спокойней,
мы стали
смиренней.
За дымкой метели так мирно клубится наш
милый Парнас.
И вот наступает то странное время иных
измерений,
где прежние мерки уже не годятся – они
не про нас.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить
и вновь
перевесить
и можешь отрезать семь раз, отмеряя при
этом едва.
Но ты уже знаешь как мало успеешь
за год или
десять,
и ты понимаешь, как много ты можешь за
день или два.
Ты душу насытишь не хлебом единым и
хлебом единым,
на миг удивившись почти незаметному их
рубежу.
Но ты уже знаешь,
о, как это
горестно – быть несудимым,
и ты понимаешь при этом, как сладостно
– о, не сужу.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,
и вновь
перемерить
И вывести формулу, коей доступны дела и
слова.
Но можешь проверить гармонию алгеброй
и не поверить
свидетельству формул –
ах,
милая, алгебра, ты не права.
Ты можешь беседовать с тенью Шекспира
и
собственной тенью.
Ты спутаешь карты, смешав ненароком
вчера и теперь.
Но ты уже знаешь,
какие потери
ведут к обретенью,
и ты понимаешь,
какая удача в
иной из потерь.
А день наступает такой и такой-то и с
крыш уже каплет,
и пахнут окрестности чем-то ушедшим,
чего не избыть.
И нету Офелии рядом, и пишет комедию
Гамлет,
о некоем возрасте, как бы связующем
быть и не быть.
Он полон смиренья, хотя понимает, что
суть не в смиренье.
Он пишет и пишет, себя же на слове
поймать норовя.
И трепетно светится тонкая веточка
майской сирени,
как вечный огонь над бессмертной и юной
душой соловья.
Click here
