ГЛАВА I.
Мое первое вступленіе въ свѣтъ.
На нѣсколько дней до Рождественскихъ праздниковъ насъ привезли въ одинъ изъ лучшихъ петербургскихъ магазиновъ цѣлой партіей; всѣ мы лежали въ коробкахъ, крышки которыхъ закрыты, вѣроятно для того, чтобы туда не проходила пыль.
Не знаю какъ другимъ кукламъ, но мнѣ такое помѣщеніе вовсе не нравилось; я хотѣла воздуха, хотѣла свѣта, хотѣла видѣть людей… и чуть не подпрыгнула отъ радости, когда почувствовала, наконецъ, что одинъ изъ приказчиковъ, снявъ съ полки мою коробку, начинаетъ ее развязывать.
— Если вы желаете купить особенно красивую дорогую куклу, то позвольте предложить вамъ эту,— сказалъ онъ, осторожно вынимая меня изъ коробки и повертывая лицомъ къ хорошенькой дѣвочкѣ, которая стояла по ту сторону прилавка рядомъ съ молодой, очень элегантно одѣтой дамой.
Дѣвочка провела своей маленькой ручкой по моимъ волосамъ, ласково заглянула мнѣ въ глаза, улыбнулась и, обратившись къ элегантной дамѣ, проговорила въ полголоса:
— Эта кукла мнѣ очень нравится, мамочка, но…
— Но что?— также тихо отозвалась дама.
— Она не одѣта; ей придется шить все, начиная съ бѣлья и кончая платьемъ, а ты знаешь, я шить не умѣю.
— О, что касается до этого, Ната, то не стоитъ говорить: кроить и шить вовсе не такъ трудно, какъ ты думаешь, надо только приложить немного старанія, и все пойдетъ отлично.
Дѣвочка молча наклонила голову, перестала улыбаться, на глазахъ ея навернулись слезы.
— Ната, дорогая, зачѣмъ же плакать?— продолжала молодая женщина и, сѣвъ на стоявшій по близости стулъ, принялась успокоивать Нату.
— Когда я была такою же маленькою дѣвочкою какъ ты,— говорила она: — то считала лучшимъ удовольствіемъ обшивать мою любимую куклу, про которую я тебѣ уже много разсказывала; сошью бывало для нея платьице, повѣшу въ низенькій, маленькій, игрушечный шкафчикъ и сама имъ любуюсь; каждый вечеръ укладываю куклу спать, утромъ прихожу будить, одѣваю. Пока я занимаюсь уроками, кукла сидитъ въ дѣтской, потомъ я складываю книги, иду къ ней и опять мастерю для нея бѣлье, платье, шляпки… Ты не повѣришь какъ это весело.
Ната слушала маму съ большимъ вниманіемъ; по мѣрѣ того какъ мама говорила, личико малютки принимало все болѣе и болѣе веселое выраженіе.
— Хорошо, мамочка,— отозвалась она, наконецъ, когда голосъ Вѣры Ивановны — такъ звали мать Наты — затихъ: — подари мнѣ эту куклу, я буду любить и беречь ее точно такъ же, какъ ты любила и берегла твою.
— Заверните,— обратилась тогда Вѣра Ивановна къ приказчику, и до ставъ изъ кармана кошелекъ, заплатила деньги.
Приказчикъ опустилъ меня въ картонку и началъ обкладывать бумагой; я опять очутилась въ темнотѣ;, но темнота теперь меня не пугала, я знала, что оставаться въ картонкѣ придется не долго, и что скоро для меня начнется новая жизнь, полная радости, полная интереса!
— Извольте, барышня,— сказалъ приказчикъ, подавая картонку дѣвочкѣ: — желаю вамъ играть съ нею весело, кукла превосходная, такая, какія рѣдко встрѣчаются.
Дѣвочка взяла картонку, но такъ какъ картонка оказалась слишкомъ тяжелою для ея маленькихъ ручекъ, то почти сейчасъ же передала матери, сказавъ, что боится уронить. Въ продолженіе перехода отъ магазина до дома, она не переставала восхищаться мною, а придя домой, конечно, поспѣшила вынуть на свѣтъ, затѣмъ прижала къ груди и, нѣсколько разъ поцѣловавъ въ лобикъ, проговорила ласково:
— Милая куколка, тебѣ холодно! Я сегодня же попрошу маму скроить все необходимое и показать какъ надо шить; моя мама добрая, она не откажетъ. Я постаралась взглянуть съ благодарностью на Нату и пожалѣла, что мы, бѣдныя куклы, не можемъ говорить такъ, какъ говорятъ люди… иначе бы, конечно, сказала большое спасибо, потому что дѣйствительно начала чувствовать холодъ.
Ната между тѣмъ принялась за работу; съ помощью Вѣры Ивановны она живо смастерила мнѣ необходимое бѣлье и домашній капотъ, а когда наступила пора спать, раздѣла меня и помѣстила рядомъ съ собою, такъ какъ моя собственная кроватка не была еще готова.
— Спи, дорогая,— шепнула Ната, прикрывая меня одѣяльцемъ, и, чтобы я скорѣе заснула, начала разсказывать сказку. Я никогда въ жизни не слыхивала сказокъ, а потому очень заинтересовалась ею; но, къ сожалѣнію, дѣвочку самоё скоро стало клонить ко сну,— глаза ея начали слипаться, голосъ становился все тише, все невнятнѣе, а потомъ и совершенно замолкъ…
— Что дѣлать!— проговорила я мысленно, тоже стараясь заснуть; но Ната мнѣ мѣшала; она спала очень безпокойно, ежеминутно ворочаясь, и два раза толкнула меня такъ сильно, что я чуть-чуть. не свалилась на полъ.
— Ничего, усну подъ-утро,— продолжала я разсуждать сама съ собою; но уснуть подъ-утро мнѣ тоже не пришлось; Ната начала бредить; я невольно прислушивалась къ ея бреду, особенно когда догадалась, что она говоритъ обо мнѣ, восхищается мною… благодаритъ мать за прекрасный подарокъ и обѣщаетъ нашить мнѣ много разныхъ модныхъ костюмовъ. На слѣдующее утро Ната проснулась въ восемь часовъ.
— Здравствуй, голубка,— обратилась она ко мнѣ ласково:— хорошо ли спала?— и поцѣловавъ въ обѣ щечки, бережно посадила на кресло, гдѣ я оставалась до тѣхъ поръ, пока она одѣвалась, умывалась, молилась Богу.
— Теперь за тебя примусь,— снова сказала дѣвочка, подходя къ креслу, чтобы надѣть на меня капотикъ.
— Пожалуйте въ столовую чай кушать,— раздался въ эту минуту въ дверяхъ голосъ горничной:— мама и папа приготовили для васъ новый сюрпризъ.
— Какой?— съ любопытствомъ спросила Ната.
— Не приказано говорить.
Ната взяла меня за руку и чуть не бѣгомъ пустилась въ столовую, гдѣ мы увидѣли два деревянныхъ ящика.
— Это тебѣ подарокъ къ празднику отъ папы и отъ меня,— сказала Вѣра Ивановна. Ната вмѣсто отвѣта бросилась на шею матери.
— Постой, постой, задушишь,— смѣялась Вѣра Ивановна, стараясь высвободиться изъ ея объятій.— Прежде посмотри, можетъ быть еще не понравится; кромѣ того, оба эти подарка, собственно говоря, не для тебя, а для твоей куклы.
Ната съ сіяющей улыбкой принялась развязывать ящики и пришла въ неописанный восторгъ, когда увидѣла въ одномъ изъ нихъ изящную кукольную кроватку съ кисейной занавѣской, а въ другомъ — игрушечный письменный столикъ, со всѣми принадлежностями.
— Какая прелесть!— вскричала она, всплеснувъ маленькими ручками, и снова бросилась цѣловать маму.
— Нравится?
— Еще бы… я счастлива…— совершенно счастлива, только вотъ одинъ вопросъ никакъ не могу рѣшить!
— Какой?
— Какъ назвать мою куклу: Соня, Леля, Вѣра,— это все слишкомъ обыкновенно, мнѣ бы хотѣлось придумать что-нибудь особенное.
— Назови ее Милочкой.
— А что, вѣдь и правда, имя Милочка для нея самое подходящее. Благодарю за совѣтъ, мнѣ бы самой до этого никогда не додуматься. Съ сегодняшняго дня ты будешь называться Милочкой, слышишь?— добавила она, обратившись ко мнѣ.
Итакъ меня назвали Милочкой; имя Милочка мнѣ нравилось настолько, насколько нравилась жизнь въ домѣ маленькой Наты, которая любила меня, берегла и такъ много нашила различныхъ костюмовъ, что даже не перечесть.
Когда я ходила съ нею гулять или ѣздила кататься, всѣ прохожіе мною любовались: «какая превосходная кукла и какъ хорошо одѣта!» повторяли они, глядя на меня съ видимымъ удовольствіемъ.
На третій день Рождественскихъ праздниковъ Ната получила приглашеніе на дѣтскій балъ къ графинѣ Б., и вотъ тутъ-то, по ея просьбѣ, Вѣра Ивановна заказала для меня такой роскошный туалетъ, что, какъ говорится, «ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ написать»; шелкъ, бархатъ, ленты, кружева,— все было пущено въ ходъ.
Когда мы появились въ залѣ графини, то большинство находившихся тамъ дѣтей сразу окружили Нату, закидывая вопросами обо мнѣ и наперебой другъ передъ другомъ спѣшили танцовать со мною. Я вернулась домой очень утомленною, но тѣмъ не менѣе вспоминала о вечерѣ у графини съ большимъ удовольствіемъ и долго прислушивалась къ голосу Наты, которая, прежде чѣмъ заснуть, подробно разсказывала старушкѣ нянѣ обо всемъ томъ, что мы говорили, что дѣлали и, главнымъ образомъ, о томъ, какъ всѣ восторгались моимъ красивымъ личикомъ и наряднымъ костюмомъ.
— Кукла, конечно, не живой человѣкъ, отъ нея больше требовать нечего,— отозвалась няня, укладывая Нату въ кроватку и совѣтуя повернуться къ стѣнѣ, чтобы скорѣе заснуть.
— А для живого человѣка, няня, развѣ не нужно ни красоты, ни нарядовъ?
Няня отрицательно покачала сѣдой головой.
— Что же для него надо?— продолжала дѣвочка.
— Доброе сердце, умъ, послушаніе, кротость, желаніе учиться… Ну, да обо всемъ этомъ мы завтра потолкуемъ, теперь, дорогая крошка, пора спать…
И ласково взглянувъ на свою питомицу, няня вторично посовѣтовала ей повернуться къ стѣнѣ.
Дѣвочка повиновалась; няня еще нѣсколько минутъ оставалась въ комнатѣ, затѣмъ, полагая, что Ната заснула, осторожно вышла въ коридоръ.
— Ты слышала, что говоритъ няня?— обратилась она тогда ко мнѣ шопотомъ:— но хоть ты и кукла, а все-таки я хочу научить тебя всему тому, чему, по ея словамъ, должны учиться люди; доброе сердце, умъ, кротость,— все это въ тебѣ есть, а вотъ читать да писать ты навѣрное не умѣешь, но мы это дѣло исправимъ.
И дѣйствительно начиная съ слѣдующаго дня, каждый разъ, когда Ната садилась за уроки, я присутствовала тутъ же, сожалѣя въ душѣ, что не могу держать пера и писать такъ, какъ пишутъ маленькія дѣвочки, но Ната словно угадала мою мысль и, выучившись писать какую-нибудь новую букву, сейчасъ же брала въ свою руку мою, начиная водить по бумагѣ, благодаря чему я училась одновременно съ нею; къ концу мѣсяца мы знали уже почти всю азбуку настолько хорошо, что могли написать ко дню рожденія Вѣры Ивановны цѣлое слово: «поздравляемъ!»
Варвара Андреевская рассказы маленьким детям
