову, только с другой стороны.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Умей обождать— Константин Ушинский — читает Павел Беседин

    0

    Умей обождать— Константин Ушинский



    Жили-были себе брат да сестра, петушок да курочка. Побежал петушок в сад и стал клевать зеленехонькую смородину, а курочка и говорит ему: «Не ешь, Петя! Обожди, пока смородина поспеет». Петушок не послушался, клевал да клевал, и наклевался так, что насилу домой добрел. «Ох! — кричит петушок,- беда моя! Больно, сестрица, больно!» Напоила курочка петушка мятой, приложила горчичник — и прошло.

    Выздоровел петушок и пошел в поле: бегал, прыгал, разгорелся, вспотел и побежал к ручью пить холодную воду; а курочка ему кричит:

    — Не пей, Петя, обожди, пока простынешь.

    Не послушался петушок, напился холодной воды — и тут его стала бить лихорадка: насилу домой курочка довела. Побежала курочка за доктором, прописал доктор Пете горького лекарства, и долго пролежал петушок в постели.

    Выздоровел петушок к зиме и видит, что речка ледком покрылась; захотелось петушку на коньках покататься; а курочка и говорит ему: «Ох, обожди, Петя! Дай реке совсем замерзнуть; теперь еще лед очень тонок, утонешь». Не послушался петушок сестрицы: покатился по льду; лед проломился, и петушок — бултых в воду! Только петушка и видели.

    Константин Ушинский. Рассказы детям


    0

    Яма—Олег Григорьев— читает Павел Беседин

    0


    Яма—Олег Григорьев— читает Павел Беседин

    – Яму копал?
    – Копал.
    – В яму упал?
    – Упал.
    – В яме сидишь?
    – Сижу.
    – Лестницу ждешь?
    – Жду.
    – Яма сыра?
    – Сыра.
    – Как голова?
    – Цела.
    – Значит живой?
    – Живой.
    – Ну, я пошел домой!


    Олег Григорьев . Стихотворения детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Пьяные—Антон Чехов—читает Павел Беседин

    0




    Пьяные—Антон Чехов

    Фабрикант Фролов, красивый брюнет с круглой бородкой и с мягким, бархатным выражением глаз, и его поверенный, адвокат Альмер, пожилой мужчина, с большой жесткой головой, кутили в одной из общих зал загородного ресторана. Оба они приехали в ресторан прямо с бала, а потому были во фраках и в белых галстуках. Кроме них и лакеев у дверей, в зале не было ни души: по приказанию Фролова никого не впускали.

    Начали с того, что выпили по большой рюмке водки и закусили устрицами.

    — Хорошо! — сказал Альмер. — Это, брат, я пустил в моду устрицами закусывать. От водки пожжет, подерет тебе в горле, а как проглотишь устрицу, в горле чувствуешь сладострастие. Не правда ли?

    Солидный лакей с бритыми усами и с седыми бакенами поставил на стол соусник.

    — Что это ты подаешь? — спросил Фролов.

    — Соус провансаль для селедки-с…

    — Что? Разве так подают? — крикнул фабрикант, не поглядев в соусник. — Разве это соус? Подавать не умеешь, болван!

    Бархатные глаза Фролова вспыхнули. Он обмотал вокруг пальца угол скатерти, сделал легкое движение, и закуски, подсвечники, бутылки — всё со звоном и с визгом загремело на пол.

    Лакеи, давно уже привыкшие к кабацким катастрофам, подбежали к столу и серьезно, хладнокровно, как хирурги во время операции, стали подбирать осколки.

    — Как это ты хорошо умеешь с ними, — сказал Альмер и засмеялся. — Но… отойди немножко от стола, а то в икру наступишь.

    — Позвать сюда инженера! — крикнул Фролов.

    Инженером назывался дряхлый, кислолицый старик, в самом деле бывший когда-то инженером и богатым человеком; он промотал всё свое состояние и под конец жизни попал в ресторан, где управлял лакеями и певицами и исполнял разные поручения по части женского пола. Явившись на зов, он почтительно склонил голову набок.

    — Послушай, любезный, — обратился к нему Фролов, — что это за беспорядки? Как они у тебя подают? Разве ты не знаешь, что я этого не люблю? Чёрт вас подери, я перестану к вам ездить!

    — Прошу великодушно извинить, Алексей Семеныч! — сказал инженер, прижимая руку к сердцу. — Я немедленно приму меры, и все ваши малейшие желания будут исполняемы самым лучшим и скорым образом.

    — Ну, ладно, ступай…

    Инженер поклонился, попятился назад, всё в наклонном положении, и исчез за дверью, сверкнув в последний раз своими фальшивыми брильянтами на сорочке и пальцах.

    Закусочный стол опять был накрыт. Альмер пил красное, с аппетитом ел какую-то птицу с трюфелями и заказал себе еще матлот из налимов и стерлядку кольчиком. Фролов пил одну водку и закусывал хлебом. Он мял ладонями лицо, хмурился, пыхтел и, видимо, был не в духе. Оба молчали. Было тихо. Два электрических фонаря в матовых колпаках мелькали и сипели, точно сердились. За дверями, тихо подпевая, проходили цыганки.

    — Пьешь и никакой веселости, — сказал Фролов. — Чем больше в себя вливаю, тем становлюсь трезвее. Другие веселеют от водки, а у меня злоба, противные мысли, бессонница. Отчего это, брат, люди, кроме пьянства и беспутства, не придумают другого какого-нибудь удовольствия? Противно ведь!

    — А ты цыганок позови.

    — Ну их!

    В дверях из коридора показалась голова старухи цыганки.

    — Алексей Семеныч, цыгане просят чаю и коньяку, — сказала старуха. — Можно потребовать?

    — Можно! — ответил Фролов. — Ты знаешь, ведь они с хозяина ресторана проценты берут за то, что требуют с гостей угощения. Нынче нельзя верить даже тому, кто на водку просит. Народ всё низкий, подлый, избалованный. Взять хоть этих вот лакеев. Физиономии, как у профессоров, седые, по двести рублей в месяц добывают, своими домами живут, дочек в гимназиях обучают, но ты можешь ругаться и тон задавать, сколько угодно. Инженер за целковый слопает тебе банку горчицы и петухом пропоет. Честное слово, если б хоть один обиделся, я бы ему тысячу рублей подарил!

    — Что с тобой? — спросил Альмер, глядя на него с удивлением. — Откуда эта меланхолия? Ты красный, зверем смотришь… Что с тобой?

    — Скверно. Штука одна в голове сидит. Засела гвоздем, и ничем ее оттуда не выковыряешь.

    В залу вошел маленький, кругленький, заплывший жиром старик, совсем лысый и облезлый, в кургузом пиджаке, в лиловой жилетке и с гитарой. Он состроил идиотское лицо и вытянулся, сделав под козырек, как солдат.

    — А, паразит! — сказал Фролов. — Вот рекомендую: состояние нажил тем, что свиньей хрюкал. Подойди-ка сюда!

    Фабрикант налил в стакан водки, вина, коньяку, насыпал соли и перцу, смешал всё это и подал паразиту. Тот выпил и ухарски крякнул.

    — Он привык бурду пить, так что его от чистого вина мутит, — сказал Фролов. — Ну, паразит, садись и пой.

    Паразит сел, потрогал жирными пальцами струны и запел:

    Нитка-нитка, Маргаритка…

    Выпив шампанского, Фролов опьянел. Он стукнул кулаком по столу и сказал:

    — Да, штука в голове сидит! Ни на минуту покоя не дает!

    — Да в чем дело?

    — Не могу сказать. Секрет. Это у меня такая тайна, которую я только в молитвах могу говорить. Впрочем, если хочешь, по-дружески, между нами… только ты смотри, никому — ни-ни-ни… Я тебе выскажу, мне легче станет, но ты… ради бога выслушай и забудь…

    Фролов нагнулся к Альмеру и полминуты дышал ему в ухо.

    — Жену свою ненавижу! — проговорил он.

    Адвокат поглядел на него с удивлением.

    — Да, да, жену свою, Марью Михайловну, — забормотал Фролов, краснея. — Ненавижу, и всё тут.

    — За что же?

    — Сам не понимаю! Женат только два года, женился, сам знаешь, по любви, а теперь ненавижу ее уже, как врага постылого, как этого самого, извини, паразита. И причин ведь нет, никаких причин! Когда она около меня сидит, ест или если говорит что, то вся душа моя кипит, сдержать себя едва могу, чтобы не сгрубить ей. Просто такое делается, что и сказать нельзя. Уйти от нее или сказать ей правду никак невозможно, потому что скандал, а жить с ней для меня хуже ада. Не могу сидеть дома! Так, днем всё по делам да по ресторанам, а ночью по вертепам путаюсь. Ну, чем эту ненависть объяснишь? Ведь не какая-нибудь, а красавица, умная, тихая.

    Паразит топнул ногой и запел:

    С офицером я ходила,

    С ним секреты говорила…

    — Признаться, мне всегда казалось, что Марья Михайловна тебе совсем не пара, — сказал Альмер после некоторого молчания и вздохнул.

    — Скажешь, образованная? Послушай… Сам я в коммерческом с золотою медалью кончил, раза три в Париже был. Я не умнее тебя, конечно, но не глупее жены. Нет, брат, не в образовании загвоздка! Ты послушай, с чего началась-то вся эта музыка. Началось с того, что стало мне вдруг казаться, что вышла она не по любви, а ради богатства. Засела мне эта мысль в башку. Уж я и так и этак — сидит, проклятая! А тут еще жену жадность одолела. После бедности-то попала она в золотой мешок и давай сорить направо и налево. Ошалела, забылась до такой степени, что каждый месяц по двадцати тысяч раскидывала. А я мнительный человек. Никому я не верю, всех подозреваю, и чем ты ласковей со мной, тем мне мучительнее. Всё мне кажется, что мне льстят из-за денег. Никому не верю! Тяжелый я, брат, человек, очень тяжелый!

    Фролов выпил залпом стакан вина и продолжал:

    — Впрочем, всё это чепуха, — сказал он. — Об этом никогда не следует говорить. Глупо. Я спьяна проболтался, а ты на меня теперь адвокатскими глазами глядишь — рад, что чужую тайну узнал. Ну, ну… оставим этот разговор. Будем пить! Послушай, — обратился он к лакею, — у вас Мустафа? Позови его сюда!

    Немного погодя в залу вошел маленький татарчонок, лет двенадцати, во фраке и в белых перчатках.

    — Поди сюда! — сказал ему Фролов. — Объясняй нам следующий факт. Было время, когда вы, татары, владели нами и брали с нас дань, а теперь вы у русских в лакеях служите и халаты продаете. Чем объяснить такую перемену?

    Мустафа поднял вверх брови и сказал тонким голосом, нараспев:

    — Превратность судьбы!

    Альмер поглядел на его серьезное лицо и покатился со смеха.

    — Ну, дай ему рубль! — сказал Фролов. — Этой превратностью судьбы он капитал наживает. Только из-за этих двух слов его и держат тут. Выпей, Мустафа! Бо-ольшой из тебя подлец выйдет! То есть страсть сколько вашего брата, паразитов, около богатого человека трется. Сколько вас, мирных разбойников и грабителей, развелось — ни проехать, ни пройти! Нешто еще цыган позвать? А? Вали сюда цыган!

    Цыгане, давно уже томившиеся в коридорах, с гиканьем ворвались в залу, и начался дикий разгул.

    — Пейте! — кричал им Фролов. — Пей, фараоново племя! Пойте! И-и-х!

    Зимнею порою… и-и-х!.. саночки летели…

    Цыгане пели, свистали, плясали… В исступлении, которое иногда овладевает очень богатыми, избалованными «широкими натурами», Фролов стал дурить. Он велел подать цыганам ужин и шампанского, разбил матовый колпак у фонаря, швырял бутылками в картины и зеркала, и всё это, видимо, без всякого удовольствия, хмурясь и раздраженно прикрикивая, с презрением к людям, с выражением ненавистничества в глазах и в манерах. Он заставлял инженера петь solo, поил басов смесью вина, водки и масла…

    В шесть часов ему подали счет.

    — 925 руб. 40 коп.! — сказал Альмер и пожал плечами. — За что это? Нет, постой, надо проверить!

    — Оставь! — забормотал Фролов, вытаскивая бумажник. — Ну… пусть грабят… На то я и богатый, чтоб меня грабили… Без паразитов… нельзя… Ты у меня поверенный… шесть тысяч в год берешь, а… а за что? Впрочем, извини… я сам не знаю, что говорю.

    Возвращаясь с Альмером домой, Фролов бормотал:

    — Ехать домой мне — это ужасно! Да… Нет у меня человека, которому я мог бы душу свою открыть… Всё грабители… предатели… Ну, зачем я тебе свою тайну рассказал? За… зачем? Скажи: зачем?

    У подъезда своего дома он потянулся к Альмеру и, пошатываясь, поцеловал его в губы, по старой московской привычке — целоваться без разбора, при всяком случае.

    — Прощай… Тяжелый, скверный я человек, — сказал он. — Нехорошая, пьяная, бесстыдная жизнь. Ты образованный, умный человек, а только усмехаешься и пьешь со мной, ни… никакой помощи от всех вас… А ты бы, если ты мне друг, если ты честный человек, по-настоящему, должен был бы сказать: «Эх, подлый, скверный ты человек! Гадина ты!»

    — Ну, ну… — забормотал Альмер. — Иди спать.

    — Никакой помощи от вас. Только и надежды, что вот, когда летом буду на даче, выйду в поле, а надвинет гроза, ударит гром и разразит меня на месте… Про… прощай…

    Фролов еще раз поцеловался с Альмером и, засыпая на ходу, бормоча, поддерживаемый двумя лакеями, стал подниматься по лестнице.

    Антон Чехов

    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Орёл и кошка — Константин Ушинский — читает Павел Беседин

    0

    Орел и кошка— Константин Ушинский


    Орел и кошка— Константин Ушинский
    За деревней весело играла кошка со своими котятами. Весеннее солнышко грело, и маленькая семья была очень счастлива. Вдруг, откуда ни возьмись — огромный степной орел: как молния, спустился он с вышины и схватил одного котёнка. Но не успел ещё орел подняться, как мать вцепилась уже в него. Хищник бросил котёнка и схватился со старой кошкой. Закипела битва на смерть.
    Могучие крылья, крепкий клюв, сильные лапы с длинными, кривыми когтями давали орлу большое преимущество: он рвал кожу кошки и выклевал ей один глаз. Но кошка не потеряла мужества, крепко вцепилась в орла когтями и перекусила ему правое крыло.
    Теперь уже победа стала клониться на сторону кошки; но орёл все еще был очень силён, а кошка уже устала; однако же она собрала свои последние силы, сделала ловкий прыжок и повалила орла на землю. В ту же минуту откусила она ему голову и, забыв свои собственные раны, принялась облизывать своего израненного котёнка.

    Константин Ушинский. Рассказы детям


    0

    О чем шепчутся раки—Михаил Пришвин— читает Павел Беседин

    1+

    О чем шепчутся раки—Михаил Пришвин— читает Павел БесединО чем шепчутся раки—Михаил Пришвин

    Удивляюсь на раков — до чего много, кажется, напутано у них лишнего: сколько ног, какие усы, какие клешни, и ходят хвостом наперед, и хвост называется шейкой. Но всего более дивило меня в детстве, что когда раков соберут в ведро, то они между собой начинают шептаться. Вот шепчутся, вот шепчутся, а о чем — не поймешь.
    И когда скажут: «Раки перешептались», это значит — они умерли и вся их рачья жизнь в шепот ушла.
    В нашей речке Вертушинке раньше, в мое время, раков было больше, чем рыбы. И вот однажды бабушка Домна Ивановна с внучкой своей Зиночкой собрались к нам на Вертушинку за раками. Бабушка с внучкой пришли к нам вечером, отдохнули немного — и на реку. Там они расставили свои рачьи сеточки. Эти рачьи сачки у нас все делают сами: загибается ивовый прутик кружком, кружок обтягивается сеткой от старого невода, на сетку кладется кусочек мяса или чего-нибудь, а лучше всего кусочек жареной и духовитой для раков лягушки. Сеточки опускают на дно. Учуяв запах жареной лягушки, раки вылезают из береговых печур, ползут на сетки. Время от времени сачки за веревки вытаскивают кверху, снимают раков и опять опускают.
    Простая эта штука. Всю ночь бабушка с внучкой вытаскивали раков, наловили целую большую корзину и утром собрались назад, за десять верст к себе в деревню. Солнышко взошло, бабушка с внучкой идут, распарились, разморились.
    Им уж теперь не до раков, только бы добраться домой.
    — Не перешептались бы раки, — сказала бабушка.
    Зиночка прислушалась.раки
    Раки в корзинке шептались за спиной бабушки.

    — О чем они шепчутся? — спросила Зиночка.
    — Перед смертью, внученька, друг с другом прощаются.
    А раки в это время совсем не шептались. Они только терлись друг о друга шершавыми костяными бочками, клешнями, усиками, шейками, и от этого людям казалось, будто от них шепот идет. Не умирать раки собирались, а жить хотели. Каждый рак все свои ножки пускал в дело, чтобы хоть где-нибудь найти дырочку, и дырочка нашлась в корзинке, как раз чтобы самому крупному раку пролезть. Один рак вылез крупный, за ним более мелкие шутя выбрались, и пошло, и пошло: из корзинки — на бабушкину кацавейку, с кацавейки — на юбку, с юбки — на дорожку, с дорожки — в траву, а из травы — рукой подать речка.
    Солнце палит и палит. Бабушка с внучкой идут и идут, а раки ползут и ползут. Вот подходят Домна Ивановна с Зиночкой к деревне. Вдруг бабушка остановилась, слушает, что в корзинке у раков делается, и ничего не слышит. А что корзинка-то легкая стала, ей и невдомек: не спавши ночь, до того уходилась старуха, что и плеч не чует.
    — Раки-то, внученька, — сказала бабушка, — должно быть, перешептались.
    — Померли? — спросила девочка.
    — Уснули, — ответила бабушка, — не шепчутся больше.
    Пришли к избе, сняла бабушка корзинку, подняла тряпку:
    — Батюшки родимые, да где же раки-то?
    Зиночка заглянула — корзина пустая.
    Поглядела бабушка на внучку — и только руками развела.
    — Вот они, раки-то, — сказала она, — шептались! Я думала — они это друг с другом перед смертью, а они это с нами, дураками, прощались.

    Михаил Пришвин. Рассказы детям

    1+

    Медведь—Михаил Пришвин— читает Павел Беседин

    0

    Медведь—Михаил Пришвин

    Медведь—Михаил Пришвин

    Многие думают, будто пойти только в лес, где много медведей, и так они вот и набросятся, и съедят тебя, и останутся от козлика ножки да рожки.

    Такая это неправда!

    Медведи, как и всякий зверь, ходят по лесу с великой осторожностью, и, зачуяв человека, так удирают от него, что не только всего зверя, а не увидишь даже и мелькнувшего хвостика.

    Однажды на севере мне указали место, где много медведей. Это место было в верховьях реки Коды, впадающей в Пинегу. Убивать медведя мне вовсе не хотелось, и охотиться за ним было не время: охотятся зимой, я же пришёл на Коду ранней весной, когда медведи уже вышли из берлог.

    Мне очень хотелось застать медведя за едой, где-нибудь на полянке, или на рыбной ловле на берегу реки, или на отдыхе. Имея на всякий случай оружие, я старался ходить по лесу так же осторожно, как звери, затаивался возле тёплых следов; не раз мне казалось, будто мне даже и пахло медведем… Но самого медведя, сколько я ни ходил, встретить мне в этот раз так и не удалось.

    Случилось наконец, терпение моё кончилось, и время пришло мне уезжать.

    Я направился к тому месту, где была у меня спрятана лодка и продовольствие.

    Вдруг вижу: большая еловая лапка передо мной дрогнула и закачалась.

    «Зверушка какая-нибудь», — подумал я.

    Забрав свои мешки, сел я в лодку и поплыл.

    А как раз против места, где я сел в лодку, на том берегу, очень крутом и высоком, в маленькой избушке жил один промысловый охотник.

    Через какой-нибудь час или два этот охотник поехал на своей лодке вниз по Коде, нагнал меня и застал в той избушке на полпути, где все останавливаются.

    Он-то вот и рассказал мне, что со своего берега видел медведя, как он вымахнул из тайги как раз против того места, откуда я вышел к своей лодке.

    Тут-то вот я и вспомнил, как при полном безветрии закачались впереди меня еловые лапки.

    Досадно мне стало на себя, что я подшумел медведя. Но охотник мне ещё рассказал, что медведь не только ускользнул от моего глаза, но ещё и надо мной посмеялся… Он, оказывается, очень недалеко от меня отбежал, спрятался за выворотень и оттуда, стоя на задних лапах, наблюдал меня: и как я вышел из леса, и как садился в лодку и поплыл. А после, когда я для него закрылся, влез на дерево и долго следил за мной, как я спускаюсь по Коде.

    — Так долго, — сказал охотник, — что мне надоело смотреть и я ушёл чай пить в избушку.

    Досадно мне было, что медведь надо мной посмеялся.

    Но ещё досадней бывает, когда болтуны разные пугают детей лесными зверями и так представляют их, что покажись будто бы только в лес без оружия — и они оставят от тебя только рожки да ножки.


    Михаил Пришвин. Рассказы детям


    0

    Золотой луг—Михаил Пришвин — читает Павел Беседин

    1+
    Deklamator

    Золотой луг—Михаил Пришвин — читает Павел Беседин Золотой луг—Михаил Пришвин

    У нас с братом, когда созревают одуванчики, была с ними постоянная забава. Бывало, идём куда-нибудь на свой промысел, он — впереди, я — в пяту.

    «Серёжа!» — позову я его деловито. Он оглянется, а я фукну ему одуванчиком прямо в лицо. За это он начинает меня подкарауливать и тоже, как зазеваешься, фукнет. И так мы эти неинтересные цветы срывали только для забавы. Но раз мне удалось сделать открытие.

    Мы жили в деревне, перед окном у нас был луг, весь золотой от множества цветущих одуванчиков. Это было очень красиво. Все говорили: «Очень красиво! Луг золотой». Однажды я рано встал удить рыбу и заметил, что луг был не золотой, а зелёный. Когда же я возвращался около полудня домой, луг был опять весь золотой. Я стал наблюдать. К вечеру луг опять позеленел. Тогда я пошёл, отыскал одуванчик, и оказалось, что он сжал свои лепестки, как всё равно если бы у нас пальцы со стороны ладони были жёлтые и, сжав в кулак, мы закрыли бы жёлтое. Утром, когда солнце взошло, я видел, как одуванчики раскрывают свои ладони и от этого луг становится опять золотым.

    С тех пор одуванчик стал для нас одним из самых интересных цветов, потому что спать одуванчики ложились вместе с нами, детьми, и вместе с нами вставали.


    Михаил Пришвин. Рассказы детям


    1+
    Deklamator

    Старушка и чертенята—Александр Блок—читает Павел Беседин

    0



     Старушка и чертенята—Александр Блок
     Старушка и чертенята—Александр Блок
    Старушка и чертенята—Александр Блок

    Побывала старушка у Троицы
    И всё дальше идет, на восток.
    Вот сидит возле белой околицы,
    Обвевает ее вечерок.

    Собрались чертенята и карлики,
    Только диву даются в кустах
    На костыль, на мешок, на сухарики,
    На усталые ноги в лаптях.

    «Эта странница, верно, не рада нам —
    Приложилась к мощам — и свята;
    Надышалась божественным ладаном,
    Чтобы видеть Святые Места.

    Чтоб идти ей тропинками злачными,
    На зеленую травку присесть…
    Чтоб высоко над елями мрачными
    Пронеслась золотистая весть…»

    И мохнатые, малые каются,
    Умиленно глядят на костыль,
    Униженно в траве кувыркаются,
    Поднимают копытцами пыль:

    «Ты прости нас, старушка ты божия,
    Не бери нас в Святые Места!
    Мы и здесь лобызаем подножия
    Своего, полевого Христа.

    Занимаются села пожарами,
    Грозовая над нами весна,
    Но за майскими тонкими чарами
    Затлевает и нам Купина…»


    Александр Блок. Стихотворения



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Сиротка—Георгий Скребецкий— читает Павел Беседин

    0

    Сиротка—Георгий Скребецкий— читает Павел Беседин
    Сиротка—Георгий Скребецкий— читает Павел Беседин

    Сиротка—Георгий Скребецкий— читает Павел Беседин Принесли нам ребята небольшого сорочонка… Летать он ещё не мог, только прыгал. Кормили мы его творогом, кашей, мочёным хлебом, давали маленькие кусочки варёного мяса; он всё ел, ни от чего не отказывался.

    Скоро у сорочонка отрос длинный хвост и крылья обросли жёсткими чёрными перьями. Он быстро научился летать и переселился на житьё из комнаты на балкон.

    Только вот какая с ним была беда: никак наш сорочонок не мог выучиться самостоятельно есть. Совсем уж взрослая птица, красивая такая, летает хорошо, а еду всё, как маленький птенчик, просит. Выйдешь на балкон, сядешь за стол, сорока уж тут как тут, вертится перед тобой, приседает, топорщит крылышки, рот раскрывает. И смешно и жалко её. Мама даже прозвала её Сироткой. Сунет ей, бывало, в рот творогу или мочёного хлеба, проглотит сорока — и опять начинает просить, а сама из тарелки никак не клюёт. Учили-учили мы её — ничего не вышло, так и приходилось ей в рот корм запихивать. Наестся, бывало, Сиротка, встряхнётся, посмотрит хитрым чёрным глазком на тарелку, нет ли там ещё чего-нибудь вкусного, да и взлетит на перекладину под самый потолок или полетит в сад, на двор…

    Она всюду летала и со всеми была знакома: с толстым котом Иванычем, с охотничьей собакой Джеком, с утками, курами; даже со старым драчливым петухом Петровичем сорока была в приятельских отношениях. Всех он на дворе задирал, а её не трогал. Бывало, клюют куры из корыта, и сорока тут же вертится. Вкусно пахнет тёплыми мочёными отрубями, хочется сороке позавтракать в дружеской куриной компании, да ничего не выходит.

    Пристаёт Сиротка к курам, приседает, пищит, клюв раскрывает — никто её покормить не хочет.

    Подскочит она и к Петровичу, запищит, а тот только взглянет на неё, забормочет: «Это что за безобразие!» — и прочь отойдёт. А потом вдруг захлопает своими крепкими крыльями, вытянет кверху шею, натужится, на цыпочки привстанет да как запоёт: «Ку-ка-ре-ку!» — так громко, что даже за рекой слышно.

    А сорока попрыгает-попрыгает по двору, в конюшню слетает, заглянет к корове в стойло… Все сами едят, а ей опять приходится лететь на балкон и просить, чтобы её из рук кормили.

    Вот однажды некому было с сорокой возиться. Целый день все были заняты. Уж она приставала-приставала ко всем, никто её не кормит!

    Я в этот день с утра рыбу на речке ловил, вернулся домой только к вечеру и выбросил на дворе оставшихся от ловли червей. Пусть куры поклюют.

    Петрович сразу приметил добычу, подбежал и начал сзывать кур: «Ко-ко-ко-ко! Ко-ко-ко-ко!» А они, как назло, куда-то разбрелись, ни одной на дворе нет.

    Уж петух прямо из сил выбивается! Зовёт, зовёт, потом схватит червяка в клюв, потрясёт им, бросит и опять зовёт — ни за что первый съесть не хочет. Даже охрип, а куры всё не идут.

    Вдруг, откуда ни возьмись, сорока. Подлетела к Петровичу, растопырила крылья и рот раскрыла: покорми, мол, меня.

    Петух сразу приободрился, схватил в клюв огромного червяка, поднял, трясёт им перед самым носом сороки. Та смотрела, смотрела, потом цоп червяка — и съела! А петух уж ей второго подаёт. Съела и второго и третьего, а четвёртого Петрович сам склевал.

    Гляжу я из окна и удивляюсь, как петух сороку из клюва кормит: то ей даст, то сам съест, то опять ей предложит. А сам всё приговаривает: «Ко-ко-ко-ко!..» Кланяется, клювом червей на земле показывает: «Ешь, мол, не бойся, вон они какие вкусные».

    И уж не знаю, как это у них там всё получилось, как он ей растолковал, в чём дело, только вижу, закокал петух, показал на земле червяка, а сорока подскочила, повернула голову на бок, на другой, пригляделась и съела прямо с земли. Петрович даже головой в знак одобрения тряхнул; потом схватил сам здоровенного червяка, подбросил, перехватил клювом поудобнее и проглотил: «Вот, мол, как по-нашему». Но сорока, видно, поняла, в чём дело, — прыгает возле него да поклёвывает. Начал и петух червей подбирать. Так наперегонки друг перед другом стараются — кто скорей. Вмиг всех червей склевали.

    С тех пор сороку кормить из рук больше не приходилось. В один раз её Петрович выучил с едой управляться. А уж как он это ей объяснил, я и сам не знаю

    Георгий Скребецкий— Рассказы детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Пушок—Георгий Скребецкий—читает Павел Беседин

    0

    Пушок—Георгий Скребецкий
    Пушок—Георгий Скребецкий

    В доме у нас жил ёжик, он был ручной.Когда его гладили, он прижимал к спине колючки и делался совсем мягким. За это мы его прозвали Пушком.
    Если Пушок бывал голоден, он гонялся за мной, как собака. При этом еж пыхтел, фыркал и кусал меня за ноги, требуя еды.
    Летом я брал Пушка с собой гулять в сад. Он бегал по дорожкам, ловил лягушат, жуков, улиток и с аппетитом их съедал.
    Когда наступила зима, я Перестал брать Пушка на прогулки, держал его дома. Кормили мы теперь Пушка молоком, супом, мочёным хлебом. Наестся, бывало, ежик, заберётся за печку, свернётся клубочком и спит. А вечером вылезет и начнёт по комнатам бегать. Всю ночь бегает, лапками топает, всем спать мешает. Так он у нас в доме больше половины зимы прожил и ни разу на улице не побывал.
    Но вот собрался я как-то на санках с горы кататься, а товарищей во дворе нет. Я и решил взять с собою Пушка. Достал ящичек, настелил туда сена и посадил ежа, а чтобы ему теплей было, сверху тоже сеном закрыл. Ящик поставил в санки и побежал к пруду, где мы всегда катались с горы.
    Я бежал во весь дух, воображая себя конём, и вёз в санках Пушка.
    Было очень хорошо: светило солнце, мороз щипал уши, нос. Зато ветер совсем утих, так что дым из деревенских труб не клубился, а прямыми столбами упирался в небо.

    Я смотрел на эти столбы, и мне казалось, что это вовсе не дым, а с неба спускаются толстые синие верёвки и внизу к ним привязаны за трубы маленькие игрушечные домики.
    Накатался я досыта с горы, повёз санки с ежом домой.
    Везу. Вдруг навстречу ребята: бегут в деревню смотреть убитого волка. Его только что туда охотники привезли.
    Я поскорее поставил санки в сарай и тоже за ребятами в деревню помчался. Там мы пробыли до самого вечера. Глядели, как с волка снимали шкуру, как её расправляли на деревянной рогатине.
    О Пушке я вспомнил только на другой день. Очень испугался, не убежал ли он куда. Сразу бросился в сарай, к санкам. Гляжу-лежит мой Пушок, свернувшись, в ящичке и не двигается. Сколько я его ни тряс, ни тормошил, он даже не пошевелился. За ночь, видно, совсем замёрз и умер.
    Побежал я к ребятам, рассказал о своём несчастье. Погоревали все вместе, да делать нечего, и решили похоронить Пушка в саду, закопать в снег в том самом ящике, в котором он умер.
    Целую неделю мы все горевали о бедном Пушке. А потом мне подарили живого сыча: его поймали у нас в сарае. Он был дикий. Мы стали его приручать и забыли о Пушке.
    Но вот наступила весна, да какая тёплая! Один раз утром отправился я в сад. Там весной особенно хорошо: зяблики поют, солнце светит, кругом лужи огромные, как озёра. Пробираюсь осторожно по дорожке, чтобы не начерпать грязи в калоши. Вдруг впереди, в куче прошлогодних листьев, что-то завозилось. Я остановился. Кто это — зверёк? Какой? Из-под тёмных листьев показалась знакомая мордочка, и чёрные глазки глянули прямо на меня.
    Не помня себя я бросился к зверьку. Через секунду я уже держал в руках Пушка, а он обнюхивал мои пальцы, фыркал и тыкал мне в ладонь холодным носиком, требуя еды.
    Тут же на земле валялся оттаявший ящичек с сеном, в котором Пушок благополучно проспал всю зиму. Я поднял ящичек, посадил туда ежа и с торжеством принёс домой.

    Георгий Скребецкий— Рассказы детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Птичка—Александр Пушкин —читает Павел Беседин

    0

    В чужбине свято наблюдаю
    Родной обычай старины:
    На волю птичку выпускаю
    При светлом празднике весны.

    Я стал доступен утешенью;
    За что на бога мне роптать,
    Когда хоть одному творенью
    Я мог свободу даровать!

    Александр Пушкин .Стихотворения.

    0

    Беспризорная кошка—Борис Житков

    0

    Беспризорная кошка—Борис Житков

    Я жил на берегу моря и ловил рыбу. У меня была лодка, сетки и разные удочки. Перед домом стояла будка, и на цепи огромный пес. Мохнатый, весь в черных пятнах, — Рябка. Он стерег дом. Кормил я его рыбой. Я работал с мальчиком, и кругом на три версты никого не было. Рябка так привык, что мы с ним разговаривали, и очень простое он понимал. Спросишь его: «Рябка, где Володя?» Рябка хвостом завиляет и повернет морду, куда Володька ушел. Воздух носом тянет, и всегда верно. Бывало, придешь с моря ни с чем, а Рябка ждет рыбы. Вытянется на цепи, подвизгивает.
    Обернешься к нему и скажешь сердито:
    — Плохи наши дела, Рябка! Вот как…
    Он вздохнет, ляжет и положит на лапы голову. Уж и не просит, понимает.
    Когда я надолго уезжал в море, я всегда Рябку трепал по спине и уговаривал, чтобы хорошо стерег. И вот хочу отойти от него, а он встанет на задние лапы, натянет цепь и обхватит меня лапами. Да так крепко — не пускает. Не хочет долго один оставаться: и скучно и голодно.
    Хорошая была собака!

    II

    А вот кошки у меня не было, и мыши одолевали. Сетки развесишь, так они в сетки залезут, запутаются и перегрызут нитки, напортят. Я их находил в сетках — запутается другая и попадется. И дома все крадут, что ни положи.
    Вот я и пошел в город. Достану, думаю, себе веселую кошечку, она мне всех мышей переловит, а вечером на коленях будет сидеть и мурлыкать. Пришел в город. По всем дворам ходил — ни одной кошки. Ну нигде!
    Я стал у людей спрашивать:
    — Нет ли у кого кошечки? Я даже деньги заплачу, дайте только.
    А на меня сердиться стали:
    — До кошек ли теперь? Всюду голод, самим есть нечего, а тут котов корми.
    А один сказал:
    — Я бы сам кота съел, а не то что его, дармоеда, кормить!
    Вот те и на! Куда же это все коты девались? Кот привык жить на готовеньком: нажрался, накрал и вечером на теплой плите растянулся. И вдруг такая беда! Печи не топлены, хозяева сами черствую корку сосут. И украсть нечего. Да и мышей в голодном доме тоже не сыщешь.
    Перевелись коты в городе… А каких, может быть, и голодные люди приели. Так ни одной кошки и не достал.

    III

    Настала зима, и море замерзло. Ловить рыбу стало нельзя. А у меня было ружье. Вот я зарядил ружье и пошел по берегу. Кого-нибудь подстрелю: на берегу в норах жили дикие кролики.
    Вдруг, смотрю, на месте кроличьей норы большая дырка раскопана, как будто бы ход для большого зверя. Я скорее туда.
    Я присел и заглянул в нору. Темно. А когда пригляделся, вижу: там в глубине два глаза светятся.
    Что, думаю, за зверь такой завелся?
    Я сорвал хворостинку — и в нору. А оттуда как зашипит!
    Я назад попятился. Фу ты! Да это кошка!
    Так вот куда кошки из города переехали!
    Я стал звать:
    — Кис-кис! Кисанька! — и просунул руку в нору.
    А кисанька как заурчит, да таким зверем, что я и руку отдернул.
    Ну тебя, какая ты злая!
    Я пошел дальше и увидел, что много кроличьих нор раскопано. Это кошки пришли из города, раскопали пошире кроличьи норы, кроликов выгнали и стали жить по-дикому.

    IV

    Я стал думать, как бы переманить кошку к себе в дом.
    Вот раз я встретил кошку на берегу. Большая, серая, мордастая. Она, как увидела меня, отскочила в сторону и села. Злыми глазами на меня глядит. Вся напружилась, замерла, только хвост вздрагивает. Ждет, что я буду делать.
    А я достал из кармана корку хлеба и бросил ей. Кошка глянула, куда корка упала, а сама ни с места. Опять на меня уставилась. Я обошел стороной и оглянулся: кошка прыгнула, схватила корку и побежала к себе домой, в нору.
    Так мы с ней часто встречались, но кошка никогда меня к себе не подпускала. Раз в сумерки я ее принял за кролика и хотел уже стрелять.

    V

    Весной я начал рыбачить, и около моего дома запахло рыбой. Вдруг слышу — лает мой Рябчик. И смешно как-то лает: бестолково, на разные голоса, и подвизгивает. Я вышел и вижу: по весенней траве не торопясь шагает к моему дому большая серая кошка. Я сразу ее узнал. Она нисколько не боялась Рябчика, даже не глядела на него, а выбирала только, где бы ей посуше ступить. Кошка увидала меня, уселась и стала глядеть и облизываться. Я скорее побежал в дом, достал рыбешку и бросил.
    Она схватила рыбу и прыгнула в траву. Мне с крыльца было видно, как она стала жадно жрать. Ага, думаю, давно рыбы не ела.
    И стала с тех пор кошка ходить ко мне в гости.
    Я все ее задабривал и уговаривал, чтобы перешла ко мне жить. А кошка все дичилась и близко к себе не подпускала. Сожрет рыбу и убежит. Как зверь.
    Наконец мне удалось ее погладить, и зверь замурлыкал. Рябчик на нее не лаял, а только тянулся на цепи, скулил: ему очень хотелось познакомиться с кошкой.
    Теперь кошка целыми днями вертелась около дома, но жить в дом не хотела идти.
    Один раз она не пошла ночевать к себе в нору, а осталась на ночь у Рябчика в будке. Рябчик совсем сжался в комок, чтобы дать место.

    VI

    Рябчик так скучал, что рад был кошке.
    Раз шел дождь. Я смотрю из окна — лежит Рябка в луже около будки, весь мокрый, а в будку не лезет.
    Я вышел и крикнул:
    — Рябка! В будку!
    Он встал, конфузливо помотал хвостом. Вертит мордой, топчется, а в будку не лезет.
    Я подошел и заглянул в будку. Через весь пол важно растянулась кошка. Рябчик не хотел лезть, чтобы не разбудить кошку, и мок под дождем.
    Он так любил, когда кошка приходила к нему в гости, что пробовал ее облизывать, как щенка. Кошка топорщилась и встряхивалась.
    Я видел, как Рябчик лапами удерживал кошку, когда она, выспавшись, уходила по своим делам.

    VII

    А дела у ней были вот какие.
    Раз слышу — будто ребенок плачет. Я выскочил, гляжу: катит Мурка с обрыва. В зубах у ней что-то болтается. Подбежал, смотрю — в зубах у Мурки крольчонок. Крольчонок дрыгал лапками и кричал, совсем как маленький ребенок. Я отнял его у кошки. Обменял у ней на рыбу. Кролик выходился и потом жил у меня в доме. Другой раз я застал Мурку, когда она уже доедала большого кролика. Рябка на цепи издали облизывался.
    Против дома была яма с пол-аршина глубины. Вижу из окна: сидит Мурка в яме, вся в комок сжалась, глаза дикие, а никого кругом нет. Я стал следить.
    Вдруг Мурка подскочила — я мигнуть не успел, а она уже рвет ласточку. Дело было к дождю, и ласточки реяли у самой земли. А в яме в засаде поджидала кошка. Часами сидела она вся на взводе, как курок: ждала, пока ласточка чиркнет над самой ямой. Хап! — и цапнет лапой на лету.
    Другой раз я застал ее на море. Бурей выбросило на берег ракушки. Мурка осторожно ходила по мокрым камням и выгребала лапой ракушки на сухое место. Она их разгрызала, как орехи, морщилась и выедала слизняка.

    VIII

    Но вот пришла беда. На берегу появились беспризорные собаки. Они целой стаей носились по берегу, голодные, озверелые. С лаем, с визгом они пронеслись мимо нашего дома. Рябчик весь ощетинился, напрягся. Он глухо ворчал и зло смотрел. Володька схватил палку, а я бросился в дом за ружьем. Но собаки пронеслись мимо, и скоро их не стало слышно.
    Рябчик долго не мог успокоиться: все ворчал и глядел, куда убежали собаки. А Мурка хоть бы что: она сидела на солнышке и важно мыла мордочку.
    Я сказал Володе:
    — Смотри, Мурка-то ничего не боится. Прибегут собаки — она прыг на столб и по столбу на крышу.
    Володя говорит:
    — А Рябчик в будку залезет и через дырку отгрызется от всякой собаки. А я в дом запрусь.
    Нечего бояться.
    Я ушел в город.

    IX

    А когда вернулся, то Володька рассказал мне:
    — Как ты ушел, часу не прошло, вернулись дикие собаки. Штук восемь. Бросились на Мурку. А Мурка не стала убегать. У ней под стеной, в углу, ты знаешь, кладовая. Она туда зарывает объедки. У ней уж много там накоплено. Мурка бросилась в угол, зашипела, привстала на задние лапы и приготовила когти. Собаки сунулись, трое сразу. Мурка так заработала лапами — шерсть только от собак полетела. А они визжат, воют и уж одна через другую лезут, сверху карабкаются все к Мурке, к Мурке!
    — А ты чего смотрел?
    — Да я не смотрел. Я скорее в дом, схватил ружье и стал молотить изо всей силы по собакам прикладом, прикладом. Все в кашу замешалось. Я думал, от Мурки клочья одни останутся. Я уж тут бил по чем попало. Вот, смотри, весь приклад поколотил. Ругать не будешь?
    — Ну, а Мурка-то, Мурка?
    — А она сейчас у Рябки. Рябка ее зализывает. Они в будке.
    Так и оказалось. Рябка свернулся кольцом, а в середине лежала Мурка. Рябка ее лизал и сердито поглядел на меня. Видно, боялся, что я помешаю — унесу Мурку.

    Х

    Через неделю Мурка совсем оправилась и принялась за охоту.
    Вдруг ночью мы проснулись от страшного лая и визга.
    Володька выскочил, кричит:
    — Собаки, собаки!
    Я схватил ружье и, как был, выскочил на крыльцо.
    Целая куча собак возилась в углу. Они так ревели, что не слыхали, как я вышел.
    Я выстрелил в воздух. Вся стая рванулась и без памяти кинулась прочь. Я выстрелил еще раз вдогонку. Рябка рвался на цепи, дергался с разбега, бесился, но не мог порвать цепи: ему хотелось броситься вслед собакам.
    Я стал звать Мурку. Она урчала и приводила в порядок кладовую: закапывала лапкой разрытую ямку.
    В комнате при свете я осмотрел кошку. Ее сильно покусали собаки, но раны были неопасные.

    XI

    Я заметил, что Мурка потолстела, — у ней скоро должны были родиться котята.
    Я попробовал оставить ее на ночь в хате, но она мяукала и царапалась, так что пришлось ее выпустить.
    Беспризорная кошка привыкла жить на воле и ни за что не хотела идти в дом.
    Оставлять так кошку было нельзя. Видно, дикие собаки повадились к нам бегать. Прибегут, когда мы с Володей будем в море, и загрызут Мурку совсем. И вот мы решили увезти Мурку подальше и оставить жить у знакомых рыбаков. Мы посадили с собой в лодку кошку и поехали морем.
    Далеко, за пятьдесят верст от нас, увезли мы Мурку. Туда собаки не забегут. Там жило много рыбаков. У них был невод. Они каждое утро и каждый вечер завозили невод в море и вытягивали его на берег. Рыбы у них всегда было много. Они очень обрадовались, когда мы им привезли Мурку. Сейчас же накормили ее рыбой до отвала. Я сказал, что кошка в дом жить не пойдет и что надо для нее сделать нору, — это не простая кошка, она из беспризорных и любит волю. Ей сделали из камыша домик, и Мурка осталась стеречь невод от мышей.
    А мы вернулись домой. Рябка долго выл и плаксиво лаял; лаял и на нас: куда мы дели кошку?
    Мы долго не были на неводе и только осенью собрались к Мурке.

    XII

    Мы приехали утром, когда вытягивали невод. Море было совсем спокойное, как вода в блюдце. Невод уж подходил к концу, и на берег вытащили вместе с рыбой целую ватагу морских раков — крабов. Они, как крупные пауки, ловкие, быстро бегают и злые. Они становятся на дыбы и щелкают над головой клешнями: пугают. А если ухватят за палец, так держись: до крови. Вдруг я смотрю: среди всей этой кутерьмы спокойно идет наша Мурка. Она ловко откидывала крабов с дороги. Подцепит его лапой сзади, где он достать ее не может, и швырк прочь. Краб встает на дыбы, пыжится, лязгает клешнями, как собака зубами, а Мурка и внимания не обращает, отшвырнет, как камешек.
    Четыре взрослых котенка следили за ней издали, но сами боялись и близко подойти к неводу. А Мурка залезла в воду, вошла по шею, только голова одна из воды торчит. Идет по дну, а от головы вода расступается.
    Кошка лапами нащупывала на дне мелкую рыбешку, что уходила из невода. Эти рыбки прячутся на дно, закапываются в песок — вот тут-то их и ловила Мурка. Нащупает лапкой, подцепит когтями и бросает на берег своим детям. А они уж совсем большие коты были, а боялись и ступить на мокрое. Мурка им приносила на сухой песок живую рыбу, и тогда они жрали и зло урчали. Подумаешь, какие охотники!

    XIII

    Рыбаки не могли нахвалиться Муркой:
    — Ай да кошка! Боевая кошка! Ну, а дети не в мать пошли. Балбесы и лодыри. Рассядутся, как господа, и все им в рот подай. Вон, гляди, расселись как! Чисто свиньи. Ишь, развалились. Брысь, поганцы!
    Рыбак замахнулся, а коты и не шевельнулись.
    — Вот только из-за мамаши и терпим. Выгнать бы их надо.
    Коты так обленились, что им лень было играть с мышью.

    XIV

    Я раз видел, как Мурка притащила им в зубах мышь. Она хотела их учить, как ловить мышей. Но коты лениво перебирали лапами и упускали мышь. Мурка бросалась вдогонку и снова приносила им. Но они и смотреть не хотели: валялись на солнышке по мягкому песку и ждали обеда, чтоб без хлопот наесться рыбьих головок.
    — Ишь, мамашины сынки! — сказал Володька и бросил в них песком. — Смотреть противно. Вот вам!
    Коты тряхнули ушами и перевалились на другой бок.
    Лодыри!

    < Борис Житков— Рассказы детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Что шумишь, качаясь—Иван Суриков—читает Павел Беседин

    0

    Что шумишь, качаясь—Иван Суриков



    Что шумишь, качаясь—Иван Суриков

    Что шумишь, качаясь,
    Тонкая рябина,
    Низко наклоняясь
    Головою к тыну?»

    – «С ветром речь веду я
    О своей невзгоде,
    Что одна расту я
    В этом огороде.

    Грустно, сиротинка,
    Я стою, качаюсь,
    Что к земле былинка,
    К тыну нагибаюсь.

    Там, за тыном, в поле,
    Над рекой глубокой,
    На просторе, в воле,
    Дуб растет высокий.

    Как бы я желала
    К дубу перебраться;
    Я б тогда не стала
    Гнуться да качаться.

    Близко бы ветвями
    Я к нему прижалась
    И с его листами
    День и ночь шепталась.

    Нет, нельзя рябинке
    К дубу перебраться!
    Знать, мне, сиротинке,
    Век одной качаться».

    Иван Суриков .Стихотворения


    www.reliablecounter.com
    Click here

    Яндекс.Метрика














    0

    Что не жгучая крапивушка—Иван Суриков —читает Павел Беседин

    0

     Что не жгучая крапивушка—Иван Суриков


    Что не жгучая крапивушка—Иван Суриков

    Что не жгучая крапивушка
    В огороде жжется, колется –
    Изожгла мне сердце бедное
    Свекровь-матушка попреками.

    «Как у сына-то у нашего
    Есть с одеждою два короба,
    А тебя-то взяли бедную.
    Взяли бедную, что голую».

    Что ни шаг – руганье, выговор;
    Что ни шаг – попреки бедностью;
    Точно силой навязалась я
    На их шею, горемычная.

    От житья такого горького
    Поневоле очи всплачутся,
    Потемнеет лицо белое,
    Точно ноченька осенняя.

    И стоишь, молчишь, ни слова ты, –
    Только сердце надрывается,
    Только горе закипит в груди
    И слезами оно скажется.


    Иван Суриков .Стихотворения


    www.reliablecounter.com
    Click here

    Яндекс.Метрика














    0

    Мошка— Сергей Михалков—читает Павел Беседин

    0

    Обидел большой Медведь малого Зайца: поймал и ни за что ни про что отодрал за уши. Одно ухо совсем набок свернул.
    Выплакался Заяц, отошли у него уши, слезы высохли, а обида не прошла. За что пострадал? Не ровен час, опять на Косолапого налетишь! Этак ушей не напасешься! А кому жаловаться, когда Медведь сильней всех в лесу? Волк с Лисой ему первые дружки-приятели, водой не разольешь!
    – У кого защиты искать? – вздохнул Заяц.

    – У меня! – пропищал вдруг чей-то тонкий голосок.

    Скосил Заяц левый глаз и увидел Комара.
    – Какой из тебя защитник! – сказал Заяц. – Что ты Медведю сделать можешь? Он зверь, а ты мошка! Какая в тебе сила?

    – А вот увидишь! – ответил Комар.

    Намотался Медведь жарким днем по лесу. Разморило его. Устал Косолапый, прилег в малиннике отдохнуть. Только глаза закрыл, слышит – над самым ухом: “Дзю-ю-ю!.. Дзю-ю-ю!.. Дзю-ю-ю!..”
    Узнал Медведь Комариную песню. Приготовился, стал ждать, когда Комар ему на нос сядет. Кружился, кружился Комар вокруг да около и наконец сел Медведю на кончик носа. Медведь недолго думая развернулся с левой лапы хвать себя изо всех сил по носу! Будет Комар знать, как Медведю на нос садиться!..

    Повернулся Косолапый на правый бок, закрыл глаза, не успел зевнуть, слышит – снова у него над самым ухом: “Дзю-ю-ю! Дзю-ю-ю!.. Дзю-ю-ю!..”

    Видно, увернулся Комар от Мишкиной лапы!
    Лежит Медведь, не шевелится, притворяется, будто спит, а сам прислушивается, ждет, когда Комар себе новое место для посадки выберет.

    Звенел, звенел Комар вокруг Медведя и вдруг перестал.

    “Улетел, проклятый!” – подумал Медведь и потянулся. А Комар тем временем неслышно на Медвежье ухо опустился, в самое ухо залез да как куснет! Подскочил Медведь. Развернулся с правой лапы и так дал себе по уху, что у него самого искры из глаз посыпались. Забудет Комар, как медведей жалить!
    Почесал Косолапый в ухе, лег поудобнее – теперь можно спать! Не успел глаза закрыть, слышит – опять над головой: “Дзю-ю-ю!.. Дзю-ю-ю!..”
    Что за наваждение! До чего живучая мошка!
    Припустился Медведь бежать. Бежал, бежал, из сил выбился, под куст свалился. Лежит, дух переводит, сам прислушивается: где Комар?

    Тихо в лесу. Темно, хоть глаз выколи. Все звери и птицы вокруг давно уже седьмой сон видят, один только Медведь не спит, мается.
    “Вот напасть! – думает Медведь. – Довел меня какой-то глупый Комаришка до того, что теперь я сам не знаю – Медведь я или нет? Хорошо еще, что мне от него удрать удалось. Теперь-то уж я засну…”

    Забрался Медведь под ореховый куст. Закрыл глаза. Задремал. Начал Медведю сон сниться, будто он в лесу на пчелиный улей набрел, а в улье меду хоть отбавляй! Запустил Мишка в улей лапу и вдруг слышит: “Дзю-ю-ю!.. Дзю-ю-ю!..” Догнал-таки Комар Медведя. Догнал и разбудил! Звенел Комар, звенел и замолчал. Молчит, будто куда провалился.
    Подождал Медведь, подождал, потом забрался поглубже под ореховый куст, глаза закрыл, только задремал, пригрелся, а Комар тут как тут: “Дзю-ю-ю!..”

    Вылез Медведь из-под куста. Заплакал.
    – Вот привязался, проклятый! Ни дна тебе, ни покрышки! Ну погоди же! До утра не засну, а с тобой разделаюсь!..
    До самого солнышка не давал Комар Медведю спать. Измучил, извел Косолапого. До самой утренней зорьки не сомкнул Медведь глаз. Всего себя до синяков исколотил, а Комара так и не прикончил!

    Взошло солнышко. Выспались, проснулись звери и птицы в лесу. Поют, радуются. Только один Медведь не рад новому дню. Утром повстречал его на лесной опушке Заяц. Бредет лохматый Медведь, еле ноги передвигает. Глаза у него слипаются – так спать хочется.

    Уж и посмеялся же Заяц над Косолапым. От всей души посмеялся.
    – Ай да Комарик! Ай да молодец!

    А Комар легок на помине.
    – Видел Медведя?

    – Видел! Видел! – ответил Заяц, держась от смеха за бока.

    – Вот тебе и “мошка”! – сказал Комар и полетел: “Дзю-ю-ю!.

    < Сергей Михалков— Рассказы детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Казнь Стеньки Разина—Иван Суриков —читает Павел Беседин

    0

     Казнь Стеньки Разина—Иван Суриков


    Казнь Стеньки Разина—Иван Суриков

    Точно море в час прибоя,
    Площадь Красная гудит.
    Что за говор? что там против
    Места лобного стоит?

    Плаха черная далеко
    От себя бросает тень…
    Нет ни облачка на небе…
    Блещут главы… Ясен день.

    Ярко с неба светит солнце
    На кремлевские зубцы,
    И вокруг высокой плахи
    В два ряда стоят стрельцы.

    Вот толпа заколыхалась, –
    Проложил дорогу кнут:
    Той дороженькой на площадь
    Стеньку Разина ведут.

    С головы казацкой сбриты
    Кудри черные как смоль;
    Но лица не изменили
    Казни страх и пытки боль.

    Так же мрачно и сурово,
    Как и прежде, смотрит он, –
    Перед ним былое время
    Восстает, как яркий сон:

    Дона тихого приволье,
    Волги-матушки простор,
    Где с судов больших и малых
    Брал он с вольницей побор;

    Как он с силою казацкой
    Рыскал вихорем степным
    И кичливое боярство
    Трепетало перед ним.

    Душит злоба удалого,
    Жгет огнем и давит грудь,
    Но тяжелые колодки
    С ног не в силах он смахнуть.

    С болью тяжкою оставил
    В это утро он тюрьму:
    Жаль не жизни, а свободы,
    Жалко волюшки ему.

    Не придется Стеньке кликнуть
    Клич казацкой голытьбе
    И призвать ее на помощь
    С Дона тихого к себе.

    Не удастся с этой силой
    Силу ратную тряхнуть, –
    Воевод, бояр московских
    В три погибели согнуть.

    «Как под городом Симбирском
    (Думу думает Степан)
    Рать казацкая побита,
    Не побит лишь атаман.

    Знать, уж долюшка такая,
    Что на Дон казак бежал,
    На родной своей сторонке
    Во поиманье попал.

    Не больна мне та обида,
    Та истома не горька,
    Что московские бояре
    Заковали казака,

    Что на помосте высоком
    Поплачусь я головой
    За разгульные потехи
    С разудалой голытьбой.

    Нет, мне та больна обида,
    Мне горька истома та,
    Что изменною неправдой
    Голова моя взята!

    Вот сейчас на смертной плахе
    Срубят голову мою,
    И казацкой алой кровью
    Черный помост я полью…

    Ой ты, Дон ли мой родимый!
    Волга-матушка река!
    Помяните добрым словом
    Атамана-казака!..»

    Вот и помост перед Стенькой…
    Разин бровью не повел.
    И наверх он по ступеням
    Бодрой поступью взошел.

    Поклонился он народу,
    Помолился на собор…
    И палач в рубахе красной
    Высоко взмахнул топор…

    «Ты прости, народ крещеный!
    Ты прости-прощай, Москва…»
    И скатилась с плеч казацких
    Удалая голова.


    Иван Суриков .Стихотворения

    0

    Белые перчатки—Сергей Михалков — читает Павел Беседин

    0


    Белые перчатки—Сергей Михалков — читает Павел Беседин
    Раздобыл где-то молодой ленивый Грач пару белых перчаток. Кое-как натянул их на лапки и задрал клюв:

    — Вот я какой!..

    Полетели утром птицы на работу: жучков, паучков и мошек в лесах и на полях собирать. Грач дома остался.

    — Летим с нами! — кричали птицы, пролетая мимо.

    — Летите, летите! — отвечал им Грач. — Разве вы не видите, что я в белых перчатках? Не могу же я их замарать!

    Наработались птицы в лесах и на полях, сами досыта наелись, прилетели домой птенцов кормить.

    — А мне? — крикнул Грач. — Накормите меня! Я голодный! Весь день ничего не ел!

    — Как же ты будешь есть в белых перчатках? Ты их запачкаешь!

    — А вы мне прямо в рот кладите — я буду жевать!

    — Ну нет! — отвечали птицы. — Ты уже давно не птенчик! Ты уже носишь белые перчатки!

    Разлетелись птицы по своим гнездам, перед сном песни пропели и легли спать. А Соловей-соловушка, так тот даже ночью пел — так славно он потрудился за день. Только Грач да старый Филин не спали. Филин мышей ловил, а Грач в гнезде ворочался. Ворочался, ворочался, а потом взял и съел одну белую перчатку.

    Голод — не тетка!

    < Сергей Михалков— Рассказы детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Басни Сергея Михалкова

    0

    Басни Сергея Михалкова

  • Аисты и лягушки
  • Белые перчатки
  • Волшебное слово
  • Два толстяка и Заяц
  • Друзья в походе
  • Жадный Заяц
  • Жадный Вартан
  • Захваленная певунья
  • Заяц-симулянт
  • Заячье горе
  • Заячий мост
  • Зеркало
  • Кабан на шее
  • Кто кого?
  • Мошка
  • Мороз и Морозец
  • Не стоит благодарности
  • Нос
  • Осторожные Козлы
  • Осел и Бобр
  • Ошибка
  • Ответ
  • О купце, о мужике и о мужицком пятаке
  • Последнее желание
  • Портрет
  • Почему мыши котов не обижают
  • Просчитался
  • Психологический эффект
  • Пеликанье воспитание
  • Пьяные вишни
  • Условный рефлекс
  • Услужливый
  • Хочу бодаться!
  • Что Кошка о себе вообразила
  • Шакал-интриган
  • Щенок и Змея
  • Экзамен
  • Как медведь трубку нашел


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0
  • Георгий Скребецкий — Рассказы детям

    0



  • Белая шубка
  • Белочка-хлопотунья
  • Белый кораблик
  • Бобки
  • В зимнюю стужу
  • Весенняя песня
  • Весне навстречу
  • Воришка
  • Воронуша
  • Выхухоль
  • Галка
  • Голубой дворец
  • Грач
  • День рождения
  • Джек
  • Длиннохвостые разбойники
  • Домик в лесу
  • Домик на берёзе
  • Дружба
  • За волками
  • Звериная хитрость
  • Здравствуй, весна!
  • Колючая семейка
  • Кошка Машка
  • Крылатый охотник
  • Курочка-камышница
  • Лебеди
  • Любитель песни
  • Маленький лесовод
  • Мать
  • Медвежонок
  • Митины друзья
  • На пороге весны
  • На разливе
  • На тетеревей
  • Наседка
  • Наши дела и новости: Загадка
  • Наши дела и новости: Скворушка
  • Наши дела и новости: Снеговик
  • Неожиданное знакомство
  • Подарок
  • Приемыш
  • Пропавший медведь
  • Пушок
  • Резвый
  • Речной волк
  • Самый упрямый
  • Синица и соловей
  • Сиротка
  • Скрипун-невидимка
  • Смышленый зверек
  • Соловьиная дудочка
  • Сорока
  • Старый блиндаж
  • Страшная охота
  • Ушан
  • Филюша
  • Хитрая птица
  • Чему научила сказка
  • Четыре художника
  • Чир Чирыч

  • www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Хочется надеяться—Георгий Граубин— читает Павел Беседин

    0

     Хочется надеяться—Георгий Граубин

    Хочется надеяться,
    Что записан ты
    В эту школу мудрости,
    Школу доброты.
    Многие столетия
    В ней урок ведёт
    Добрый и отзывчивый
    Рыцарь Дон Кихот.
    На пустынном острове,
    Морем окружён,
    Борется с невзгодами
    Славный Робинзон.
    Дружит с Томом Сойером
    Гекльбери Финн.
    Трудно жить нерадостно, если ты один!
    В этой школе учатся даже старики,
    Хоть учится стареньким
    Вроде не с руки.
    Крупные учёные,
    Как не заняты,
    Тоже ходят в тихую
    Школу доброты.
    Громко в тихих комнатах
    Здесь не говорят.
    За столом задумчиво
    Книги шелестят.
    И уже, наверное
    Догадался ты,
    Что это за тихая
    Школа доброты.
    Этот мир особенный,
    Этот мир велик,
    Умных, занимательных
    И сердечных книг.


    Георгий Граубин.— Стихотворения детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Мама (Утром две ладони)—Георгий Граубин— читает Павел Беседин

    0

     Мама (Утром две ладони)—Георгий Граубин

    Утром две ладони,
    две больших руки
    Мыли окна в доме
    наперегонки.
    Видно, чья-то мама
    поднялась чуть свет.
    «Мама мыла раму»
    помню с детских лет.
    Мыли раму скоро.
    Только рядом вдруг
    Показалась вскоре
    Пара детских рук.
    А через минуту
    с ними заодно
    Две руки-малютки
    стали мыть окно.
    Так они старались,
    Что, конечно, там
    Места не осталось
    Маминым рукам.
    Мне всегда приятно
    видеть то окно:
    Добротой и дружбой
    светится оно.



    Георгий Граубин.— Стихотворения детям


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Иван Соколов-Микитов— Рассказы детям о природе

    2+

  • Барсуки
  • Белки
  • Березовый ток
  • Бобры
  • Бурундук
  • В зимнюю ночь
  • В овраге
  • Весна в лесу
  • Весна-красна
  • Вечер в лесу
  • Волки
  • Выдры
  • Горностай
  • Дупелиный ток
  • Ежи
  • Журавль-летчик
  • Заяц
  • Лисицы
  • Логово рыси
  • Лоси
  • Малинка
  • Медвежья семья
  • Мои собаки
  • Муравьи
  • Пауки
  • Пеструшки
  • Первая охота
  • Плавунчик
  • Полярная береза
  • На глухарином току
  • На лесной канаве
  • На краю леса
  • На облаве
  • На опушке
  • Над болотом
  • Раннее утро
  • Ранней весной
  • Охота на Кавказе
  • Сыч-воробей
  • У старой сосны
  • Филин

     

    2+
  • Чужое яичко— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Чужое яичко— Константин Ушинский —читает Павел Беседин


    Паук— Константин Ушинский—читает Павел Беседин
    Рано утром встала старушка Дарья, выбрала темное, укромное местечко в курятнике, поставила туда корзинку, где на мягком сене были разложены тринадцать яиц, и усадила на них хохлатку.

    Чуть светало, и старуха не рассмотрела, что тринадцатое яичко было зеленоватое и побольше прочих. Сидит курица прилежно, греет яички, сбегает поклевать зернышек, попить водицы, и опять на место; даже вылиняла, бедняжка. И какая стала сердитая, шипит, клохчет, даже петушку не дает подойти, а тому очень хотелось заглянуть, что там в темном уголке делается. Просидела курочка недели с три, и стали из яичек цыплята выклевываться, один за другим: проклюнет скорлупку носом, выскочит, отряхнется и станет бегать, ножками пыль разгребать, червяков искать.

    Позже всех проклюнулся цыпленок из зеленоватого яичка. И какой же странный он вышел: кругленький, пушистый, желтый, с коротенькими ножками, с широким носиком. «Странный у меня вышел цыпленок, — думает курица, — клюет, и ходит-то он не по-нашему; носик широкий, ноги коротенькие, какой-то косолапый, с ноги на ногу переваливается». Подивилась курица своему цыпленку, однако же какой ни на есть, а все сын. И любит, и бережет его курица, как и прочих, а если завидит ястреба, то, распушивши перья и широко раздвинув круглые крылья, прячет под себя своих цыплят, не разбирая, какие у кого ноги.

    Стала курочка деток учить, как из земли червячков выкапывать, и повела всю семью на берег пруда: там-де червей больше и земля мягче. Как только коротконогий цыпленок завидел воду, так прямо и кинулся в нее. Курица кричит, крыльями машет, к воде кидается; цыплята тоже перетревожились: бегают, суетятся, пищат; и один петушок с испугу даже вскочил на камешек, вытянул шейку и в первый еще раз в своей жизни заорал сиплым голоском: «Ку-ку-ре-ку!» Помогите, мол, добрые люди! Братец тонет! Но братец не утонул, а превесело и легко, как клок хлопчатой бумаги, плавал себе по воде, загребая воду своими широкими, перепончатыми лапами. На крик курицы выбежала из избы старая Дарья, увидела, что делается, и закричала: «Ахти, грех какой! Видно, это я сослепу подложила утиное яйцо под курицу».

    А курица так и рвалась к пруду: насилу могли отогнать, бедную.

    Константин Ушинский. Рассказы детям



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Лето— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Лето— Константин Ушинский


    Лето— Константин Ушинский
    В начале лета бывают самые долгие дни. Часов двенадцать солнце не сходит с неба, и вечерняя заря еще не успевает погаснуть на западе, как на востоке показывается уже беловатая полоска – признак приближающегося утра. И чем ближе к северу, тем дни летом длиннее и ночи короче.

    Высоко-высоко подымается солнышко летом, не то что зимой; еще немного повыше, и оно стало бы прямо над головой. Почти отвесные лучи его сильно греют, а к полудню даже и жгут немилосердно. Вот подходит полдень; солнце взобралось высоко на прозрачный голубой свод неба. Только кое-где, как легкие серебряные черточки, видны перистые облачка – предвестники постоянной хорошей погоды, или вёдра, как говорят крестьяне. Выше уже солнце идти не может и с этой точки станет спускаться к западу. Точка, откуда солнце начинает уже склоняться, называется полднем. Станьте лицом к полудню, и та сторона, куда вы смотрите, будет юг, налево, откуда поднялось солнце, – восток, направо, куда оно клонится, – запад, а позади вас – север, где солнце никогда не бывает.

    В полдень не только на самое солнце невозможно взглянуть без сильной, жгучей боли в глазах, но трудно даже смотреть на блестящее небо и землю, на все, что освещено солнцем. И небо, и поля, и воздух залиты горячим, ярким светом, и глаз невольно ищет зелени и прохлады. Уж слишком тепло! Над отдыхающими полями (теми, на которых ничего не посеяно в этом году) струится легкий пар. Это теплый воздух, наполненный испарениями: струясь, как вода, подымается он от сильно нагретой земли. Вот почему наши умные крестьяне и говорят о таких полях, что они отдыхают под паром. На дереве не шелохнется, и листья, будто утомленные жаром, повисли. Птицы попрятались в лесной глуши; домашний скот перестает пастись и ищет прохлады; человек, облитый потом и чувствуя сильное изнеможение, оставляет работу: все ждет, когда спадет жар. Но для хлеба, для сена, для деревьев необходимы эти жары.

    Однако ж долгая засуха вредна для растений, которые любят тепло, но любят и влагу; тяжела она и для людей. Вот почему люди радуются, когда набегут грозовые тучи, грянет гром, засверкает молния и освежительный дождь напоит жаждущую землю. Только бы дождь не был с градом, что иногда случается среди самого жаркого лета: град губителен для поспевающих хлебов и лоском кладет иное поле. Крестьяне усердно молят Бога, чтобы града не было.

    Все, что начала весна, доканчивает лето. Листья вырастают во всю свою величину, и, недавно еще прозрачная, роща делается непроглядным жилищем тысячи птиц. На заливных лугах густая, высокая трава волнуется, как море. В ней шевелится и жужжит целый мир насекомых. Деревья в садах отцвели. Ярко-красная вишня и темно-малиновая слива уже мелькают между зеленью; яблоки и груши еще зелены и таятся между листьями, но в тиши зреют и наливаются. Одна липа еще в цвету и благоухает. В ее густой листве, между ее чуть белеющими, но душистыми цветочками, слышен стройный, невидимый хор. Это работают с песнями тысячи веселых пчелок на медовых, благоухающих цветочках липы. Подойдите ближе к поющему дереву: даже пахнет от него медом!

    Ранние цветы уже отцвели и заготовляют семена, другие еще в полном цвету. Рожь поднялась, заколосилась и уже начинает желтеть, волнуясь, как море, под напором легкого ветра. Гречиха в цвету, и нивы, засеянные ею, будто покрыты белой пеленой с розоватым оттенком; с них несется тот же приятный медовый запах, которым приманивает пчел цветущая липа.

    А сколько ягод, грибов! Словно красный коралл, рдеет в траве сочная земляника; на кустах развесились прозрачные сережки смородины… Но возможно ли перечислить все, что появляется летом? Одно зреет за другим, одно догоняет другое.

    И птице, и зверю, и насекомому летом раздолье! Вот уже и молоденькие птички пищат в гнездах. Но пока еще у них подрастут крылья, заботливые родители с веселым криком снуют в воздухе, отыскивая корм для своих птенцов. Малютки давно уже высовывают из гнезда свои тоненькие, еще худо оперившиеся шейки и, раскрыв носики, ждут подачки. И корму довольно для птиц: та подымает оброненное колосом зерно, другая и сама потреплет зреющую ветку конопли или почнет сочную вишню; третья гонится за мошками, а они кучами толкутся в воздухе. Зоркий ястреб, широко распустив свои длинные крылья, реет высоко в воздухе, зорко высматривая цыпленка или другую какую-нибудь молоденькую, неопытную птичку, отбившуюся от матери, – завидит и, как стрела, пустится он на бедняжку: не миновать ей жадных когтей хищной, плотоядной птицы. Старые гуси, гордо вытянув свои длинные шеи, громко гогочут и ведут на воду своих маленьких деток, пушистых, как весенние барашки на вербах, и желтых, как яичный желток.

    Мохнатая, разноцветная гусеница волнуется на своих многочисленных ножках и гложет листья и плоды. Пестрых бабочек порхает уже много. Золотистая пчелка без устали работает на липе, на гречихе, на душистом, сладком клевере, на множестве разнообразных цветов, доставая всюду то, что ей нужно для изготовления ее хитрых, душистых сотов. Неумолкающий гул стоит в пасеках (пчельниках). Скоро пчелкам станет тесно в ульях, и они начнут роиться: разделяться на новые трудолюбивые царства, из которых одно останется дома, а другое полетит искать нового жилья где-нибудь в дуплистом дереве. Но пасечник перехватит рой на дороге и посадит его в давно приготовленный для него новенький улей. Муравей уже много настроил новых подземных галерей; запасливая хозяйка белка уже начинает таскать в свое дупло поспевающие орехи. Всем приволье, всем раздолье!

    Много, много летом работы крестьянину! Вот он вспахал озимые поля [Озимые поля – поля, засеваемые осенью; зерна зимуют под снегом.] и приготовил к осени мягкую колыбельку хлебному зерну. Еще не успел он кончить пахоты, как уже настает пора косить. Косари, в белых рубахах, с блестящими и звенящими косами в руках, выходят на луга и дружно подкашивают под корень высокую, уже осеменившуюся траву. Острые косы блестят на солнце и звенят под ударами набитой песком лопатки. Женщины также дружно работают граблями и сваливают уже подсохшее сено в копны. Приятный звон кос и дружные, звонкие песни несутся повсюду с лугов. Вот уже строятся и высокие круглые стога. Мальчики валяются в сене и, толкая друг друга, заливаются звонким смехом; а мохнатая лошаденка, вся засыпанная сеном, едва волочит на веревке тяжелую копну.

    Не успел отойти сенокос – начинается жатва. Рожь, кормилица русского человека, поспела. Отяжелевший от множества зерен и пожелтевший колос сильно понагнулся к земле; если еще его оставить на поле, то зерно станет сыпаться, и пропадет без пользы Божий дар. Бросают косы, принимаются за серпы. Весело смотреть, как, рассыпавшись по ниве и нагнувшись к самой земле, стройные ряды жнецов валят под корень рожь высокую, кладут ее в красивые, тяжелые снопы. Пройдет недели две такой работы, и на ниве, где еще недавно волновалась высокая рожь, будет повсюду торчать срезанная солома. Зато на сжатой полосе рядами станут высокие, золотистые копны хлеба.

    Не успели убрать ржи, как пришла уже пора приниматься за золотистую пшеницу, за ячмень, за овес; а там, смотришь, уже покраснела гречиха и просит косы. Пора дергать лен: он совсем ложится. Вот и конопля готова; воробьи стаями хлопочут над ней, доставая маслянистое зерно. Пора копать и картофель, и яблоки давно уже валятся в высокую траву. Все спеет, все зреет, все надобно убрать вовремя; даже и длинного летнего дня не хватает!

    Поздно вечером возвращаются люди с работы. Они устали; но их веселые, звонкие песни раздаются громко по вечерней заре. Утром вместе с солнышком крестьяне опять примутся за работу; а солнышко летом встает куда как рано!

    Отчего же так весел крестьянин летом, когда работы у него так много? И работа не легкая. Нужна большая привычка, чтобы промахать целый день тяжелой косой, срезывая каждый раз добрую охапку травы, да и с привычкой много еще нужно прилежания и терпения. Нелегко и жать под палящими лучами солнца, нагнувшись до самой земли, обливаясь потом, задыхаясь от жары и усталости. Посмотрите на бедную крестьянку, как она своей грязной, но честной рукой отирает крупные капли пота с разгоревшегося лица. Ей даже некогда покормить своего ребенка, хотя он тут же на поле барахтается в своей люльке, висящей на трех кольях, воткнутых в землю. Маленькая сестра крикуна сама еще ребенок и недавно начала ходить, но и та не без дела: в грязной, изорванной рубашонке сидит она на корточках у люльки и старается закачать своего расходившегося братишку.

    Но почему же весел крестьянин летом, когда работы у него так много и работа его так трудна? О, на это есть много причин! Во-первых, крестьянин работы не боится: он вырос в трудах. Во-вторых, он знает, что летняя работа кормит его целый год и что надо пользоваться вёдром, когда Бог дает его; а не то – можно остаться без хлеба. В-третьих, крестьянин чувствует, что его трудами кормится не одна его семья, а весь мир: и я, и вы, и все разодетые господа, хотя иные из них и с презреньем посматривают на крестьянина. Он, копаясь в земле, кормит всех своею тихой, не блестящей работою, как корни дерева кормят гордые вершины, одетые зелеными листьями.

    Много прилежания и терпения нужно для крестьянских работ, но немало также требуется знаний и опыта. Попробуйте жать, и вы увидите, что на это надобно много уменья. Если же кто без привычки возьмет косу, то не много с нею наработает. Сметать хороший стог сена – тоже дело не легкое; пахать надо умеючи, а чтобы хорошо посеять – ровно, не гуще и не реже того, чем следует, – то даже не всякий крестьянин за это возьмется. Кроме того, нужно знать, когда и что делать, как сладить соху и борону [Соха, борона – старинные земледельческие орудия. Соха – для вспашки, борона – для разбивки комьев после вспашки.], как из конопли, например, сделать пеньку, из пеньки нитки, а из ниток соткать холст… О, много, очень много знает и умеет делать крестьянин, и его никак нельзя назвать невеждой, хотя бы он и читать не умел! Выучиться читать и выучиться многим наукам гораздо легче, чем выучиться всему, что должен знать хороший и опытный крестьянин.

    Сладко засыпает крестьянин после тяжких трудов, чувствуя, что он выполнил свой святой долг. Да и умирать ему нетрудно: обработанная им нива и еще засеянное им поле остаются его детям, которых он вспоил, вскормил, приучил к труду и вместо себя поставил работниками перед людьми.

    Константин Ушинский. Рассказы детям



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Лес и ручей— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Лес и ручей— Константин Ушинский


    Лес и ручей— Константин Ушинский
    Лес и ручей— Константин УшинскийПробегая по влажной лесной темноте, посреди болот и мхов, ручей жалобно роптал, что лес закрывает от него и ясное небо, и далёкую окрестность, не пропускает к нему ни ясных лучей солнца, ни шаловливого ветерка.

    — Хотя бы пришли люди и вырубили этот несносный лес! — журчал ручей.

    — Дитя моё! — кротко отвечал ему лес. — Ты ещё мал и не понимаешь, что моя тень хранит тебя от иссушающего действия солнца и ветра, что без моей защиты высохли бы быстро твои ещё слабые струи. Погоди, наберись прежде силы под моей тенью, и тогда ты выбежишь на открытую равнину, но уже не слабым ручейком, а могучей рекой. Тогда, без вреда для себя, будешь отражать ты в своих струях блестящее солнце и ясное небо, будешь безопасно играть с могучим ветром.

    Константин Ушинский. Рассказы детям



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Ласточка— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Ласточка— Константин Ушинский
    Ласточка— Константин Ушинский—читает Павел Беседин
     Ласточка— Константин Ушинский
    Ласточка-касаточка покою не знала, день-деньской летала, соломку таскала, глинкой лепила, гнёздышко вила. Свила себе гнёздышко: яички носила. Нанесла яичек: с яичек не сходит, деток поджидает. Высидела детушек: детки пищат, кушать хотят.

    Ласточка-касаточка день-деньской летает, покою не знает: ловит мошек, кормит крошек. Придёт пора неминучая, детки оперятся, все врозь разлетятся, за синие моря, за тёмные леса, за высокие горы.

    Ласточка-касаточка не знает покою: день-деньской всё рыщет — милых деток ищет.

    Константин Ушинский. Рассказы детям


    0

    Кукушечка— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Кукушечка— Константин Ушинский


     Кукушечка— Константин Ушинский
    Кукушечка— Константин Ушинский Серая кукушка — бездомная ленивица: гнезда не вьёт, в чужие гнёзда яички кладёт, своих кукушат на выкорм отдаёт, да ещё и подсмеивается, перед муженьком хвалится: — — Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Погляди-ка, муженёк, как я овсянке на радость яичко снесла.
    А хвостатый муженёк, на берёзе сидючи, хвост развернул, крылья опустил, шею вытянул, из стороны в сторону покачивается, года высчитывает, глупых людей обсчитывает.

    Константин Ушинский. Рассказы детям



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Козел— Константин Ушинский—читает Павел Беседин

    0

    Козел— Константин Ушинский


     Козел— Константин Ушинский
    Идёт козёл мохнатый, идёт бородатый, рожищами помахивает, бородищей потряхивает, копытками постукивает; идёт, блеет, коз и козляток зовёт. А козочки с козлятками в сад ушли, травку щиплют, кору гложут, молодые прищепы портят, молочко деткам копят; а козлятки, малые ребятки, молочка насосались, на забор взобрались, рожками передрались.козлята
    Погодите, ужо придёт бородатый хозяин — всем вам порядок даст!

    Константин Ушинский. Рассказы детям



    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Ярило—Пётр Бутурлин— читает Павел Беседин

    0

     Ярило—Пётр Бутурлин


    Ярило—Пётр Бутурлин
    Идет удалый бог, Ярило – молодец
    И снежный саван рвет по всей Руси широкой!
    Идет могучий бог, враг смерти тусклоокой,
    Ярило жизни царь и властелин сердец!
    Из мака алого сплетен его венец,
    В руках – зеленой ржи трепещет сноп высокий;
    Глаза как жар горят, румянцем пышут щеки.
    Идет веселый бог, цветов и жатв отец!
    Везде вокруг него деревья зеленеют
    Пред ним бегут и пенятся ручьи,
    И хором вслед за ним рокочут соловьи.
    Идет он, светлый бог! – И села хорошеют!
    И весь лазурный день – лишь смех да песни там.
    А темной ноченькой уста все льнут к устам!

    Пётр Бутурлин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Стрибог—Пётр Бутурлин— читает Павел Беседин

    0





    Есть черная скала средь моря-океана:
    Там Стрибог властвует, и внуков — бегунов
    Он шлет отгула к нам с дождями для лугов,
    С грозою с вьюгами, с покровами тумана.
    Тот вторит хохоту Перуна-великана,
    А этот голосит тоскливей бедных вдов;
    От рева старшего гудит вся глушь лесов,
    А песни младшего нежней, чем песнь Баяна.
    Но на своей скале в равнине голубой –
    Горюет старый дед, взирая вдаль сурово:
    Могучие уста закованы судьбой.
    А лишь дохнул бы он! — летели бы дубровы,
    Как в летний день в степи летит сухой ковыль,
    От высоких гор стояла б только пыль.


    Пётр Бутурлин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0