Продавец воздуха— Александр Беляев

0

Продавец воздуха— Александр БеляевВ ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР
Я сидел на садовом, окрашенном в зеленый цвет плетеном кресле у края широкой аллеи из каштанов и цветущих лип. Их сладкий аромат наполнял воздух. Заходящие лучи солнца золотили песок широкой аллеи и верхушки деревьев.
Как я попал сюда, в этот незнакомый сад? Я напрягал память, но она отказывалась служить мне. Только вчера, а может быть, и всего несколько часов тому назад была зима, канун Нового года. Я возвращался со службы домой, из Китай-города в Москве к себе на квартиру. Обычная трамвайная давка. Сердитые пассажиры. Все такое привычное. Пришел домой и уселся у письменного стола в ожидании обеда. На столе стоял передвижной календарь и показывал 31 декабря.
«С Новым годом! Не забудьте купить календарь на 19… год» — было напечатано на этом листке.
«А ведь я действительно забыл купить», — подумал я, глядя на календарь.
Все это я помню хорошо. Но дальше… Что было дальше? Я, кажется, надел по привычке наушники моего самодельного радиоприемника «по системе инженера Шапошникова», чтобы успеть до обеда послушать несколько радиотелеграмм ТАСС, — москвичи приучились «уплотнять время». Помнится, тягучий голос передавал телеграмму о войне в Китае. Но дальше в моей памяти был какой-то провал. Она отказывалась служить мне. Не мог же я проспать до лета?! Что все это значит? Загадка! В конце концов мне ничего не оставалось больше, как примириться с происшедшей переменой.
«Если это сон, то интересный, — подумал я. — Будем смотреть».
Но это не могло быть сном. Слишком все было реально, хотя и необычайно странно и незнакомо.
По широкой аллее, уходящей лентой в обе стороны, ходили в разных направлениях люди. Почта все они были молоды. Стариков, бредущих дряхлой походкой, я не видел. Все были одеты в костюмы, напоминавшие греческие туники: широкая, опоясанная рубашка, доходившая до колен, открытые руки и грудь. Этот костюм был прост и однообразен по покрою, но в каждом было нечто особенное, очевидно отражавшее вкус носителя. Костюмы отличались один от другого цветом. Преобладали нежные цвета — сиреневые, бледно-палевые и голубые. Но были туники и более яркой окраски, с узорами и затейливыми накладками. Ноги жителей неизвестной страны были обуты в легкие сандалии. Головы с остриженными волосами — непокрыты. Все они были пропорционально сложены, смуглы от загара, здоровы и жизнерадостны. Среди них не было ни толстых, ни худых, ни чрезмерно физически развитых. И, правду сказать, я не всегда мог разобрать, кто из них юноша, а кто девушка.
Особенно поразила меня одна их странность: одинокие люди шли, о чем-то разговаривая, хотя вблизи никого не было, смеялись, отвечали на вопросы кого-то невидимого. Каждый держал около своего рта левую руку, как будто желая прикрыть его.
«Может быть, они сумасшедшие? И этот парк находится при лечебнице?» — подумал я. Но тогда здесь должны быть сиделки, врачи, сторожа, которые присматривали бы за больными. Однако белых халатов не было видно. Некоторые проходили довольно близко около меня, и тогда я слышал обрывки их одиноких разговоров. Но они говорили на каком-то незнакомом языке. Где же, в конце концов, я нахожусь? И отчего они все смотрят на меня с таким удивлением? Я, кажется, вполне прилично одет в костюм от «Москвошвея»…
Рядом со мной было свободное кресло. Я хотел и одновременно боялся, что кто-нибудь подсядет ко мне, старался не привлекать к себе взглядов этих людей. Сидел с независимым видом и слушал мелодичную музыку, которая доносилась из стоявшей неподалеку от меня статуи Аполлона.
Не знаю, долго ли я просидел бы еще в таком одиночестве, если бы не случай, который привел меня к более близкому соприкосновению с этим новым миром. Совершенно пустячный случай: мне захотелось курить. Я вынул коробку папирос «Люкс» и закурил. Это невинное занятие произвело совершенно неожиданный для меня эффект.
Несмотря на то что все эти юноши (или девушки) были, по-видимому, очень сдержанными, они вдруг целой толпой окружили меня, глядя на выходящий из моего рта дым с таким изумлением, как если бы я начал вдруг дышать пламенем. Они о чем-то начали горячо говорить между собою на своем языке. Я невольно смутился, но постарался сохранить непринужденный вид и даже заложил ногу на ногу.
Наконец один из них отделился от толпы, приблизился ко мне и спросил:
— Kiu vi (Киу ви)?
«Ви» — очень похоже на «вы». О чем они могут спрашивать? Конечно же, о том, кто я. Не эсперанто ли это? Как досадно, что я не изучал эсперанто.
— Я русский, из Москвы.
Спрашивавший обернулся к толпе, и они опять о чем-то заговорили. Поняли ли они меня? Поговорив, они вдруг замолчали, и тот, который говорил со мной, приложил руку ко рту. В руке его я заметил небольшой круглый черный предмет. Молодой человек держал этот предмет у рта, когда говорил. Вот оно что! Телефон! Телефон без проводов. Очевидно, радио. Во всяком случае, я попал к культурным людям. О таких успехах радио мы еще не мечтали в Москве. Но что это за страна, что за народ?
Страница 2 из 202
Однако у меня не было времени рассуждать. Окружавшая толпа насторожилась в ожидании чего-то. Некоторые нетерпеливо посматривали на небо.
«Не ждут ли они милиционера?» — подумал я, ища глазами урну для окурков. Я не нашел ее и бросил окурок на дорожку. Несколько человек осторожно придвинулись, нагнулись и с любопытством стали рассматривать окурок.
Толпа вдруг заволновалась. Все головы поднялись вверх. Я посмотрел в ту же сторону и увидел летящую в небе точку. Точка выросла в комара, в муху, — кто-то летел сюда, ка-кое-то странное насекомое с небольшими, трепещущими крылышками. К моему изумлению, насекомое оказалось человеком. Он быстро опустился, плавно и бесшумно, рядом с моим креслом. Крылья сложились за его спиной, как у бабочки. Прилетевший был в такой же тунике, но синего цвета и из более плотной материи. На голове у человека совершенно не было волос, лицо же его ничем не отличалось от других, только несколько морщинок у его темных, умных глаз говорили о том, что он уже не молод.
— Ви русский? — спросил он меня.
«Переводчик», — подумал я.
— Да, я русский.
Я назвал свою фамилию и протянул ему руку. Этот жест, по-видимому, напугал стоявших вблизи меня, и они подались назад.
«Переводчик» удивленно посмотрел на мою протянутую руку, о чем-то подумал, улыбнулся, кивнул головой и с некоторым внутренним усилием, как будто боясь замарать свою руку, протянул ее. Эти странные люда, очевидно, не знали о том, что такое рукопожатие. Переводчик не пожал мою руку, как это обычно делается, а лишь поднес свою руку и приложил к моей ладони. Окружающие молча наблюдали эту церемонию.
— Здравствуйте, — сказал он, точно, как иностранец, выговаривая каждую букву. — Я историк. Меня зовут Эль. Мы хотим знать, кто вы, откуда вы, как и с какой целью вы прилетели сюда?
Гм… «Цель прилета». Вероятно, они не знают иного способа сообщения, кроме воздушного. Однако что я могу ответить ему?
— Откуда — я уже сказал вам. Ничего большего вам сообщить не могу, потому что и сам не знаю, как попал сюда. И мне очень хотелось бы поскорее вернуться в Москву.
— Вернуться в Москву? — Эль обернулся к толпе и, очевидно, перевел слушателям мой ответ. Послышались восклицания удивления и смех.
Я начал сердиться.
— Право, в этом нет ничего смешного, — сказал я Элю. — И я, со своей стороны, просил бы вас ответить мне, кто вы и где я нахожусь. Как называется этот город, в каком государстве он находится?
— Не сердитесь, прошу вас, — ответил Эль. — Я вам объясню потом, почему ваш ответ вызвал смех. Отвечу по порядку на ваши вопросы. Мы — граждане… — он несколько запнулся, — чтобы быть вам понятным, я скажу, что мы граждане Союза Советских Социалистических Республик.
— Эс-эс-эс-эр? — воскликнул я.
— Почти так, — улыбаясь, ответил Эль. — Город этот — если теперь вообще можно говорить о городах — называется Радиополис — Город радио.
— А Москва далеко?
— В трех минутах лета.
— Летим скорее туда, я хочу…
— Не так скоро. Вы еще посмотрите на вашу Москву. А пока нам нужно еще о многом переговорить с вами и многое выяснить. Надеюсь, что к утру все объяснится.
— Арест? — спросил я.
Эль в задумчивости поднял глаза вверх, с видом человека, желающего что-то припомнить, потом вынул из кармана маленькую книжку, перелистал ее («Словарь», — подумал я) и ответил с улыбкой:
— Нет, не арест. Но простая мера предосторожности. Исключительный случай. Я объясню вам. Я прилечу ровно в полночь, то есть в десять часов.
— Значит, раньше?
— Это и будет ровно в полночь. У нас десятичный счет времени. А вас пока проводит Эа. — И Эль что-то сказал Эа.
Эа, юноша, который первым заговорил со мной, подошел ко мне и, приветливо кивнув головой, жестами предложил мне идти за собой. Протестовать, возражать? Что мог я сделать, один против всех? Я пошел, едва поспевая за своим легконогим «конвоиром», как мысленно назвал я его, в боковую аллею. Встречные бросали на меня взгляды, в которых светилось удивление и любопытство. Очевидно, их поражал мой костюм. Скоро мы вышли на небольшую площадку среди дубовой рощи. В центре площадки стояло несколько маленьких авиеток неизвестной мне конструкции, с двумя пропеллерами: впереди и сверху, но без крыльев и без мотора.
Мой спутник указал на место для меня и уселся сам у управления. Я последовал за ним. Эа нажал кнопку. Верхний пропеллер почти бесшумно завертелся, и мы быстро начали отвесно подниматься. Полет наш продолжался не больше пяти минут, но, вероятно, мы достигли большой вышины, так как даже в своем суконном костюме я почувствовал холод.
Вдруг сбоку от нас показалась огромная круглая площадка, неподвижно висящая в воздухе. Мы поднялись еще выше и опустились на эту площадку. Посреди нее стояло круглое железное здание с куполообразной крышей.
Глава 2
ВОЗДУШНАЯ ТЮРЬМА
«Воздушная тюрьма, — подумал я. — Отсюда не убежишь. Странные эти люди: не знают слова «арест», а строят такие тюрьмы, которым позавидовали бы строители Бастилии!»
Мой молодой спутник ушел, оставив меня одного. Я подошел к краю площадки, обнесенной железной оградой, посмотрел вниз и невольно залюбовался.
Страница 3 из 202
Здесь, наверху, еще ярко светило солнце, а внизу уже легли синие тени. Вся видимая площадка до горизонта напоминала шахматную доску, с черными клетками лесов и более светлыми — полей. Какие-то реки или каналы прямой, голубовато-серебристой лентой прорезали эту шахматную доску в нескольких местах. Домов не было видно в синеве сумерек. Повернувшись вправо, я увидел нечто, заставившее меня вскрикнуть. В лучах заходящего солнца сверкали золотом главы кремлевских церквей, Иван Великий, соборы. Нет никакого сомнения, это Московский Кремль. И все же это был не тот Московский Кремль, который знал я… Нельзя было узнать и Москвы-реки. Ее, очевидно, выпрямили. Яузы совсем не было видно. Я напрягал зрение, пытаясь рассмотреть Москву с этой высоты. Но Эа легко коснулся моего плеча и жестом предложил следовать за ним. Я повиновался и, вздохнув, переступил порог моей тюрьмы.
Странная, необычная тюрьма! Огромный круглый зал был залит светом. Все стены уставлены шкафами с книгами. Перед полками стоят столы с неизвестными мне инструментами, похожими на сломанные фотографические аппараты и микроскопы. А всю середину комнаты занимал огромный телескоп. Или у них особая система содержания преступников, или… или у них совсем нет тюрем, и меня поместили в обсерваторию, как наиболее надежное, трудное для побега место. Так оно и оказалось.
Ко мне подошел пожилой, но бодрый и жизнерадостный человек, с несколько монгольским типом лица, такой же безволосый, как Эль. Он радушно поднял руку в знак приветствия, с любопытством изучая меня. Я постарался скопировать его приветственный жест. Рядом с ним стояла, по-видимому, девушка в голубой тунике. Она также поздоровалась со мной. Затем пожилой человек указал мне на дверь в соседнюю комнату, куда я и прошел в сопровождении Эа. Эта комната была тоже круглая, но поменьше. Здесь не было инструментов. Комната была обставлена простой, но удобной мебелью и служила, очевидно, гостиной или столовой. У стены стоял небольшой белый экран из какого-то металла, в квадратный метр величиной, и около него черный лакированный ящик. Эа предложил мне сесть. На этот раз я охотно выполнил его предложение. Я чувствовал себя несколько усталым. Этого мало. Мне хотелось есть. Но как мне объяснить это?
Я просительно посмотрел на Эа, поднес руку к открытому рту и сделал вид, что жую. Эа подошел ко мне и внимательно посмотрел в рот. Он не понял меня, очевидно, подумал, что у меня что-нибудь болит. Я отрицательно замотал головой и начал выразительно жевать и глотать. Удивительно непонятливый народ! Я изощрял все свои мимические способности. Эа с напряженным вниманием наблюдал за мною. Наконец он, по-видимому, понял меня и, кивнув головой, вышел из комнаты. Я вздохнул с облегчением. Но мне скоро пришлось разочароваться. Эа принес на золотом блюдечке облатку какого-то лекарства и маленькую рюмочку воды, чтобы запить это снадобье. Я сделал довольно энергичный жест рукой, выражавший мою досаду, и резко отстранил его тарелочку. Эа не обиделся, а скорее опечалился. Потом он вдруг поднес ко рту свою руку с прикрепленным к ладони телефоном и что-то сказал. Свет мгновенно погас.
«Рассердился», — подумал я.
Вдруг экран загорелся белым светом; на нем я увидел угол комнаты и сидящего в кресле Эля. Изображение было так живо, что мне показалось, будто я вижу историка сквозь открывшееся окно в соседней комнате. Эль поднялся, подошел к самому экрану и, с улыбкой глядя на меня, спросил:
— Что у вас случилось? Вы голодны? Почему вы отказались от таблетки? Ее нужно проглотить, и ваш голод будет утолен. Мы не жуем, только глотаем. Вот почему Эа и не поняла вашей мимики.
— Но я не привык к такой пище, — смущенно ответил я, удивляясь, почему Эль сказал про юношу: «Эа не поняла».
— Завтра мы приготовим вам что-нибудь получше, по вашему московскому вкусу, — опять улыбнулся Эль, — а сегодня уж поужинайте таблеткой. Я буду в десять, — напомнил он.
Экран погас, свет в комнате вспыхнул.
Я, улыбаясь, кивнул головой Эа, взял таблетку, проглотил и запил водой. Таблетка была ароматичной и оставила приятный привкус во рту. Не прошло и минуты, как я почувствовал сытость и жестом поблагодарил Эа. Он улыбнулся с довольной улыбкой. Он или она? Этот вопрос интересовал меня. Все эти новые «москвичи» так мало отличаются друг от друга и по сложению, и по костюму, что трудно различить пол. Как бы мне спросить Эа? Если они говорят на эсперанто, то… надо вспомнить. В эсперанто много латинских корней. Мужчина, муж по-латыни vir (вир). Попробуем.
— Ви виро? (Вы мужчина?)
Эа рассмеялась, отрицательно качнула головой и шаловливо выбежала из комнаты. Кто бы мог подумать! Совсем мальчишка!
Поужинав таблеткой, я вышел на площадку. Было прохладно. По темно-синему небу разливались шесть перекрещивающихся огромных светлых полос, которые скрывались за горизонтом. Точно легкая золотая куполообразная арка покрывала землю. Это было изумительно красивое зрелище. Только гигантские сверхмощные прожекторы могли создать эти огненные реки. Когда глаз несколько привык к свету, я увидел, что по золотым рекам плывут золотые корабли — длинные, сигарообразные воздушные суда, снующие, как челноки, с изумительной быстротой.
Страница 4 из 202
Налюбовавшись этим зрелищем, я обратил внимание на какой-то предмет, напоминавший большой шелковый мешок. Этот мешок был укреплен на довольно высоком шесте, и от него спускалась на площадку веревка. Несколько таких мешков висело и в других местах у края площадки. Из любопытства я дернул за веревку. Вдруг, прежде чем я успел выпустить ее из рук, меня потянуло вверх. Мешок поднялся, с шумом раскрылся в огромный парашют и метнулся за борт воздушной площадки. Я похолодел от ужаса. К счастью, я заметил рядом нечто вроде трапеции. Я уселся на нее и полетел в бездну.
Глава 3
САМАЯ КОРОТКАЯ НОЧЬ
Эго была самая короткая ночь в моей жизни — так быстро пролетела она, наполненная самыми необычайными впечатлениями.
Неожиданно сорвавшись на парашюте с площадки воздушной обсерватории, я скоро привык к своему положению летчика поневоле и с интересом смотрел вниз.
По мере того как я опускался, быстро теплело. Легкий ветер относил меня в сторону, по направлению к Кремлю. Недалеко от него я увидел рощу кипарисов, среди которой стоял прекрасный мраморный фонтан, освещенный взошедшей луной. Эти кипарисы, росшие на открытом воздухе, рядом с кремлевскими стенами, поразили меня. Но я тотчас забыл о них, привлеченный новым зрелищем. Парашют перенес меня через Кремлевскую стену, со стороны Боровицких ворот, и я опустился… на площади, покрытой снегом. Не веря своим глазам, я взял снег рукою. Это был настоящий холодный снег, но он не таял от окружавшего теплого воздуха, ни даже от моей горячей руки. Что за невероятные вещи творятся здесь?
Я посмотрел вокруг. Стояла необычайная тишина. Луна золотила купола церквей и зажигала синие искры бриллиантов на запорошенных снегом крышах древних теремов. В одном из них, в маленьком окошечке, со слюдой вместо стекол, светился желтоватый огонек. Но на улицах никого не было видно. У Красного крыльца стояли два бородатых стремянных в теплых кафтанах, отороченных мехом, и в меховых остроконечных шапках. Опираясь на бердыши, они дремали. Стараясь не разбудить их, чтобы вторично не подвергнуться аресту, я осторожно обошел их по скрипевшему снегу и побрел к центру Кремля, пытаясь разрешить загадку: в каком же веке я живу? Мои размышления были неожиданно прерваны Элем, который буквально свалился с неба — так быстро он опустился на своих крылышках.
— Вы наделали мне очень много хлопот, — сказал он, с укоризной глядя на меня. — Вы хотели бежать?
Я смутился и стал уверять, что все вышло случайно, из-за моего неосторожного любопытства.
Вслед за Элем спустилась на двухместной авиетке Эа.
— Ну хорошо, — поспешно ответил Эль. — Садитесь скорее, летим. По крайней мере, вы побывали в нашем музее.
— Так это был музей!
Я не успел прийти в себя, как уже вновь был водворен в небольшую круглую комнату моей воздушной тюрьмы.
Эль, Эа и я уселись в плетеные кресла у круглого стола. Эль хмурился и как будто ожидал чего-то. Послышался очень мелодичный музыкальный аккорд — словно искусные легкие пальцы пробежали по струнам арфы. Аккорд прозвучал и замер.
— Десять часов. Полночь. Это пробили радиочасы, — сказал Эль, обращаясь ко мне. Приложив руку ко рту, он задал кому-то вопрос на своем лаконичном языке. Потом кивнул головою — очевидно, на полученный ответ.
«Как же он слышит?» — подумал я, глядя на Эля.
Я заметил в его ухе, несколько ниже слухового отверстия, небольшой черный предмет, величиной с горошину. Это и был, вероятно, слуховой аппарат.
Необычное молчание и озабоченность моих спутников привели меня в нервное состояние. Я вынул коробку папирос и закурил. Эль покосился на дым и отвернулся. Эа сидела ближе ко мне. Вдруг она сильно закашляла, побледнела и откинулась на спинку кресла. Потом быстро встала и, шатаясь, вышла из комнаты.
— Перестаньте курить, — сказал Эль и, подойдя к стене, повернул какой-то рычажок. Воздух моментально освежился. Я погасил папироску и бережно уложил ее в коробку.
Дверь открылась. Вошла Ли, ассистент астронома Туна. Она подала Элю портрет и, что-то сказав, вышла. Эль кивнул головой и начал глядеть попеременно на принесенный портрет и на меня.
«Сличает, — подумал я. — Из уголовного розыска, наверно, прислали. Не хватало только, чтобы я оказался похожим на какого-нибудь преступника!»
Но слова Эля успокоили меня.
— Да ничего похожего, — сказал он, передавая мне карточку. — Только что получена по радио из Америки.
Меня поразила художественность выполнения. Лучший фотограф Москвы позавидовал бы такой работе. Но сам портрет заставил меня улыбнуться. На нем был изображен человек, костюм которого напоминал вязаную детскую «комбинацию» из шерсти. Сходство дополнял вязанный из такой же материи колпачок. Шея неизвестного была завернута шарфом до самого подбородка. Довольно большая голова без бороды и усов и даже бровей напоминала голову ребенка со старческим выражением лица. Только в несколько прищуренных глазах светился недетский ум и хищность зверька.
— Что все это значит? — спросил я у Эля, окончив осмотр портрета.
Страница 5 из 202
— Так выглядят американцы, — сказал Эль и взял портрет. — А дело вот в чем. Мы получили сведения, что к нам послан шпион. В этот самый момент появились вы…
— И вы решили?..
Эль пожал плечами:
— Вполне понятная предосторожность. Наступают тревожные времена. Вероятно, вновь придется создать Совет. Вам знакомо это слово?
— Разумеется. А у вас его нет?
— Уже много лет в нем не было надобности.
— А теперь?
— А теперь он вновь стал нужен. По-видимому, вы действительно человек из далекого прошлого. Со временем мы разъясним эту загадку. А пока я могу дать вам некоторые пояснения.
— Признаюсь, я многого не понимаю и очень хочу услышать ваши пояснения, но нельзя ли отложить их до завтра? Я смертельно устал, и… сон одолевает меня…
Я зевнул во весь рот. Эль с любопытством взглянул на меня.
— Неужели у вас всегда так страшно раскрывали рот, когда хотелось спать? Это называлось, кажется, зе… зе…
— Зевать.
— Да-да, зевать. Я читал об этом.
Эль вынул из кармана изящную коробочку из лилового металла, раскрыл ее и протянул мне.
— Проглотите одну из этих пилюль, и ваш сон и усталость исчезнут.
Заметив мое колебание, он поспешно сказал:
— Не бойтесь, это не наркотик, который искусственно стимулирует нервную деятельность, вроде ваших ужасных папирос. Это пилюли, нейтрализующие продукты усталости. Они безвредны и производят то же действие, что и нормальный сон.
Я проглотил пилюлю и вдруг почувствовал себя свежим, как после хорошего, крепкого сна.
— Ну вот видите. Зачем терять непроизводительно треть жизни на сон, если это время можно провести более продуктивно! Теперь вы расположены слушать меня?
— Горю нетерпением…
— Так слушайте же.
И, усевшись поудобнее в кресле, Эль начал свой рассказ.
Много лет тому назад революционные потрясения прокатились по всей Европе и Азии. Я не буду перечислять вам этапы этой ужасной, но вместе с тем и великой эпохи. Американские капиталисты послали свой флот на помощь европейским «братьям» по классу, но флот был разбит объединенными английскими, немецкими, французскими и русскими морскими силами. Тогда испуганные американцы поспешили убраться восвояси, предоставив события в Европе собственному течению, но не теряя жажды нажиться на гибели экономической мощи своих заатлантических соседей. Однако эти надежды не оправдались — революция победила. В самой Америке начались волнения рабочих. Американские рабочие просили помочь. И мы, конечно, не отказали им в этой помощи…
Эль печально опустил голову и замолчал. Я с нетерпением ожидал продолжения рассказа.
— Но эта помощь не принесла пользы. Американская техника в это время вполне овладела новым ужаснейшим орудием истребления — лучами смерти. Отправленный нами объединенный флот так и не увидел врага: он был истреблен в открытом море невидимым противником. Никто не вернулся из этой экспедиции, кроме одной подводной лодки, которая случайно избегла действия лучей, может быть, потому, что плыла слишком глубоко. Матросы этой лодки рассказывали ужасные подробности. Из своих окон, которыми снабжены наши подлодки, осветив прожекторами мрак глубин океана, моряки видели падающий дождь из обломков кораблей, целые тучи рыб без головы или с наполовину сожженным туловищем, случайно уцелевшие куски человеческих тел. Все обитатели моря, попавшие в смертоносную зону, испепелялись. Вода в океане кипела, и, вероятно, на поверхности она превращалась в пар. Даже на той глубине, на которой находилась подводная лодка, вода нагрелась так, что моряки едва не погибли. Действие дьявольских лучей, очевидно, не только тепловое. Они разрушают ткани живого организма ультракороткими электроколебаниями.
— Это имеет связь с радиоволнами?
— Увы, это все то же радио, но примененное для целей разрушения.
— И чем же все это кончилось?
— Это было только начало. Мы попытались применить воздушный флот. В то время и у нас техника уже была высоко развита. У нас имелись воздушные суда, действовавшие по принципу полета ракет. Эти суда могли подниматься выше слоя воздушной атмосферы, то есть больше двух тысяч метров. Мы надеялись напасть на врага врасплох «с неба». Но враг был хорошо подготовлен. Очевидно, по всем границам Америки от земли вверх были направлены те же невидимые, но смертоносные лучи. Едва наши воздушные суда, сделанные из особого металла, вошли в эту завесу, как были превращены даже не в пепел, а в пар…
А десять часов спустя страшное бедствие пронеслось по всем странам Европы и Азии. Через сороковой меридиан северной широты — по Испании, Италии, Балканам, Малой Азии, Туркестану, Китаю и острову Ниппон в Японии без единого звука пронесся смертоносный луч, испепеливший на своем пути в полосе ста километров шириной все здания, людей, животных, нивы, хлопковые поля, сады.
— Да вот, посмотрите, — сказал Эль.
Он подошел к распределительной доске и нажал несколько кнопок с цифрами, потом повернул рычаг. Свет погас, и экран ожил. Я ожидал увидеть кинофильм, но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания. Это были не «документальные картинки» это была сама жизнь. Иллюзия была полная.
Страница 6 из 202
Вот улица какого-то города…
— Испания, — тихо сказал Эль.
…Все дома вдоль улицы наискось были как будто срезаны каким-то невидимым ножом, открывшим внутренние комнаты. Там, где прошел ужасный луч, остались лишь груды развалин, кучи пепла и мусора. Кое-где валялись части человеческих тел. Все, попавшее в зону действия луча, испепелялось. Местами догорали пожары. Я слышал треск пламени, грохот падения стен. Уцелевшие обезумевшие люди бродили среди этих развалин, тщетно пытаясь разыскать своих родных. Они рыдали, кричали, посылали кому-то проклятия… Вот пробежала с растрепанными волосами и безумными глазами женщина.
— Аугусто, Аугусто! — кричала она. И вдруг, повернувшись прямо ко мне лицом, истерически захохотала…
Я слышал ее смех, страшные вопли людей. Зрелище было потрясающим. Невольно я отвернулся.
— Снято несколько часов спустя после катастрофы, — взволнованно проговорил Эль.
Он повернул рычаги, и на экране появилась новая картина.
— Все, что осталось от итальянского городка Маратео залива Поликастра, — сказал Эль.
Несколько пальм и груды развалин, двое смуглых, кудрявых детей и старуха в лохмотьях. У одного ребенка были отожжены ноги по колена. Он лежал без сознания. Мальчик постарше смотрел на него с молчаливым ужасом, а старуха, склонившись над ребенком, раскачивала седой взлохмаченной головой и выла протяжно, надрывно, как воют собаки… Рядом, с оскаленными зубами и большими остекленевшими глазами, лежала ослиная голова — одна голова… Листья пальм шумели, шуршали камни под набегающими волнами, как унылый аккомпанемент к однообразному, хватающему за душу, вою старухи… Это было слишком…
— Я не могу больше, — тихо сказал я, — довольно!
Эль вздохнул, повернул рычаг. Экран погас, и в комнате загорелся свет.
Подавленные только что увиденным, мы сидели молча.
— Я видел не раз эти картины, — сказал наконец Эль, — но и до сих пор я не могу их смотреть без глубокого волнения…
— Да, это ужасно, — ответил я.
— Когда наша молодежь видит эти картины, она зажигается такой ненавистью и такой жаждой борьбы, что ее трудно удержать от опрометчивых поступков и бесцельных жертв. Мы нечасто показываем эти картины.
— Скажите мне, это кино? — спросил я, когда волнение немного улеглось.
— Комбинация звучащего кино и передачи движущихся изображений и звуков по радио. У нас есть центральный киноархив, действующий автоматически. Я ставлю на этой доске номер, нужный мне кинофильм автоматически подается в киноаппарат, он начинает работать на экране, установленном в киноархиве. При помощи радио изображение и звуки передаются в любое место.
— Поразительно! И что же было дальше?
— Что могло быть после всего, что вы сами видели? Дальнейшее упорство с нашей стороны могло погубить всю Европу и Азию. Мы вынуждены были прекратить борьбу, пока не создадим равного оружия. И наши инженеры немало поработали над изобретением такого оружия. В этом отношении мы многим обязаны Ли. Это гениальный юноша.
— Ли? Ассистент астронома Туна? В голубой тунике? Разве он не девушка?
Эль улыбнулся.
— Нет. Это юноша, вернее, молодой человек. Мы не скоро старимся. Сколько, вы думаете, может быть мне лет?
— Тридцать пять, самое большое, сорок, — сказал я.
— Восемьдесят шесть, — улыбаясь, ответил Эль, — Ли — тридцать два, а Эа — двадцать пять.
Я был поражен.
— И что же изобрел Ли?
— Он изобрел средство заграждения от дьявольских лучей. Они больше не страшны нам. Он нашел секрет и производства самих дьявольских лучей. Мы сравнялись силами.
— И теперь можно начать борьбу?
— Не совсем. Их лучи не пробивают нашей невидимой брони, а наши — их. Мы стали взаимно неуязвимы друг для друга, но и только. И все же борьба продолжается. Не так давно каким-то чудом пробрался к нам из Америки еще один беглец — негр. Он работал на береговых заграждениях, на восточном берегу Северной Америки. Произошла порча аппарата, излучавшего заградительные лучи. Воспользовавшись этим, негр бросился в океан, долго плыл, пока его не подобрала какая-то рыбацкая лодка, и наконец достиг наших берегов. Он сказал, что, несмотря на все жестокости, на неслыханное подавление рабочих, в Америке идет подпольная революционная работа. Революционеры проникли даже в береговую охрану. Нам удалось завязать с ними сношения. Мы узнали, что Америка, опасаясь нашей помощи их революционерам, замышляет истребить нас. Убедившись, что их лучи безвредны для нас, американские капиталисты решили отправить к нам шпионов, перебросив их неизвестным нам способом через наши воздушные заграждения, узнать наши военные силы и средства, а затем переправить сюда тем же путем своих агентов с истребительными лучами, чтобы уничтожить на месте «очаг революции».
— Европа и Азия — хороший «очаг»!
— Да, уничтожить большую половину мира. Перед этим они не остановятся! Но мы тоже не сидим сложа руки. Ли близок к разрешению задачи — найти орудие, пробивающее все заградительные средства американцев.
— Но ведь Ли астроном?
— Астроном, инженер, художник, шахматист — все, что хотите. И во всех областях он — первоклассная величина. Дни он отдает своим инженерным занятиям, а ночами работает с Туном.
Страница 7 из 202
— И не устает?
— Ли — по крайней мере; наша молодежь не знает усталости. Ведь вам не хочется спать?
— Я чувствую себя прекрасно.
— Ну, вот видите. Так вот, мы получили сведения, что один из шпионов послан к нам. В это самое время появились вы. Теперь вы поймете нашу предосторожность в отношении вас?
— Разве я похож на американского шпиона? — полувозмущенно-полунедоумевающе спросил я.
Эль пожал плечами:
— Изобретательность врага беспредельна. Плохой тот шпион, при взгляде на которого каждый ребенок скажет: «Это шпион». Вы не обижайтесь. Я верю вам. Но все же некоторое время мы еще должны будем заняться вашей личностью. Положение слишком серьезно. Не беспокойтесь, вы будете пользоваться свободой.
— Оставаясь в то же время под надзором?
— Просто при вас будет чичероне, иначе вам некого будет забрасывать вопросами. Иногда я буду сопровождать вас, если вы ничего не имеете против. Кстати, сегодня я смогу побывать с вами в «стране воспоминаний».
— Охотно, — ответил я, уже не решаясь надоедать ему новыми вопросами: что это за «страна воспоминаний»?
— Вы должны изучить наш язык, вы видите, насколько я доверяю вам. Изучайте же скорее.
— С большим удовольствием, хотя, признаться, я не имею особых лингвистических способностей.
— У вас это не займет много времени. Вот, смотрите, — Эль опять включил экран. На нем начали появляться изображения предметов, и одновременно звучало их название, а над изображением появлялась надпись. На экране в продолжение минуты промелькнуло, по крайней мере, полсотни предметов-слов.
— А ну-ка повторите их.
К моему изумлению, я повторил их без всякого труда.
— Поверьте, что вы больше не забудете их. К утру вы прекрасно овладеете языком.
— Я не узнаю своей памяти! — воскликнул я.
у нас есть маленький секрет, который помогает памяти!. Вы не просто видите предметы и их словесное изображение и слышите произношение. Все эти зрительные и слуховые явления сопровождаются излучением особых радиоволн.
— Опять радио!
— Недаром же наш город называется Радиополис. Вы еще не раз услышите о радио. Так вот, эти радиоволны усиливают мозговое восприятие, глубоко запечатлевают в мозгу зрительные и слуховые впечатления — словом, ускоряют процесс запоминания. Только таким путем наше подрастающее поколение и имеет возможность вбирать в себя огромное количество современных знаний и быть глубоко просвещенным в самых различных областях.
— Но отвлеченные понятия?..
— Вы их увидите образно и усвоите их так же легко, как самые простые вещи.
Дверь открылась, и в комнату вошли Ли и Эа. Я с новым любопытством посмотрел на Ли. Инженер, астроном! Прямо невероятно. У нас в Москве так выглядят девушки из балетной студии.
На этот раз астроном выглядел озабоченным. Ли тихо шепнул Элю несколько слов.
Обратившись ко мне, Эль сказал:
— Важные новости: мы, кажется, напали на след нашего американца. Мы должны оставить вас. Займитесь пока изучением языка. Через два-три часа я зайду за вами.
И эти удивительные люди быстро удалились.
Глава 4
В СТРАНЕ ВОСПОМИНАНИЙ
Было раннее утро, когда я вышел на площадку обсерватории. Наше воздушное жилище сияло в лучах восходящего солнца, как болид, а внизу Радиополис еще тонул в синеватой предутренней мгле.
— Доброе утро! Как вы себя чувствуете? — услышал я около себя голос Эа. Она говорила на своем языке, но теперь я овладел им в совершенстве. Это не был эсперанто, как думал я вначале, хотя эсперанто был положен в основу нового международного языка, еще более простого и звучного.
— Благодарю вас, прекрасно, — ответил я девушке. — Эль обещал сопровождать меня сегодня.
— Вот он летит, — ответила она, Глядя в раскрывшуюся под нами бездну.
Я еще ничего не видел.
— Скажите, как держится в воздухе это воздушное сооружение? — спросил я.
— Пропеллеры, помещенные под площадкой, держат его, а гироскопы придают полную горизонтальную устойчивость. Вполне капитальное сооружение. На всякий случай мы все же держим здесь несколько парашютов.
— На одном из которых я и совершил свое невольное путешествие?
— И очень счастливо для первого раза, — улыбаясь, ответила Эа.
— Но ведь чтобы приводить в движение пропеллеры, нужны сильные моторы и для них целые склады горючего?..
— У нас энергия для всех двигателей передается по радио, — ответила Эа.
— Опять радио!
Внизу послышался легкий шум и голос Эля:
— Доброе утро! Надевайте скорее крылья, летим в страну воспоминаний!
Я надел принесенные мне Эа крылья. Эль осмотрел широкие ремни, крестообразно стянутые на моей груди, и сделал указания, как управлять этим необычно простым по конструкции летательным аппаратом.
— Попробуйте подняться и опуститься на площадке, — сказал он.
Не без волнения повернул я рычажок у моего бедра. Суставчатые крылышки, как у летучей мыши, затрепетали у меня за спиной, и я почувствовал, что почва уходит из-под ног. Инстинктивно я расставил руки и ноги, как бы готовясь упасть на четвереньки. Вид мой, вероятно, был очень смешон, я слышал заглушенный смех Эа.
Страница 8 из 202
— Держитесь прямей! — командовал Эль. — Правый рычаг. Поворот. Больше. Так. Отдача. Левый рычаг назад.
Я плавно опустился.
— Хорошо. Можем лететь.
Я и Эль подошли к краю площадки, вспрыгнули на ограду и… бросились вниз. Это было мое третье воздушное путешествие в Радиополисе, которое оставило во мне самое сильное впечатление. Мне приходилось когда-то летать на аэропланах. Но разве можно сравнить ту громоздкую, грохочущую машину моего времени с этими крыльями, которых почти не ощущаешь! Впервые я почувствовал себя летающим человеком, легким и свободным, как птица.
Несколько секунд полета — и мы оставили освещенное солнцем пространство, погрузившись в синие сумерки.
Эль летел рядом, несколько впереди, направляя свой полет к Кремлю.
Скоро под нами показался уже знакомый мне фонтан в кипарисовой роще.
Наши крылья так незначительно шумели, что мы могли свободно разговаривать.
— Эти кипарисы, — указал я на рощу, — выставлены на лето из оранжереи?
— Нет, они свободно растут здесь. Мы изменили климат. Чему же вы удивляетесь? Мы могли достигнуть этого разными способами, но для этого оказалось достаточно и одной лучистой энергии солнца. Вы знаете, что на пространстве в один квадратный километр эта энергия, использованная только на десять процентов, сможет произвести работу, равную семидесяти пяти тысячам миллионов лошадиных сил. Мы же получаем в одном Туркестане тысячи миллионов лошадиных сил этой энергии: вполне достаточное количество, чтобы не только «согреваться», но приводить в действие все наши машины.
Башни Кремля промелькнули под нами. Мы опустились на тихую снежную площадь и сложили крылья. Здесь было раннее зимнее утро.
— Мы реставрировали прошлое век за веком. Вся старая Москва — ваша Москва — превращена в музей, — сказал Эль. — Перелетая из квартала в квартал, вы будете как бы перелетать из века в век. Перед вами пройдет все характерное для данного времени, от архитектуры до мелочей быта.
Эль был прав: мы действительно перелетали из века век.
— Зайдем в один из комиссариатов. Не все же вам спрашивать у меня, я тоже хочу кое о чем спросить у вас, как у современника этой эпохи, пополнить свои исторические знания, — сказал он, улыбаясь. — Вы где служили?
Я ответил…
Мы вошли в знакомое здание. Меня невольно охватило волнение. Все осталось по-прежнему. Не чудо ли? Даже мой письменный стол и на нем папки дел — все, как я оставил их вчера, если только это было вчера.
— Не будете ли вы любезны объяснить мне, чем вы занимались, в чем заключалась ваша работа?
Я был польщен. Наконец-то я смогу дать объяснения этому человеку неограниченных знаний. Я охотно раскрыл свои папки и начал объяснять, в чем заключалась моя работа. Эль слушал внимательно. Иногда мне казалось, что он хочет поправить меня, но, очевидно, я ошибался: он только не совсем понимал меня и просил пояснений.
— Достаточно, — наконец сказал он. — Я окончательно убедился, что вы, как это ни странно, человек из прошлого. Никто лучше меня не знает прошлой истории. А вы проявили — в своей области, конечно, — такие знания, что всякая мысль о мистификации исключается.
Я не сразу понял его.
— Мысль о мистификации?.. — И вдруг, поняв, я невольно покраснел от досады. — Значит, все это было только испытание?
Эль дружески взял меня за руку.
— Уверяю вас, последнее, — ответил он. — А теперь, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое, я вижу, оставила моя хитрость поневоле, осмотрим бегло другие отделы нашего музея. Для нас они также только страна воспоминаний, а для вас — это страна нерожденного будущего.
И вдруг, без видимой связи, он сказал:
— Да, да. Я очень рад. Только машина? Интересно посмотреть. — Вслед за тем, обращаясь ко мне, разъяснил: — Ли сообщает, что он нашел разбитую летательную машину, зарытую в песке недалеко от Красного моря.
— Но ведь оно находится за тысячи верст!
— Для нас почти не существуют расстояния, — ответил Эль. Вынув из кармана прибор, напоминавший цейссовский бинокль, он покрутил окуляры, глядя на деления с цифрами, и посмотрел, потом передал его мне.
Я увидел песчаный берег моря. Из груды песка виднелись части какого-то сломанного аппарата. Рядом стоял Ли и смотрел в такой же бинокль по направлению ко мне. Очевидно, увидев меня, Ли улыбнулся и приветливо махнул рукой. Я ответил ему.
— Я уже не удивляюсь дальности расстояния ваших биноклей. Но как они могут видеть сквозь стены и только то, что нужно?
— Вы видите то, что нужно, при помощи точной наводки. А видеть сквозь преграду? Разве это уж так удивительно для вас, знакомых с лучами Рентгена?
— Но они не совсем то.
— Новое всегда не совсем то, что старое, тем оно и отличается от старого, — с улыбкой ответил Эль. — Летим!
И мы полетели осматривать новую для меня Москву.
— Поднимаемся выше. Вот этот участок — Москва второй половины двадцатого века. Наряду с многоэтажными небоскребами вы видите и те дома, которые стояли в ваше время. Здесь уже имеется целая сеть подземных железных дорог и начата постройка воздушной. Москва к этому времени давно вышла из старых границ и широко разлилась во все стороны. В начале двадцать первого века мы строили небоскребы, но уже отделенные друг от друга большими незастроенными участками. Смотрите.
Страница 9 из 202
Странный вид представляла эта новая Москва. На огромном пространстве возвышались симметрично расположенные, словно верстовые столбы, небоскребы в несколько десятков этажей, с плоскими крышами.
— Для посадки воздушных судов, — пояснил Эль.
— Нельзя сказать, чтобы этот город выглядел очень красивым, — невольно сказал я, глядя на унылую площадь, утыканную домами-столбами.
— Зато он более гигиеничен, чем ваши скученные старые города. Когда мы начали строить Москву небоскребов, у нас было много споров о том, строить ли эти особняки или приступить к постройкам городов-домов, где многомиллионное население могло бы буквально жить под одной крышей. Спор начали наши врачи-гигиенисты, которые предостерегали от увлечения урбанизмом, предрекая физическое вырождение населения в слишком искусственных условиях жизни этих городов-домов. Но мы еще не были настолько богаты, чтобы покончить с городами. Эти особняки-небоскребы были компромиссом.
— Покончить с городами?
— Да, и мы покончили с ними. Ведь в конце концов скученность населения вызывается не только недостатком земельной площади, как было в Нью-Йорке двадцатого века, но и относительной дешевизной «жилищной концентрации», а также несовершенствами способов общения.
Радиополис — только старое название, оставшееся за районом. У нас нет больше городов. Если вы пролетите от Москвы к Ленинграду, вы найдете сплошные сады, поля и раскиданные среди них белые домики, но городов ни там, ни в другом месте не найдете.
— Но ведь вы непроизводительно заняли огромную земельную площадь, которая могла бы пойти под посевы!
— Вы не представляете успехов нашей агрикультуры. На квадратном метре мы добываем продуктов питания больше, чем вы добывали на своей де… десятине. Кстати, откуда произошло это слово? Корень, по-видимому, «десять»?
— Не знаю, — смущенно ответил я.
Эль улыбнулся.
— Кроме того, мы изготовляем пищу химическим путем. У нас и сейчас парков и цветников больше, чем полей. Да, многое изменилось за эти годы. Мы не имеем городов, мы не имеем правительства, мы не имеем канцелярий. Необходимая в свое время категория «совработников» давно вымерла, как вымерли лошади. Несколько лошадей, между прочим, вы еще можете увидеть в нашем зоопарке, а совработники остались только в виде музейных манекенов. Они, впрочем, очень похожи на оригинал.
Для меня это была поистине самая большая сенсация за все пребывание в Радиополисе. Нет канцелярий, нет совработников! Это уж слишком. Не шутит ли Эль? Как же можно обойтись без совработников?
— Но не сами же собой пишутся бумаги? — с насмешкой, не лишенной горечи, сказал я.
— Друг мой, у нас совсем не «пишутся» бумаги. Я вижу, вы не можете освоиться сразу со всеми этими переменами.
Мы плавно опустились на зеленую лужайку. Среди этой лужайки, на песчаном круге, стоял сигарообразный серый предмет, напоминающий цеппелин, но значительно меньших размеров.
Около цеппелина стояла Эа. Она еще издали махнула рукой Элю и крикнула:
— Скорее, надо спешить!
Я и Эль, не снимая крыльев, вошли в цеппелин. Эа последовала за нами и плотно захлопнула толстую дверь. Вспыхнул яркий свет, осветив мягкие кресла, стол, экран в углу.
— Это наша «Пушка», самый скорострельный летательный аппарат.
Эа прошла вперед, за лакированную перегородку. Оттуда послышалось гуденье, и я почувствовал, как поднялась передняя часть нашего воздушного судна.
— Летим, — сказал Эль.
— Почему здесь нет окон?
— Они не нужны: скорость и высота полета так велики, что вы все равно ничего не увидите.
Куда еще лечу я? Что ждет меня впереди?..
Глава 5
НА БЕРЕГУ КРАСНОГО МОРЯ
Мы мчались на нашем воздушном снаряде, который был одновременно и пушкой, и ядром. За перегородкой что-то тихо жужжало.
— Скажите, Эль, почему вы, Эа и Ли занимаетесь розысками? Наводили «следствие» обо мне, теперь гоняетесь по свету за этим американским шпионом. Или вы совмещаете…
— Должность ученого с почетным званием сыщика? — спросил Эль. И, вздохнув, продолжал: — Я вижу, что вам трудно привыкнуть к нашему общественному устройству. Я же говорил вам, что у нас нет милиции в обычном для вас смысле слова. Но если хотите, у нас каждый гражданин — милиционер или следователь, если этого потребуют обстоятельства. Каждый наш гражданин, без инструкций и кодексов, знает, как охранять интересы общества. И если случай именно его привел столкнуться с фактом, угрожающим нашему порядку и спокойствию, этот гражданин и доводит дело до конца.
— Но у него есть и другие обязанности?
— Что же из этого? У следователя тоже не одно дело бывает на руках. Обязательный общественный труд занимает у нас около трех часов. Есть время заняться — хотя бы и поисками американского шпиона.
— Вы сказали, что обязательный труд у вас занимает около трех часов. Почему вы не указали точной нормы?
— По кодексу о труде? — с улыбкой спросил Эль. — У нас нет точной нормы, нет и самого кодекса. Если дело этого требует — работаем! И больше трех часов. Но это бывает только в исключительных случаях: какие-нибудь случайные аварии, стихийные бедствия. Обычный же наш труд «у станка» не превышает трех часов.
Страница 10 из 202
— А остальное время?
— Каждый занимается тем, чем он желает. Главное и почти исключительное наше занятие — мы учимся, учимся и учимся. Непрерывно пополняем свои знания, изобретаем.
— Ну а если Кто не хочет работать даже три часа в сутки? Какие принудительные меры вы принимаете против лентяев?
Эль посмотрел на меня с крайним изумлением.
— Простите, но на этот раз я отказываюсь понимать вас, — сказал он. — Разве нужно заставлять рыбу плавать, а птицу летать? Ведь это их жизненная функция. Такой же жизненной функцией, непреодолимой потребностью является для нас труд.
— Но труд может быть неприятен, например тяжелый физический труд.
— Физический труд выполняют наши рабы.
Я даже привскочил на кресле.
— Рабы? У вас есть рабство?
— Ну да, что же вас так удивляет? Порабощенные силы природы, машины — вот наши рабы. А все мы, свободные граждане, работаем не только из сознания общественной пользы — это азбука, о которой мы уже забыли, — но и потому, что труд давно сделался для нас второй натурой.
— Что это? Свет погас?!
— Не беспокойтесь, я хочу посмотреть на карту, — сказал Эль.
Перед ним вспыхнул бедным светом квадрат, на котором обрисовались очертания какого-то моря.
— Эта карта движется?
— Да, она движется, потому что мы летим. Наша карта — сама земля. Вот очертания… как это вы называли?.. Азовского моря, вот Черное. Мы пролетаем его.
— Уже! Так скоро…
— Турция. Скоро мы увидим Красное море.
— Но как же вы можете обходиться совсем без карты?
— Эа направляет наш воздушный корабль по радиокомпасу. Ли посылает радиоволну, а мы летим в этом направлении, как бабочки на огонек. Ошибки быть не может. Впрочем, мы можем, если нужно, справиться по карте и магнитному компасу…
И, нагнувшись над картой, Эль сказал:
— Двадцатый градус северной широты и сороковой — восточной долготы. Мы в окрестностях Мекки. Скоро будем на месте.
Еще несколько минут полета, и мы плавно опустились.
Эа открыла дверь нашего снаряда, и мы вышли.
Ли приветствовал нас.
— Вот, полюбуйтесь, — сказал он, указывая на обломки.
На самом берегу моря в буром песке лежали эти обломки воздушного корабля, обугленные и настолько искалеченные, что нельзя было определить его конструкцию. Нос корабля, вероятно, не меньше чем на три метра зарылся в песок, образовав в нем широкую воронку.
— Сами посудите: можно ли было спастись при такой катастрофе? Американский шпион погиб, на этот раз мы можем быть спокойны и не продолжать наших поисков, — сказал Ли.
— Да, конечно, — ответил Эль и, взобравшись на воронку, начал обходить ее, внимательно осматривая. Потом он вдруг сел на песок, вздохнул и поправил на голове белый шлем.
— Ли, вы делали себе глазную операцию?
Ли почему-то смутился.
Эль укоризненно покачал головой:
— Хорошие глаза, Ли, нужны не только вам лично. Наш Союз трудящихся должен иметь зоркие глаза. Почему вы не сделали операции?
Обратившись ко мне, Эль продолжал:
— Мы, люди будущего, стоим неизмеримо выше наших предков в умственном отношении. Но физическая природа наша, увы, кое-что потеряла в новых условиях культуры. Мы все более теряем волосы. Эа, сними свой головной убор…
Эа, улыбаясь, сняла колпачок и без смущения показала свою голову, на которой не было ни единого волоса.
— Вот видите, — продолжал Эль. — Представление о красоте изменилось. Мы находим прекрасной безволосую голову женщины и пришли бы в ужас от волосатого чудовища, похожего своей гривой на животное. Вы уж не обижайтесь, — прищурился он, глядя на меня. — Вам тоже лучше снять волосы, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Мы займемся потом вашим туалетом. Так вот, волосы… Потом зубы. Вы уже знаете, что мы не едим твердой пищи. Нам не нужны зубы. Естественно, что они без работы становятся все более слабыми. Через несколько поколений люди станут совершенно беззубыми и нижняя челюсть превратится в маленький придаток.
— И это тоже будет красиво?
— Для своего времени, конечно.
— Представляю, — сказал я, улыбаясь, — что какой-нибудь Пракситель, гениальный скульптор будущего, высечет из мрамора статую, воплощающую идеал женской красоты…
— Она будет иметь огромную голову без волос, маленький подбородок, рот без зубов, почти мужское телосложение, очень тонкие ноги и руки, пальцы без ногтей…
— Какое безобразие! — невольно воскликнул я.
— Если бы горилла мог говорить, то при взгляде на статую Венеры Медицейской он, вероятно, также воскликнул бы: «Какое безобразие!» и перевел бы влюбленный и восхищенный взгляд на свою четверорукую, мордастую, косматую спутницу жизни, — ответил Эль. — Все условно в этом мире, мой друг. Изменяются звезды на небе, изменяются земли, изменяется человек, изменяются его понятия о прекрасном. Мы теряем то, что нам перестает быть нужным. Мы хуже слышим, чем вы, а вы — гораздо хуже, чем наши предки каменного века, и это понятно: нас уже не подстерегает хищник за каждым кустом.
— К сожалению, в мире остались еще двуногие хищники, — задумчиво сказала Эа, — они страшнее четвероногих. И, быть может, вот это… — Эа показала на обломки машины.
Страница 11 из 202
— Да, вот это, — перебил ее Эль. — Я не случайно спросил у Ли, сделал ли он глазную операцию. Мы все близоруки. Дальнозоркость не нужна была человеку города. Его взгляд вечно упирался в стены. Мы живем свободнее. Наши горизонты шире. Мы стали существами летучими. Зоркое зрение нам опять сделалось нужным. А в природе так: если орган нужен, если он начинает усиленно работать, он развивается усиленно. И, я думаю, наши потомки, которые, быть может, в воздухе будут жить больше, чем на земле, вновь обретут зоркость орлов. Но мы унаследовали от вас, людей с ограниченным кругозором города, близорукость. И боремся с ней. Ваши очки не удовлетворяют нас. С ними много хлопот, они могут разбиться. И мы просто оперируем глаза, вправляя новый хрусталик. Вот Ли почему-то не хочет делать операцию, хотя она безболезненна и занимает всего несколько минут.
— Завтра же сделаю, хотя бы только для того, чтобы доставить вам удовольствие.
— Благодарю вас, Ли, — ответил Эль. — Сделайте и для того и для другого. Подойди сюда, Эа, что ты видишь?
Девушка взошла на насыпь вокруг упавшего снаряда и посмотрела вокруг. Она задумалась, очевидно что-то ища, что привлекло внимание Эля.
— Я вижу, что от центра воронки к краю и дальше идут углубления, которые… гм… пожалуй, можно принять за следы.
— Следы? — спросил Ли. — Неужели?
— Ходил ли здесь кто-нибудь? — спросил Эль.
— Нет, место совершенно пустынное. На насыпь никто не поднимался.
— А вы?
— Я всходил только вот с этой стороны.
Эль прошел по песку.
— Вот видите, — сказал он, — песок очень зыбкий. Он осыпается и не дает отчетливых следов. Если же помешать песок вот так концом ноги, то получаются совершенно такие же впадины.
— Что же вы предполагаете? — спросил смущенно Ли.
— Я предполагаю, мой милый, но близорукий друг, — ответил Эль, — что наш американский шпион здравствует.
— Но не мог же он уцелеть в этой катастрофе?! Или его кости прочнее дюралюминия, а тело и в огне не горит? — уже несколько обидчиво сказал Ли.
— А кто вам сказал, что здесь произошла катастрофа? — возразил Эль. — Все могло произойти очень просто. Мистер шпион благополучно опустился на своем аппарате, вылез, потом взорвал его.
— Но как же он тогда вернется восвояси?
— Он или они могли прилететь на двух воздушных судах и пожертвовать одним, чтобы замести следы.
— А другой корабль?
— Другой может быть в другом месте. Однако продолжим наш осмотр.
Мы пошли по следам, внимательно разглядывая их. Следы шли в сторону по песчаной равнине и в нескольких метрах пропадали. На этом месте в песке было небольшое углубление.
— Провалился сквозь землю? — улыбаясь, спросил я.
— Наоборот, поднялся от земли на крыльях. Положение осложняется! Местные жители лучше нас знают окрестности. Надо предупредить их, — сказал Эль.
— У меня в Мекке есть приятель шахматист, вызвать его? — предложил Ли.
— Отлично, — ответил Эль.
Сложенные крылья были у нас за спиной. Мы повернули рычаги у пояса, крылья затрепетали, и земля начала уходить из-под наших ног.
— Здесь когда-то была бесплодная долина, — указывал Эль вниз на расстилавшиеся сплошные сады, перерезанные прямыми серебряными линиями каналов. Среди садов виднелись белые крыши домов, стоявших далеко друг от друга. — Если вы ожидаете увидеть арабский город, с его базарами, лавками, кофейнями, верблюдами и грязью, вы будете разочарованы. Города давно нет. Я уже говорил вам, что у нас нет городов.
— А вот летит и Вади, мой друг, я вызвал его, — сказал Ли, указывая на приближающегося человека с крыльями.
Скоро он был с нами. Мы с любопытством осмотрели ДРУГ друга. И, конечно, Вади был больше удивлен моей наружностью, чем я его. Он почти ничем не отличался от моих спутников, только одежда его была из белой ткани да лицо несколько более смуглое. Я же, в своем тяжелом костюме от «Москвошвея», с очками на носу и крыльями за спиной, вероятно, имел очень комичный вид. Мне было необычайно жарко, воротник рубашки измялся, волосы растрепались.
— Человек из прошлого, рекомендую, — сказал Эль.
— Вы знаете о прибытии американских шпионов?
— Ли говорил мне.
— Они опустились недалеко отсюда и, по-видимому, улетели. Их надо разыскать во что бы то ни стало.
Вади кивнул головой.
— Сообщите по радио по всей Аравии. Ищите везде. Мобилизуйте молодежь — у ребят острый глаз. Обыщите каждую складку гор, каждый куст.
Вади еще раз кивнул головой, глядя в небо. Вдруг он схватил Эля за руку.
— Смотрите, Эль, этот воздушный корабль мне не нравится.
Все устремили взоры на небо.
— Да, это не наша конструкция. Дайте сигнал тревоги, — сказал Эль.
Неизвестный воздушный корабль, вычертив в небе полукруг, скрылся за горизонтом. Вади что-то сказал в кулак, и через минуту поднявшиеся, как испуганная стая птиц, от земли аэропланы полетели вслед за улетевшим воздушным кораблем.
— Скорее, к нашей «Пушке»! — крикнул Эль.
Обливаясь потом в жгучих лучах аравийского солнца, я полетел за моими спутниками к берегу моря.
Страница 12 из 202
Глава 6
БЕЛЫЙ ДОМИК
В тот вечер американской воздушной лодке удалось ускользнуть от преследования, пользуясь быстро наступившей темнотой.
— Ну что ж, приходится отложить поиски. Наши товарищи-арабы будут следить за неприятелем. А мы летим на север, в Радиополис. — И, посмотрев на часы, Эль продолжал: — Я должен читать лекцию по радио. Однако вас надо устроить на постоянное жительство, — обратился он ко мне.
— Летим ко мне, — предложил Ли. — Я живу 56-30-28 на 45-6-2.
— Это что же, такое длинное название улицы?
— Совсем нет, так мы называем кратко градусы, минуты и секунды географической долготы и широты. Ведь у нас нет городов, поэтому нам приходится давать такие адреса.
— Где же это будет?
— Примерно в тех местах, где был ваш Нижний Новгород, на Волге. Хорошее место, — сказал Эль.
Мы полетели на наших крыльях к общественным ангарам и взяли там небольшую воздушную лодку, на которой и поднялись в воздушную высь.
Темное южное ночное небо было исполосовано светящимися дорогами, отмечавшими путь воздушных сверхмагистралей.
Огромные суда беспрерывно скользили по воздушным волнам этих светящихся рек.
— Куда движутся эти воздушные великаны и где конечные пункты их маршрутов?
— Они движутся по кольцевым линиям, как небесные тела, и нигде не останавливаются. Каждый из этих воздушных дредноутов имеет свою линию. Нам надо вот на ту, — указал Ли на вторую из пересекающихся линий.
— Чем больше кольцо полета, тем выше его воздушная линия. Видите, как это удобно — в воздухе целая беседка из перекрещивающихся воздушных путей!
Мы ловко причалили к несколько замедлившему движение кораблю. Вместо обычной (две тысячи километров в час) его скорость снизилась до пятисот в час, пока мы догоняли его.
Нашу лодку вместе с нами ввели внутрь сигарообразного корабля. Будто акула воздушного океана проглотила малую рыбешку.
По прибытии на место нашу лодку сбросили вниз. На этой лодке мы добрались до аэродрома, оставили ее там, а сами на «собственных» крыльях за спиною полетели к дому Ли.
Эль и Эа распрощались с нами и полетели в другую сторону.
— Вам пришлось лететь с пересадками. Это неудобство приходится терпеть только на больших расстояниях. В Радиополис же я летаю на своем аэробиле.
— Столкновений не бывает?
— Исключена всякая возможность. При встрече наши воздушные суда автоматически отклоняются в сторону под воздействием радиоволны.
— Вот мы и дома, — сказал Ли, опускаясь на площадку у белого домика со сплошным окном-стеною на юг.
Как только Ли ступил на площадку, над нею загорелась матовая лампочка. В доме также появился свет.
— Вас ждут?
— Нет, свет зажигается автоматически, как только я опускаюсь на землю. Нам нужно умыться и переодеться с дороги. Я вас проведу сначала в ванную комнату.
Обойдя дом, Ли открыл дверь.
— Прошу вас.
Я вошел в очень маленькую комнату-коробку, в которой было не больше четырех квадратных метров. Голые стены, никакой обстановки, только небольшой шкаф в углу.
«Нельзя сказать, чтоб эта передняя была уютна», — подумал я.
Ли очень плотно закрыл за собой дверь, подошел к шкафу и вынул оттуда две противогазовые маски. Подавая одну из них мне, он сказал:
— Во избежание появления эпидемий, — хотя у нас о них не слышно, — каждый из нас, вернувшись из далекого путешествия, считает своим долгом подвергнуться дезинфекции. Увы, наш организм не приспособлен к борьбе с болезнями в такой мере, как это было у наших предков, и поэтому мы все внимание сосредоточиваем на предупреждении болезней. Насморк укладывает нас в постель. Что же делать? Надо беречься.
Он надел маску на лицо, приглашая меня последовать его примеру. Потом повернул маленький кран, вделанный в тот же шкаф, где хранились маски, и комната вдруг наполнилась белым, как молоко, газом. Через три минуты так же быстро воздух очистился. Ли зажег какую-то металлическую спичку. Она вспыхнула голубым огнем. Он кивнул головой и снял маску.
— Осталось газа ровно столько, чтобы продезинфицировать наши дыхательные пути. Теперь идем в ванную.
Он открыл дверь, и я был поражен. Белая ванная комната, вся залитая каким-то особенным золотистым светом, была слишком огромной для частной квартиры. Посредине этой комнаты находился такой большой мраморный бассейн, что в нем можно было свободно плавать. По обеим сторонам бассейна шел двойной ряд белых колонн, а среди них стояли цветущие растения. В одной стороне комнаты находилась черная эбонитовая площадка с креслом, и над ним что-то вроде зонтика без материи. Возле кресла стоял шкаф.
— Садитесь, — сказал Ли и, взглянув на меня, продолжал: — Да, вам обязательно надо побриться и расстаться с вашей шевелюрой. Гм, у нас нет парикмахеров — ведь у нас волосы просто не растут, нет ножниц и бритв. Положим, бритву можно было бы достать из музея. Но ведь это целая операция. Можно порезаться. Кровь, заражение крови, бр-р… Лучше я вам вызову продукт для уничтожения волос.
«Вызову продукт для уничтожения волос», что за странное выражение», — подумал я.
Страница 13 из 202
Ли подошел к распределительной доске, скрытой цветами, и, что-то сказав, нажал несколько кнопок. Не прошло и минуты, как в стене открылась не замеченная мною раньше дверца. Там стояло нечто вроде пульверизатора.
— Откуда это? — спросил я.
— Прислали со склада по автоматической трубе.
Взяв в руки пульверизатор и обернув меня простыней, он спросил:
— Позвольте?
— Пожалуйста, — покорно ответил я и зажмурился, ожидая, что меня начнут спрыскивать. Но Ли только овеял меня какою-то пряно пахнущей струей воздуха. И этого оказалось достаточно, чтобы мои волосы упали с головы как подрезанные, а лицо приобрело гладко выбритый вид.
Ли остался доволен своей работой.
— Отлично. С волосами вы разделались на всю жизнь и, право же, так выглядите гораздо лучше.
Посмотрев на лежащие вокруг меня на полу волосы, Ли вздрогнул всем телом и даже побледнел.
— Волосы вообще ужасны, но мертвые волосы еще ужасней. Простите меня, но я не могу заставить себя убрать их. Может быть, вызвать щипцы, щетки?
— Только щетку.
— Здесь пол моется автоматически, — как бы оправдывался Ли. — Но волосы, они… они могут засорить трубы. Их лучше сжечь. Знаете что, мы сожжем и ваш отвратительный костюм.
— Что? Сжечь костюм? Нет, благодарю вас!
— Но зачем он вам? Я вам вызову прекрасный костюм нашего покроя.
Рядом со мной оказалась еще одна дверь. Ли открыл ее и сказал:
— В этой небольшой комнате находится мусоросжигательная печь. Я вас очень прошу бросить в печь волосы, костюм и…
— Знаете что, ведь мы его дезинфицировали, убили всех микробов двадцатого века, оставим же его как музейный предмет, — схитрил я, желая спасти свой костюм от огня этого домашнего крематория.
— Ну что же, я согласен. Дайте я сниму с вас мерку. Ваш костюм будет цел, но вы все-таки наденете другой. Вот так. Вы значительно выше меня. Какой цвет вы предпочитаете?
«Хорош бы я был в голубеньком, черт возьми», — подумал я.
— Черный, серый, в крайнем случае оливковый.
— Хорошо. Я вызову костюм. А пока раздевайтесь и поплавайте в бассейне. Белье бросьте в этот люк в полу.
Ли вышел.
Я разделся и начал спускаться по белым ступенькам к воде. Но едва пальцы моей ноги коснулись воды, я вскрикнул от неожиданности, почувствовав уколы тысячи иголок.
— Простите, — услышал я голос Ли около себя, хотя его не было в комнате, — я забыл предупредить вас — вода электризована. Мы не можем обойтись без этого, электричество — это массаж для наших нервов. Я сейчас уменьшу ток.
Ли вошел, повернул рычаг, разделся и бросился в воду.
Поплавав и поныряв, мы вышли. Купанье в электрической воде чудодейственно освежило меня.
— Теперь еще одна электризация, — сказал Ли. — Сядьте на этот стул.
Я покорно уселся на стул, стоявший на черной эбонитовой площадке. И вдруг с концов прутьев «зонта» заструились потоки бледно-лилового света.
— Электрический душ. Хорошо?
— Да… да… о-очень хорошо, — сказал я, чувствуя себя как преступник, приговоренный к смерти на электрическом стуле. Однако все обошлось благополучно.
— Теперь вот сюда, — продолжал Ли распоряжаться мною, — пройдите к этому шкафу. Это, так сказать, автоматический доктор-контролер. Дайте вашу руку. Так. Это сюда.
Ли приложил к моему пульсу и сердцу пластинки, прикрепленные к шнурам, и погасил свет. На экране появилась светящаяся кривая линия, она отмечала удары моего сердца.
— Да, сердце у вас немного не в порядке, — сказал Ли. — Посмотрим желудок, легкие.
На экране появилось изображение моих внутренних органов.
— Легкие в порядке. Но желудок сильно сокращается. Очевидно, на одном химическом питании пилюлями вам трудно существовать, — организм еще не привык. Я закажу вам что-нибудь вроде каши и мусса. У нас также не все еще перешли на пилюли. Есть любители более «существенной» пищи, хотя все эти блюда очень легкие и полужидкие.
Ли зажег огонь.
Я вздохнул, вспомнив о хорошем куске мяса. Но об этом не приходилось и мечтать. Не убьют же они ради меня последнюю корову зоологического сада?
— Ну что ж, у вас все относительно в порядке. А я приму электромассаж.
Ли, улегшись на длинной скамье, нажал кнопку, и вдруг из-под скамьи вылезли какие-то руки-стержни, оканчивающиеся шарами, ручками, лопаточками. Все эти «руки» накинулись на тело Ли и стали мять его, тереть, пошлепывать, барабанить, гладить.
Со стороны казалось, что Ли попал в лапы какого-то страшного паукообразного насекомого. Хорошо, что Ли избавил меня хоть от этого удовольствия. Я бы, наверное, заорал от страха, переломал суставы этих металлических лап и свалился со скамьи.
Но Ли чувствовал себя превосходно, переворачивался с боку на бок и повторял:
— Хорошо, отлично!
Наконец эта экзекуция кончилась. Ли быстро поднялся и оделся в чистую голубую тунику.
— А вот вам, — сказал он, подавая мне такую же тунику из серебристой ткани.
Я оделся. И когда посмотрел в большое зеркало, вделанное в стену, не узнал себя. У меня исчезли не только волосы на голове, но и брови. Костюм придавал мне самый странный вид. «Показаться бы на Кузнецком в таком виде», — подумал я.
Страница 14 из 202
— Теперь пять минут отдыха. Ложитесь на это плетеное кресло.
Мы легли. Свет опять погас. Вдруг стена против нас будто упала, открывая вид на берег моря. Луна зажигала изломы волн. Пальмы тихо качались. Я любовался зрелищем.
— Я люблю этот уголок Средиземного моря, — сказал Ли. — И часто вызываю его. Передача по радио, — добавил он. — Отдохнем, и я познакомлю вас с моей женой.
— Вы женаты?
— Да, идем.
Экран погас. Свет загорелся снова. Мы вышли из ванной.
Открыв смежную дверь, Ли сказал:
— Ин, вот человек из прошлого, с которым ты хотела познакомиться.
Я вошел в комнату, которую принял за переднюю, и увидел жену Ли. Она стояла у противоположной стены. Радушно улыбнувшись мне, она сделала приветственный жест рукой.
Я направился к молодой красивой женщине, по привычке протягивая руку. Но она не поднимала своей руки, и я вспомнил, что у этих новых людей рукопожатия не приняты. Я сделал еще шаг и ударился головой о невидимую преграду. Женщина рассмеялась, но тотчас сдержала свой смех и обратилась к мужу:
— Ли, ты разве не предупредил нашего гостя?
— Я полагал, что он уже привык к нашим экранам, — сказал Ли.
Опять экран! Я был уверен, что вижу живую женщину, а не ее изображение.
— Я пока оставлю вас, — сказала Ин, — через десять минут мы будем ужинать.
Экран погас. Когда комната осветилась обычным светом, я оглядел ее и еще раз поразился. Комната была втрое меньше ванной и совершенно лишена мебели. Голые стены без единого выступа, украшения. Неужели это единственная жилая комната?
Ли улыбнулся, заметив мое удивление.
— Ваше жилище очень скромно, — сказал я.
— Зато удобно и гигиенично.
Ли нажал ногой на одну шашку паркетного пола, и вдруг из пола поднялся круглый стол на круглой колонне и два стула.
— Садитесь, — сказал Ли.
Мы уселись.
— Спрашивайте, — с улыбкой предложил Ли.
Действительно, мне приходилось расспрашивать без конца.
— Эль говорил мне, — начал я, — что у вас нет правительства, нет служащих, нет чиновников. Но как же вы ведете свое хозяйство? Вот вы вызвали мне костюм. Значит, должен же кто-то вести учет.
— Учет у нас поставлен образцово. Все это теперь делается очень просто, механически. Я вызываю нужную вещь. Механически она подается из склада и присылается сюда по пневматической трубе. Одновременно счетчик отмечает отпуск этой вещи. Тот же автоматический счетчик подводит итоги. И к концу года мы знаем, какая у нас потребность в Tom’ или ином предмете, какой годовой прирост, сколько надо заготовить для будущего. У нас нет меняющихся мод, и некоторые запасы переходят из года в год. Так во всех предметах потребления, вплоть до летательных машин.
— Но должен же быть какой-нибудь контроль? Разве у вас совсем не бывает злоупотреблений?
Ли в недоумении поднял брови.
— Какие могут быть злоупотребления? Я вызову себе лишнюю воздушную лодку? Зачем она мне? Разве я могу полететь сразу на двух? Продать ее я также никому не могу, во-первых, потому, что у нас нет денег, а во-вторых, потому, что каждый сам может взять, что ему нужно. По этой же причине нет никакого смысла красть или присваивать. У нас совсем нет преступлений этого рода. И не то чтобы мы стали нравственней, а просто преступления потеряли всякую цель. Мы имеем все, что нам надо. Вот вы сказали, что жилище очень скромно. Но что необходимо для здоровой жизни? Свет. Вы видите прекрасное освещение для ночи.
— Электричество?
— Нет, бактерии.
— Бактерии?!
— Да, светящиеся бактерии. И это окно во всю стену для солнца. У нас идеальная вентиляция и отопление, в котором, впрочем, нет особой нужды, так как мы отеплили весь климат наших широт. Что же еще?
— Но культурные потребности: музыка, книги, картины?
— Вы еще познакомитесь с нашим искусством, нашими культурными потребностями.
— Еще один вопрос: где находится ваша жена?
— На Южном Алтае. Врачи прописали ей горный воздух.
— Давно?
— Два года. Но ведь для нас не существуют расстояния. Мы часто навещаем друг друга, видимся и говорим так же часто, как если бы мы жили в одной комнате. Есть супруги, и очень любящие, которые постоянно живут на расстоянии тысячи километров и находят это удобным. Вообще вам надо понять одну вещь: никогда еще — по крайней мере у нас в Европе, Азии и Африке — человечество не жило такой дружной, сплоченной семьей, несмотря на то что отдельные члены этой многомиллионной семьи физически в большей степени разбросаны, чем раньше. Мы находимся в постоянном общении. У меня есть друзья везде — от полюса до полюса, и я веду с ними непрерывные беседы. У нас часто бывают собрания, «съезды», где мы обсуждаем наши общественные дела. Но все это мы делаем, если хотим, не выходя из комнаты.
Свет погас, экран засветился.
— Ну, вот и я, — сказала Ин.
Мне казалось, что она подошла к нашему столу и уселась в кресло рядом с мужем.
— Дети будут сегодня? — спросил Ли.
— Ко сказал мне, что он сторожит в Аравии, во что бы то ни стало хочет первым разыскать шпиона, а Цаль…
— Вот и я!.. — и к столу подошел еще один «призрак» — юноша, очень похожий на Ли.
Страница 15 из 202
«У него такие большие дети!» — подумал я.
— Сегодня мы будем пировать, — сказал Ли, познакомив меня с сыном. — Надо показать этому допотопному человеку, что и мы знаем толк в хорошем блюде и приятном напитке.
Глава 7
«ВСЕ ВИЖУ, ВСЕ СЛЫШУ, ВСЕ ЗНАЮ»
Ли нажал кнопку у края стола, и вдруг на столе появились два прибора и необычайно узкие, как химические колбы, высокие рюмки.
В тот же момент на столе жены инженера, Ин, также появились блюда, — она вызвала их.
Ли поднял рюмку и предложил мне посмотреть жидкость на свет. Рюмка казалась спектром. Жидкость была налита слоями, и каждый слой, не смешиваясь с другими, имел свою окраску.
— Пейте медленно, маленькими глотками. В этой жидкости нет ни капли алкоголя, но зато есть кое-что другое, безвредное и… вы сами узнаете.
Я по совету Ли стал пить очень медленно. Не могу передать моего ощущения. Это была какая-то вкусовая симфония. Вкус все время менялся, и каждый глоток доставлял мне неизъяснимое наслаждение. Я почувствовал необычайную ясность мыслей и какую-то особую жизнерадостность.
— Это не искусственный подъем нервов, а очищение мозга от токсинов — продуктов отравления, — сказал Ли.
— Никогда еще я не испытывал такого вкусового наслаждения, — сказал я.
— Вы еще усилите его вот этим блюдом, — и Ли придвинул мне мусс.
— Вкусно? — спросила, улыбаясь, Ин.
— Изумительно, — ответил я.
Сын Ли с удовольствием смаковал такой же мусс на своем столе, на экране.
— Вы еще учитесь? — спросил я юношу.
— Почему «еще»? — ответил он вопросом.
— Потому, что вы молоды. Учитесь в какой-нибудь школе или университете, вот что я хотел сказать.
— В школе? В университете? — опять с недоумением спросил юноша.
«Неужели у Ли такой глупый сын?..» — подумал я. Но скоро мне пришлось убедиться, что я поспешил со своим выводом.
— Он не понимает вашу мысль потому, — вступился за сына Ли, как бы угадавший мою мысль, — что у нас нет школьного возраста и у нас нет школ.
Видя мое изумленное лицо, Ли разъяснил мне:
— Еще ваше время ставило себе задачей приблизить школу к жизни. На этом принципе вы строили свою трудовую школу. Нам удалось осуществить этот принцип, как говорится, на все сто процентов. Школа и жизнь слились у нас воедино, или, если хотите, жизнь и практика стали нашей единственной школой.
— Но теория?
Она изучается также, но это изучение не отрывается от жизни и практики.
Отпив из своей длинной рюмки, Ли продолжал:
— Надо вам сказать, что управление нашими машинами столь несложно, что даже подростки справляются с ними и делают это очень охотно. Даже стоя у «станка», они могут слушать лекции по радио.
— Опять радио!
— Да, именно радио уничтожило ту школу, какая была в ваше время, когда она, в большей или меньшей степени, отрывала от жизни. Радио учит нас от колыбели до крематория. Мы учимся всегда и всюду. Мы пополняем свои знания на работе, если она не требует особого внимания, и на прогулке, даже и во время воздушного путешествия. Мы слушаем лекции величайших ученых, мы присутствуем при опытах, мы следим за формулами, появляющимися на экране. Только там, где нужен непосредственный опыт, мы прибегаем к вещам — колбам, станкам, сверлам. Но они всегда к нашим услугам — и в заводских лабораториях, а отчасти и на дому. Для химических опытов мы, например, всегда можем вызвать на дом все нам необходимое.
— Вы, вероятно, еще больше удивитесь, — сказала Ин, — если узнаете, что мы почти не читаем книг.
— Да, это верно, — подтвердил Ли. — Мы больше пользуемся звуковой передачей.
— Но как выделить из радиопередачи то, что вам нужно? Ведь у вас одновременно должны действовать сотни радиостанций?
— Каждая радиостанция действует на своей волне, а длина этих волн теперь различается не только метрами, но и сантиметрами и даже миллиметрами. Причем мы совершенно легко выделяем нужную станцию, если даже длина волны ее отличается от волны другой станции всего в несколько миллиметров.
— И потом, — деловито заявил Цаль, — этих станций не так уж много, как вы предполагаете. Наша сеть радиостанций построена по системе поясного времени, или, иначе сказать, по градусам долготы, — одна станция на пятнадцать градусов, так как время отличается на час, считая на ваше время, через каждые пятнадцать градусов. Поэтому от западного берега Африки до восточного берега Азии у нас существует всего десять главных радиоустановок, которые и наполняют радиоволнами каждая свои пятнадцать градусов долготы от полюса до полюса. Есть, правда, еще центральные радиостанции, их радиус действия охватывает всю нашу территорию. Но мы пользуемся ими только для связи с десятью поясными.
— Ты еще не сказал о радиостанциях для передачи энергии, — добавил Ли, — но с ними я еще познакомлю вас. Да, радио внесло огромные изменения во всю общественную жизнь, изменения, о которых вы, вероятно, не смели и мечтать. Радио упразднило необходимость физического скопища людей. Это было огромным гигиеническим достижением, и в то же время радио сблизило людей в общественном смысле. Радио уничтожило не только старую школу, но и старый театр, кино. У нас нет душных, переполненных публикой кино, театральных и концертных залов, аудиторий.
Страница 16 из 202
— Почему бы нам не познакомить сейчас нашего гостя с театром? — предложила Ин.
— Отлично, — согласился Ли, — для этого нам не нужно бежать за билетами и тащиться на ваших ужасных трамваях.
Вторая белая стена комнаты вдруг, как по волшебству, превратилась в сцену, если только то, что я видел, можно назвать сценой. Такого художественного богатства, такой обстановки, таких сценических и световых эффектов я не только никогда не видел, но и не предполагал, что они возможны. Мелодичная музыка сопровождала игру актеров. Это был новый род искусства. Речь переходила в пение, и тогда казалось, что идет опера. Жесты и движения были естественны, но так слиты с музыкальным фоном, что это можно было бы назвать каким-то новым балетом. Свет менял свою окраску вместе с мелодией и казался светящимися звуками. Это было какое-то синтетическое искусство.
Я сидел как очарованный и был огорчен, когда экран погас.
— Вот мы и побывали в театре, — сказал Ли. — Наши театры совсем не имеют зрительного зала. У них только огромная сцена и еще большее помещение для декораций и машин. У нас только десять театров.
— По поясному времени?
— Да, тоже по поясному. Только десять трупп, но зато все они состоят из первоклассных артистов и художников. Как видите, искусство также стало достоянием всех, как наука… Неужели? Я слушаю. Восемь — Д, семь — Ц? Совершенно верно! — Обернувшись ко мне, Ли сказал: — Мой друг Вади, завзятый шахматист, сообщил мне, что он разрешил задачу, которую я задал ему.
— А где он сейчас? — спросил я.
— Все подстерегает американского шпиона, летая над Красным морем. Да, шахматы, — продолжал Ли, — неумирающая игра. Но и она уже не удовлетворяет нас. Мы исчерпали почти все возможные комбинации. Всякая новая является событием. У нас есть новые развлечения, новые виды спорта и искусства, которые, к сожалению, недоступны вам. Мы, например, испытываем настоящее эстетическое наслаждение, следя за ходом разрешения проблем высшей математики. Наши математические гении увлекают нас своим творчеством едва ли не в большей степени, чем вас увлекали ваши «божественные» тенора. В этой скромной комнате мы можем иметь все, что дает искусство, знание, жизнь. Каждый из нас может сказать: «Все вижу, все слышу, все знаю». По крайней мере, могу знать все из сокровищницы науки и видеть все, что творится в мире…
Речь Ли была прервана каким-то странным звуком, напоминавшим отдаленный фабричный гудок. Этот звук почему-то встревожил Ли, Ин и Цаля. Они сосредоточенно замолчали. В наступившей тишине прозвучал голос:
«Алло. Говорит Радиополис. Всем. Нам удалось получить радио из Америки. Рабочие восстали на заградительных радиосооружениях, захватили в свои руки береговую радиостанцию и успели нам сообщить, что, несмотря на ужасный террор, восстание разрастается. Просят о помощи. Последние слова радиотелеграммы: «Гибнем от дьявольских лучей. Помогите…» На этом радио окончилось.
Побледневший Ли поднялся.
— Несчастные. Они сожжены этими дьявольскими лучами. Больше медлить нельзя.
Обратившись к экрану, Ли сказал:
— Мы еще увидимся сегодня.
Жена и сын кивнули головами. Экран погас.
— Надо привести в боевую готовность наши силы, которые до сих пор служили мирному труду, — сказал Ли. — Летим со мной, кстати, вы посмотрите наши силовые установки.
* * *
Однако в эту ночь нам не удалось осмотреть силовые установки.
Вади, решая шахматные задачи, не забывал зорко наблюдать горизонт. Скоро он сообщил, что неприятельская воздушная лодка вновь появилась в небе, что эскадрилья арабов гонится за ней, но отстает.
— Лодка летит на север. Попытайтесь отрезать ей путь.
Через несколько минут я и Ли уже летели на нашей воздушной лодке навстречу врагу. Вади по радио руководил нашим полетом. Ли осветил доску своеобразного перископа, и мы увидели приближающуюся лодку врага, а за ним, как стая птиц, летели аэропланы, преследовавшие его. Вдруг один аэроплан вспыхнул и начал падать.
— Они погибли! — воскликнул я.
— К счастью, кажется, нет, — ответил Ли. — Американец сжег лучами только крыло аэроплана.
— Но летчики падают.
— Это не страшно.
— Как не страшно?
Однако прежде, чем я задал этот вопрос, летчики раскрыли крылья за спиной и начали плавно снижаться.
— А что, если американец пустит испепеляющий луч в нашу лодку? — спросил я с тревогой.
— Ее поверхность неуязвима. Мое изобретение, — скромно сказал Ли. — Массовое применение его еще только налаживается.
Началась бешеная погоня. Американцы летели на север. Наша лодка не отставала. Когда настало утро, я увидел сквозь перископ белые пространства.
— Снег? — спросил я.
— Да, мы за Полярным кругом. Мистер шпион, по-видимому, направляет свой путь в Америку через Северный полюс.
Скоро мы вошли в полосу сплошных туманов и туч. Даже сильный прожектор не мог обнаружить врага.
— Проклятье! — выбранился Ли. — Если бы Америка не мешала, мы отеплили бы и полюс. Собственно говоря, это мы могли бы сделать и сейчас, но выгоды не вознаграждают затрату энергии. Неужели ему удастся скрыться?
Страница 17 из 202
Однако у шпионов, очевидно, была цель остаться во что бы то ни стало в пределах Европейской России, — я называю по-своему, — и выполнить какое-то поручение.
Нам сообщили, что лодка обнаружена позади нас, значительно южнее. Она шла на большой высоте, но ее сумели обнаружить.
Мы полетели на юг. Целая эскадрилья таких же неуязвимых для дьявольских лучей лодок окружила врага.
— Вы можете испепелить лодку шпионов? — спросил я.
— Она так же неуязвима для лучей, как и наша. Мы можем только бросить обыкновенный взрывчатый снаряд.
Очевидно, видя себя окруженным со всех сторон, шпион вдруг произвел совершенно неожиданный для меня вольт: лодка пошла вертикально вверх. Наши лодки последовали за нею.
Мы переместились на корму. Пилоту, вероятно, было очень трудно управлять в таком положении.
— Куда же он? На Марс? — спросил я.
— Немного пониже, — улыбаясь, ответил Ли. — К счастью или сожалению, и его и наша лодки построены не по принципу ракет, которые могут летать в безвоздушном пространстве. Они движутся при помощи винта особого устройства. Смотрите, лодка замедляет ход. Воздух становится все реже и не служит опорой пропеллеру. Мы догоняем. Но нам надо подняться еще выше, чтобы бросить разрывной снаряд сверху. Вывезет ли наша машина? Отлично! Он не идет дальше. Еще бы немного… Везет… Вот…
Но в этот момент воздушная лодка врага, как снаряд, грохнулась вниз, а вслед за ней полетели в бездну и мы. Я думал, что у меня лопнет сердце.
— Катастрофа? — спросил я, задыхаясь.
— Нет, только уловка врага, — ответил Ли, сидя на спинке кресла.
Я посмотрел на перископ.
— Что это? Море?
— Да, Черное море.
— Он грохнулся в волны. Он погиб?
— Нисколько. Лодка под водой так же хорошо плавает, как летает в воздухе. Ему не удалось скрыться в небе, и он пытается укрыться в воде.
Перед самой поверхностью воды наша лодка остановилась.
— А мы?
— Видите, другие лодки уже нырнули вслед за ним. Остальные будут дежурить на поверхности. Отсюда ему трудно уйти. Я не могу больше оставаться здесь, надо спешить на осмотр силовых установок. Но сначала дадим отдых нашему пилоту. На берег. Остановка, снижайтесь, — сказал Ли.
Лодка плавно опустилась. Дверь кабины пилота открылась, и на пороге появилась Эа.
— Опять вы? В этом опасном предприятии? — с удивлением спросил я.
— Разве оно опасно только для меня? — без рисовки спросила девушка.
— О, она у нас молодец, один из лучших и бесстрашнейших пилотов. Устала?
— Нисколько.
— Тогда летим скорее на гелиостанцию.
Глава 8
СОЛНЦЕ ПОД ЯРМОМ
Воздушный корабль начал винтом забирать высоту.
— Мы летим в солнечный край, который когда-то назывался Туркестаном, — сказал Ли. — Там мы добываем солнечную энергию. Но это далеко не единственный источник энергии. Если бы я стал описывать вам все способы добывания нами энергии, вам пришлось бы слушать не одни сутки. Достаточно сказать, что каменный уголь мы давно оставили, Его осталось слишком мало. Кажется, нет больше ни одной силы природы, которую мы не использовали бы. Мы добываем энергию, пользуясь работой ветра. Мы покорили вулканические силы, заставили работать земной магнетизм и земные электрические токи. Нам служит атмосферное электричество. Даже грозу, которой некогда с ужасом поклонялись как страшному богу, мы запрягли на службу человечеству. Морские волны, морские приливы и отливы — наши работники-богатыри. Я уже не говорю о водяных двигателях. Высоту культуры мы теперь измеряем по количеству потребляемых киловатт. И, я думаю, это самый верный и точный измеритель. Все безграничное количество энергии, получаемой нами, мы перегоняем в центральные аккумуляторы и оттуда распространяем по радио во все уголки наших стран: по поверхности земли, в небо, где летают наши корабли, в глубину океана для наших подводных судов и даже под землю. Ну, вот мы, кажется, и прилетели, — сказал Ли.
Наш воздушный корабль мягко опустился, и я вышел из кабины. Как ни хорошо освещалась внутренность корабля, я невольно прищурился от яркого солнца. Оно резало глаза до боли. Я бывал на юге. Но этот свет как будто стал ярче, ослепительней.
— Наденьте темные очки, — сказал Ли, подавая очки. — Вы не привыкли к этому освещению.
Надев очки, я увидел, что ослепило меня не столько солнце, сколько огромные зеркала, отражавшие его. Эти зеркала имели форму усеченного конуса. По оси его были расположены паровые котлы, окруженные стеклянным футляром. Особое приспособление с часовым механизмом поворачивало зеркала вслед за солнцем.
— Видите, как все это просто, — сказал Ли. — Зеркала, поставленные под углом, собирают солнечные лучи в один фокус и нагревают воду до точки кипения. Получается пар Он приводит в действие электрические машины, а энергия, как я сказал вам, передается по радио.
К Ли подходили люди в таких же костюмах, как и он, ни лицом, ни наружностью не отличавшиеся от него. Ли говорил с ними о сложных технических вопросах, бросая непонятные для меня слова и термины.
Страница 18 из 202
Когда мы остались одни, я спросил:
— Вы разговаривали, вероятно, с инженерами. Но где же рабочие? Я хотел бы посмотреть на них.
Ли окинул меня удивленным взглядом.
— Рабочие? Каких таких особенных рабочих вы ищете? Мы все рабочие. Один из нас знает немного больше, другой меньше, один более талантлив, другой менее, вот и вся разница. Но вернее, пожалуй, сказать, что у нас все — инженеры. Потому что каждый из наших рабочих знает больше, думали инженеры вашего века.
С нескрываемым удивлением смотрел я на работу этих «инженеров». Здесь никто не кричал, не распоряжался, каждый знал свою роль, все работали согласованно, как музыканты в оркестре без дирижера.
— Вы удивлены этой «концертностью»? — спросил меня Ли. — Да, тут есть маленький секрет. Конечно, здесь большую роль играет простая привычка к коллективному труду. Вспомните хотя бы пчел, которые умеют так дружно работать, не мешая друг другу. Но у нас дело обстоит несколько сложнее. В тех случаях, когда нам надо срочно произвести работу, требующую участия рабочих масс, мы пускаем в ход передачу мысли на расстояние. Невидимый вами «дирижер» направляет и координирует действия отдельных работников и массы в целом.
— Передача мысли на расстояние?
— В этом нет ничего удивительного. Эль говорил, что и в ваше время уже знали, что всякая мысль сопровождается излучением электромагнитных волн. Мы развили в себе высокую чувствительность к восприятию этих волн. И при помощи передачи мысли на расстояние нам удалось создать идеальные трудовые «артели».
— Но не подавляет ли это личность?
— В вас еще не отмер индивидуалист, — улыбаясь, ответил Ли. — У нас нет противоречий между личностью и обществом. Все, что полезно обществу, полезно личности. Настанет время, — продолжал задумчиво Ли, — и энергия мысли заменит собой радио. По крайней мере, в области обмена мыслями. Мы иногда и теперь прибегаем к этому способу разговоров.
— Какая невыносимая жара! — сказал я, задыхаясь от зноя.
— Спустимся в подземные галереи, там вы освежитесь, — предложил Ли.
— Шахты? — спросил я.
— А вот увидите, — загадочно ответил Ли.
И мы спустились по отлогой галерее на широкую площадку, находящуюся под землей.
— Садитесь в лифт, это будет скорее.
Лифт перенес нас на глубину двух десятков метров.
Выйдя из лифта, я увидел, что нахожусь посреди огромной круглой залы с высоким сводчатым потолком. Мягкий свет заливал эту залу. Во все стороны от нее шли широкие туннели.
Мы углубились в один из этих уходящих вдаль туннелей. Я с удовольствием вдыхал чистый свежий воздух. Туннель все расширялся, и в конце его я увидел нечто, заставившее меня остановиться от неожиданности. Казалось, я вижу мираж в пустыне. Перед нами вырос огромный тропический сад. Среди пышной, сочной растительности струились фонтаны. Дорожки были посыпаны золотистым песком. Посредине сада покоилось тихое озеро необычайно чистой голубой воды. Множество птиц летало меж деревьев, наполняя воздух щебетаньем и шелестом крыльев. И над всем этим — голубой полог неба или стекла, — я не мог этого определить, — с огромным «солнцем» посередине.
— В этом подземном городе живут работники нашей солнечной станции, — сказал Ли. — Не правда ли, хороший уголок? Многим так нравится здесь, что они проводят под землей все свое свободное время, наслаждаясь тишиной, прохладой, прекрасным воздухом и солнечным светом, который передается сюда системой зеркал. Радиоэкраны позволяют им видеть все, что происходит в мире на поверхности земли. Их комнаты ничем не отличаются от моего белого домика. Если у нас будет время, я покажу вам замечательный аквариум, зоологический сад…
Слова Ли были прерваны каким-то грохотом, раздавшимся над нашими головами. Ли насторожился.
— Идем скорее на поверхность, там что-то случилось, — сказал он.
Мы быстро поднялись и вышли, вернее, вошли в горячую печь ярких лучей туркестанского солнца.
В тот же самый момент я увидел странное явление: на безоблачном небе вдруг образовалось прямо над нашими головами небольшое черное облачко.
Вдруг ослепительная даже в лучах солнца молния прорезала облако и, полоснув по небу, ударила в зеркальный собиратель солнечных лучей. Я невольно пригнулся от последовавшего удара грома. Осколки зеркала брызнули, как золотой дождь, в разные стороны.
— Разрядник! — закричал Ли.
Но люди уже сами знали, что делать. Не прошло и минуты, как в разных местах из-под земли начали показываться толпы людей с различными инструментами. Казалось, будто кто-то раскопал огромный муравейник и все муравьи вышли наружу.
Мне никогда не приходилось видеть, чтобы люди работали с такой быстротой и организованностью. Их было не меньше нескольких сот, и тем не менее не слышалось ни криков, ни приказаний. Каждый знал свое место, работал как часть хорошо слаженной машины. Никто никому не мешал. Ни суеты, ни давки. Одни несли запасные зеркала, другие раздвигали складные лестницы, иные разбирали осколки. Не прошло и нескольких минут, как солнечные установки были исправлены, мусор и остатки зеркал унесены. Люди ушли под землю, и ничего больше не напоминало о разрушении. Я был восхищен этой необычайной организованностью и невольно вспомнил слова Ли об оркестре, руководимом невидимым дирижером при помощи излучения мысли.
Страница 19 из 202
— Однако что произошло? Откуда эта неожиданная гроза? — спросил я Ли, когда все улеглось.
— Работа американцев, — ответил Ли. — Они сгущают на расстоянии атмосферное электричество и вызывают грозу. Очевидно, у нас где-нибудь произошел временный прорыв воздушного заграждения. Этим и воспользовались враги, чтобы нанести разрушения нашим силовым установкам. Но в другой раз им это не удастся. Недавно мною поставлены грозовые разрядники. К сожалению, их не применяли до сих пор, считая, что и воздушное заграждение вполне охраняет нас.
Я не заметил, как подошла к нам Эа. Она сказала Ли, что шпионы пойманы, что в последней борьбе они уничтожили два наших корабля, но вместе с тем погибли и сами.
— И потом… — Эа наклонилась к самому уху Ли и что-то прошептала. Я удивился этой чрезмерной предосторожности.
Ли кивнул ей головой и, обратившись ко мне, сказал так же тихо:
— Сейчас мы выступаем.
Затем он добавил, несколько повысив голос:
— Момент слишком серьезный. Нужна особая осторожность. Идем.
Глава 9
ПОСЛЕДНИЙ БОЙ
В небе насколько хватал глаз видны были стаи птиц. Можно было подумать, что куда-то на ночлег слетались со всего света вороны. Но это были не птицы, а воздушные корабли, среди которых находился и наш.
— Атлантический океан! — крикнул Ли, стараясь перекричать шум ветра за стенками нашего снаряда.
Атлантический океан? Давно ли мы были в Туркестане? Решительно, эти люди победили время.
Развернувшаяся внизу картина заставила меня вскрикнуть от удивления. Весь берег моря был заполнен необычайными существами, которых можно было принять за чудовищных вымерших животных. Это были какие-то странные пресноводно-воздушные животные. Хотя они были похожи друг на друга, одни из них, дойдя до края отлогого берега, погружались в волны и, очевидно, продолжали свой путь под водой, другие плыли по поверхности воды, иные летели над океаном.
— Не правда ли, это напоминает картину первобытного мира? Стадо чудовищных ящеров идет на водопой! Это наши истребители. Они одинаково хорошо чувствуют себя на воде, под водой и в воздухе.
Их были тысячи, быть может, сотни тысяч. И тысячи воздушных кораблей реяли в воздухе. «Какая истребительная война! — подумал я. — При таком количестве участников в один день могут погибнуть миллионы людей».
— Сколько человек насчитывает ваша армия? — спросил я Ли.
— Вы хотели спросить, вероятно, сколько киловатт? — ответил он вопросом.
Я посмотрел на него с недоумением.
— Эти орудия истребления таят в себе миллиарды киловатт энергии. А людей? Семьдесят три человека, считая и нас с вами.
— Но позвольте, кто же управляет всеми этими машинами?
— Эти машины не имеют людей. Небольшое же число людей, составляющих всю нашу «армию», управляет движением машин на расстоянии, по радио.
— Так, значит?..
— Значит, это будет больше войною машин, чем людей. «Победит тот, у кого выше техника», — ведь так, кажется, говорили и в ваше время?
В этом новом для меня мире я совершенно потерял представление о времени. Побеждая огромными скоростями передвижения пространство, эти люди победили и время. Я не мог определить, сколько минут или часов продолжался наш полет над океаном. Летя с бешеной скоростью, мы как будто хотели догнать солнце. Его последние лучи еще золотили высокие облака над нами, когда Ли сказал:
— Мы подлетаем к берегам Америки.
Я посмотрел на него и увидел, что, против обыкновения, он был взволнован.
— Настал день, — сказал он, — когда решится судьба мира. — Погибнем ли мы или погибнут наши враги, но земной шар больше не будет разделен на две половины. Но я уверен, что погибнут они. Мы не можем погибнуть потому, что за нами — будущее, а они — последняя мрачная страница прошлого.
Не успел Ли досказать эту фразу, как и я уже отчетливо увидел американские берега.
Еще несколько мгновений, и наши корабли уже летели над берегом, выползали из океана, быстро покрывая своими громоздкими черными телами отлогий берег. Место было пустынное. Мы летели значительно тише, и я мог хорошо рассмотреть невеселый ландшафт. Берег отлого поднимался и переходил в обширную равнину, края которой пропадали во мгле надвигающегося вечера. «Неплохой плацдарм, есть где развернуться, — подумал я. — Но почему нет врага? Мы, очевидно, застали их врасплох».
Вспыхнули прожекторы, и сразу над равниной настал «голубой день». Яркий голубой свет осветил дали, и я увидел странное явление: из-за далекого леса медленно, как слоны, двигались какие-то существа, напоминавшие гигантских сороконожек… Они направлялись к глубокой расселине, пересекавшей равнину.
— Это мосты, — сказал Ли. — Очевидно, о нашем приезде уже узнали.
— Мосты? Ходячие мосты?
— Старая штука, — ответил Ли. — У нас вам разве не приходилось видеть? Их устои подвижны, как ноги. Этими ногами, конечно, управляют люди. Управляют издалека. И мосты идут и становятся на место…
А мосты молча, деловито продолжали свое шествие, дошли до расщелины и начали осторожно, как лошадь, опускающая ноги в воду, нащупывать почву. В ту же минуту я заметил, что ноги «живых мостов» удлиняются, растут, пока не нащупают дна. Таким образом они перебираются через расщелины, пока передний конец моста не ляжет на противоположной стороне. И мост готов. Не успели мосты наладить переправу, как из-за леса появились огромные танки, ползущие по земле, а небо, как тучей саранчи, покрылось воздушными судами.
Страница 20 из 202
Мы спустились на землю. Наш воздушный корабль поместили в глубокую расщелину. Ли разложил перед собою карту боя. Это была особая, светящаяся карта, где отражалась вся картина боя. Вместе с тем на карте имелись едва заметные кнопки.
Бой начался.
Впрочем, слово «бой» не подходило к тому, что я видел. Эго была какая-то борьба стихий. В небе воздушные корабли столкнулись, как две грозовые тучи. Эти тучи изрыгали из себя снопы огня. Корабли сталкивались, разбивались в щепы и падали на землю ливнем металлических осколков и светящимся дождем расплавленного металла. Бешеным хороводом кружились стальные птицы в погоне друг за другом, смерчем поднимались выше облаков, опускались почти до земли, вихрем уносились в сторону и опять возвращались. Редели тучи стальных птиц, проливавшиеся обломками на землю, и вновь сгущались от новых налетевших кораблей. Им не было числа, не было конца.
То, что происходило на земле, было не менее страшно, изумительно, фантастично. Неожиданно для меня земноводные танки выпустили из стальных тел огромные клешни и бросились друг на друга, как огромные муравьи или бешено злые скорпионы. Они «жалили» друг друга струями огня, в клочья рвали стальными клешнями стальные тела, разбрасывая металлические обломки далеко вокруг. Не прошло и часа, как на месте гладкой равнины выросла целая груда обломков, пепла, кусков расплавленного Металла. Но гора эта жила, кишела, как муравейник. Танки прорывали ходы в этой горе, всюду ища противника.
Удивительнее всего было то, что во всей этой стихийной борьбе, во всех этих машинах не было ни одного человека. На поле сражения проливалась не человеческая кровь, а расплавленный металл, валялись не груды мяса, а стальные обломки. Ли был прав. Это была в подлинном смысле слова война машин. Люди где-то сидели, сидели вдали и направляли машины, которые как будто стали живыми существами.
Одного из этих живых существ, одушевлявших мертвые машины, я видел перед собой. Это был Ли.
Он уже овладел собой. По крайней мере, был внешне спокоен. Склонившись над картой, мерцавшей фосфорическим светом, он внимательно следил за происходящим на поле сражения, как-то разбираясь во всей этой путанице мелькавших по карте пятен, теней и лучей, время от времени отдавал кому-то короткие приказания в рупор и беспрерывно нажимал клавиши, укрепленные на карте. Я видел, как от каждого его прикосновения перемещаются на карте темные пятнышки, а вглядываясь в перископ — как стаи кораблей и густые ряды танков, повинуясь его руке, движутся в разных направлениях. Если бы не этот перископ, то, глядя на Ли, можно было подумать, что он занят игрой в шахматы.
«В конце концов, эта война не так уж страшна, — подумал я, не высказывая вслух свою мысль, чтоб не помешать Ли. — И, пожалуй, она гуманнее прежних войн. Здесь гибнут не люди, а машины».
— Но за машинами стоят люди, их жизнь и благополучие.
Кто это сказал — Ли или я подумал вслух? В ту минуту я сам не мог отдать себе отчета в этом. Я посмотрел на Ли. Лицо его нахмурилось. Он нервно сжал губы и несколько раз нажал на одну и ту же кнопку. Но она, видимо, не действовала. Я посмотрел в перископ и увидел, что на одном участке наши танки стоят как парализованные, а вражеские усиленно истребляют их.
— Несчастные, они погибли, — тихо сказал Ли.
— Их погибли тысячи, — ответил я, думая, что Ли говорит о машинах. — Почему же вы жалеете только эти?
— Погибли не машины, а люди. Те, которые руководили этим участком, — ответил Ли.
Только впоследствии, разговаривая с Ли, я вполне понял значение происходящих событий. Оказывается, не здесь, не на поле сражения, происходили самые драматические сцены. Главное внимание противников было направлено совсем не сюда. Исход сражения зависел от того, кто первый найдет и поразит наибольшее количество пунктов, откуда люди управляли действиями своих машин и орудий истребления. Найти эти пункты, находящиеся на огромном расстоянии от поля сражения, было нелегко. И все-таки их находили благодаря особым пеленгаторным аппаратам, определявшим направления радиоволн. Один только Ли рискнул поставить свой корабль почти у самого места сражения. Но у него, как я потом узнал, был свой расчет. На месте сражения перекрещивалось столько радиоволн, что выделить излучаемую нашим кораблем радиоволну врагу было особенно трудно.
Сражение продолжалось, и расчеты Ли оправдывались. Нас не замечали. К утру сражение велось уже с явным перевесом в нашу пользу. Европейцы нащупали и истребили несколько американских руководящих центров, быстро покончив с истребительными машинами на соответствующих участках поля сражения.
Когда солнце осветило выросшую за ночь гору обломков, Ли, в первый раз за много часов, поднял голову от карты и, улыбаясь, сказал:
— Победа! Теперь уже явная победа! — И, склонившись вновь над картой, он опять углубился в свое занятие.
Вдруг карта как-то потускнела.
— Они нащупывают нас! — тихо проговорил Ли.
От этой неприятной новости у меня холодок пробежал по спине.
— Что же теперь будет? — спросил я. — Уйти незамеченным невозможно. Нас обнаружат и испепелят.
Страница 21 из 202
— Да, положение серьезное. Нам нужно подумать о себе.
— Что вы думаете предпринять?
— Попытаюсь «провалиться сквозь землю», — улыбаясь даже в этот опасный момент, сказал Ли.
Я принял это за шутку. Но Ли говорил совершенно серьезно. Правда, мы не «провалились» сквозь землю. Но наше воздушно-земноводное судно, оказывается, имело еще одно качество, о котором я не знал.
— Этого не знают еще и американцы, — сказал Ли. Он отдал приказ, и я услышал какой-то новый глухой шум.
— Носовая часть нашего корабля, — пояснил мне Ли, — снабжена особыми сверлами, которые буравят землю. Для этих сверл даже гранит не представляет преграды. Мы будем врываться в землю, как кроты. На время, чтобы «замести следы», мы не будем излучать радиоволн. Таким образом, мы проберемся под землей на новое место и там поднимемся на поверхность.
Мощные сверла работали, прорывая узкий туннель. Особые лапы отбрасывали землю назад. Сверла скрипели так, что этот пронзительный звук слышался сквозь плотные металлические стенки корабля. И весь корабль дрожал лихорадочной дрожью. Металлические кротовые лапы скребли землю и продвигали длинное тело корабля. Судя по наклону пола, мы зарывались в землю все глубже.
Куда приведет меня это подземное путешествие?
Глава 10
ГОРОД-НЕБОСКРЕБ
Бурав скрежещет, скребут стальные «кротовые» лапы. Наша стальная птица, превратившись в подземное животное, неустанно роет землю и продвигается вперед.
Временами скрежет сверла внезапно прекращается, и мы попадаем в подземное озеро или реку. Тогда слышится шум винта, заменившего бурав. Потом опять скрежет. Я не знаю, из чего сделан бурав. Но он режет даже гранит и безостановочно прокладывает нам путь. Только иногда, очевидно встречая слишком твердые пласты почвы, наш умный «крот», чтобы не задерживать движения вперед, обходит залегания рудных пластов и находит более мягкую почву.
Наше подземное путешествие продолжалось несколько часов, и я уже начал уставать от однообразного шума. Посмотреть же, что делается на земле, мы не решались, опасаясь радиоволнами обнаружить наше местопребывание. Ли только отмечал на карте наш подземный путь.
— Где мы находимся? — спросил я его.
— Не могу сказать вам точно. Наш корабль так часто изменял направление, что нетрудно сделать ошибку. Мы должны быть где-то в окрестностях Нью-Йорка.
— А он еще существует?
— Да, и под своим старым названием. Сейчас мы станем подниматься на поверхность.
— Но это не опасно?
— Я думаю, что наверху борьба уже окончена. И потом, надо же нам когда-нибудь подняться на землю. Довольно рыть кротовые норы.
Ли отдал распоряжение, и мы начали довольно круто ползти вверх. Лапы «крота» работали с удвоенной скоростью, как будто ему самому захотелось подышать свежим воздухом. Еще несколько минут, и я услышал, что скрежет сверла прекратился. Стальные членистые лапы продвигали нас вперед.
— Нос нашего корабля вышел на поверхность, — сказал Ли.
— Быть может, это вода?
— Тогда слышался бы шум винта. Я думаю, мы можем выходить.
Люк был открыт. Я вышел наружу и невольно вскрикнул от удивления. Мы находились в центре какого-то зала необычайных размеров. Скорее всего, это была площадь большого города, но над ней возвышался потолок.
«Без единой колонны! Как он держится?» — подумал я.
Площадь была полна народа, передвигавшегося в разных направлениях на подвижных площадках пола.
— Вот так штука! — воскликнул Ли. — Мы попали в самый центр города.
— Это город? — не удержался я от вопроса. Ли что-то ответил, но я не расслышал его слов.
Наше внезапное появление произвело необычайный переполох. Люди кричали пронзительными, тонкими голосами и бросались в стороны. Подвижные площадки, продолжавшие свое движение, сбрасывали людей и перемешивали груды человеческих тел. Находившиеся вблизи стеклянных стен этого странного города бросались на эти стены и бились о них, как мухи об оконные стекла. Несмотря на громадную толщину стекол, одна из стен не выдержала натиска и разбилась. И я с удивлением увидел, как толпы людей, словно забыв о нашем вторжении, еще с большим ужасом начали убегать от разбитой стены.
— Что их так напугало? Теперь они бегут к нам.
Нагнувшись к моему уху, Ли крикнул мне:
— Они боятся простуды!
Шум помешал мне дослушать объяснения Ли. Удивило меня другое. Почему вся эта масса людей не пытается оказать нам сопротивление? Я начал присматриваться к этим неведомым людям. Что за странные существа! Неужели человеческая природа так выродилась? Все они напоминали рахитичных детей. Непомерно большие головы, совершенно лишенные растительности, разросшиеся, как лопухи, уши, большие круглые глаза под огромным лбом и непропорционально малая нижняя часть лица, с маленьким подбородком, какой мне приходилось видеть только у грудных детей и глубоких беззубых стариков, делали эти существа малопривлекательными. Вдобавок они имели большие животы, свисавшие на маленькие, тонкие кривые ножки.
Ли спокойно и несколько презрительно смотрел на эти жалкие существа. В их круглых глазах отражались беспомощность и ужас.
Страница 22 из 202
— Идем, — сказал мне Ли.
Он отдал распоряжение механику ожидать нас и вызвал Эа — нашего пилота. Люк корабля захлопнулся, и мы отправились в путь среди беснующейся толпы.
Казалось, перед нами несется вихрь, разбрасывающий людей, как сухие листья. Таким вихрем был страх, который мы возбуждали в этих существах. И все же я удивлялся смелости Ли, ведь нас было трое, а их — тысячи.
Мы воспользовались одной из скользящих платформ и подъехали к лифту. Лифт действовал автоматически. Мы сели в лифт, и он послушно понес нас наверх. Ли никогда не был в этом городе, тем не менее он так уверенно держался, что его спокойствие передалось и мне.
Этаж мелькал за этажом, а мы все еще летели вверх. Я попытался было считать этажи, но скоро вынужден был отказаться от этого, — они мелькали слишком быстро.
— Мы, кажется, летим на небо! — улыбаясь, сказал я. — Когда же кончится эта Вавилонская башня?
— Трехсотый этаж. Еще двести, — ответил Ли.
Я чувствовал, что у меня начинает замирать сердце. Наконец лифт замедлил движение и бесшумно остановился.
Мы вышли и оказались на площадке уже гораздо меньших размеров. Здесь не было вращающихся площадок, да в них не было и надобности. Площадь замыкалась с четырех сторон стеклянными стенами из голубоватого стекла, скрывавшего от глаз внутренности помещений. В стенах имелось множество дверей с номерами над ними. Ли уверенно направился к одной из них, нажал кнопку, и дверь бесшумно открылась. В ту же минуту, прежде чем мы вошли, из дверей показался молодой человек. Хотя его голова и большой лоб превосходили нормальные (с моей точки зрения) размеры, но все его телосложение было довольно пропорционально. Большие умные, очень светлые глаза незнакомца вспыхнули радостью, когда он увидел Ли.
— Наконец-то! Я уже беспокоился о вас.
— Здравствуй, Смит, — радушно ответил Ли. — Как дела? Ведь я на несколько часов был оторван от событий.
— Отлично! Полная победа! Но о ней еще не знает весь город. Мы прервали сообщение. Весть о поражении Америки достигла только нижних этажей. Я дал приказ остановить работу лифтов. Ваш подъем был последним. Прошу вас, зайдите ко мне и отдохните.
Ли познакомил нас, и мы вошли в комнату Смита. Она была очень невелика. Шкафы с маленькими ящиками занимали три стены. Несколько чертежных столов были завалены чертежами и приборами, назначение которых было мне неизвестно.
Смит был одним из инженеров, удостоившихся жить в городе. Здесь не только рабочие, но и инженеры жили при фабриках и заводах, город же населяли только денежные аристократы, державшие в своих руках власть. Смит был из рабочих. Блестящие способности выдвинули его на высокий пост. Но он не оправдал доверия господ и примкнул к рабочему восстанию. Все это я узнал от Эа, в то время как Смит беседовал с Ли.
— Как вам понравился наш город? — обратился ко мне Смит.
— Я еще не имел времени ознакомиться с ним.
— Я покажу вам это любопытное сооружение, — продолжал Смит. — Мы находимся на такой высоте, что не можем даже открывать окон: воздух слишком разрежен, и мы рисковали бы задохнуться. Внутри же здания мы дышим «воздухом долин», который подается сюда снизу особыми нагнетателями. Но если опуститься этажей на двести, то можно выйти на балкон. В хорошую погоду, когда нижележащие тучи не мешают, вы можете любоваться величественной картиной необозримых пространств. Старый Нью-Йорк, город небоскребов, давно исчез. На его месте построен один сплошной город-небоскреб, высота которого намного превышает высочайшие горы в мире. Однако нам надо торопиться. Как бы наши птички не улетели из клетки. Вчерашние властители сегодня стали нашими пленниками. К сожалению, не все. Из трех банкиров, управлявших американским миром, два все-таки успели как-то узнать о поражении и бежали. А может быть, они решили предупредить события. Но старик Клайне у себя. Нам надо захватить его. Идем.
Мы вновь подошли к лифту. Смит телефонировал, и лифт заработал. Мы спустились на несколько сот этажей.
— Это «бельэтаж», — улыбаясь, сказал Смит, выходя из лифта, — здесь живет верхушка капиталистического мира. Сейчас мы пустим в ход вот этот движущийся тротуар и подъедем к дому «его величества» мистера Клайнса… Вот и готово. Дверь заперта, но мы сумеем открыть ее.
Смит нажал кнопку, повернул стрелку на циферблате с цифрами, еще раз нажал кнопку, и дверь открылась.
— Сейфы, хранящие сокровища, всегда снабжают сложными запорами…
Мы вошли в вестибюль, роскошь которого поразила меня. К моему удивлению, это была роскошь в стиле минувших веков. Но роскошь чрезмерная, пышность, о которой могли бы мечтать короли Средневековья. Мебель из литого золота, малахитовые колонны, тисненый бархат, шелка тончайших узоров, пушистые ковры, зеркала, цветы, роскошные люстры, статуи — все говорило, кричало о силе, могуществе, богатстве владельца этого дворца.
Мы поднялись по белой мраморной лестнице, и перед нами открылся целый ряд залов, отделанных в различных стилях, начиная от стиля Людовика XIV. Белый зал с серебром, красный с позолотой, голубой, бледно-палевый, оранжевый… У меня зарябило в глазах. Казалось, мы переходили из эпохи в эпоху, из века в век. И все эти века были как бы ступеньками, ведущими вверх, на высоту могущества некоронованных королей капитала. Каждый новый зал, в который мы входили, был больше, великолепнее пройденных. Я потерял им счет. Последние были отделаны в неизвестном мне стиле, почти болезненном в своей вычурной роскоши. С огромного бирюзового купола спускались тонкие золотые нити, а на них висели маленькие светящиеся фонарики, своей формой и игрой цветных лучей напоминающие бриллианты.
Страница 23 из 202
Вся мебель была сделана из такой же имитации сверкающих алмазов, бриллиантов, изумрудов, топазов, рубинов.
— Все эти камни созданы химическим путем, — сказал Смит, — но по своему составу они ничем не отличаются от настоящих.
— Но почему мы не встретили ни одного человека? Неужели здесь нет слуг? Или все сбежали?
— Владыки этих мест, — ответил Смит, — не переносят присутствия низших существ — живых слуг. Я думаю, они просто боятся их. Здесь все механизировано. Ну вот мы и пришли наконец к жилым комнатам. Вот дверь в кабинет мистера Клайнса. Дверь, до сих пор закрытая для всех.
Смит распахнул дверь, и мы вошли в комнату небольших размеров, всю заваленную старинными персидскими коврами и японскими шелковыми подушками. Среди груды подушек мы увидели существо, в котором я не сразу узнал человека. Это была какая-то куча теста, завернутого в голубой шелковый халат.
При нашем входе тесто пришло в легкое движение, и я услышал тонкий, визгливый голос. Мистер Клайне изволил спрашивать, кто мы и как мы осмелились прийти сюда. Эа быстро переводила мне разговор, происходивший на лаконичном новом английском языке.
Мистер Клайне сердился. Он не слушал того, что говорил ему Смит. Все повышая тон, Клайне уже визжал, пугая нас страшным наказанием за дерзкое вторжение и за нарушение законов.
— Если вы сейчас же не уберетесь, я нажму вот эту кнопку, и от вас останется пепел! — кричал Клайне, порозовев от гнева.
— Нажимайте, я жду, — спокойно ответил Смит.
Из теста отделился кусок, который оказался рукой Клайнса. Рука потянулась к кнопке.
— Я сейчас нажму, я нажимаю! — кричал он, но не приводил своей угрозы в исполнение. Наконец, видя, что Смит приближается к нему, Клайне, с видом отчаяния на лице, нажал кнопку. Он нажимал все сильнее, а Смит стоял живой и невредимый, насмешливо поглядывая на Клайнса. Тот опять побелел, уже от страха. Клайне убедился, что смертоносный аппарат испортился. В его заплывший жиром мозг начало проникать сознание, что испортилось что-то не только в этом аппарате, но и в механизме всей государственной машины. Клайне издал звук мыши, попавшейся в кошачьи лапы. Он даже попытался встать, но тотчас беспомощно опустился в подушки.
— Что же вы хотите? — пропищал Клайне.
— Мы уже достигли того, что хотели. Вы больше не владеете Америкой. Я пришел сказать вам, что вы арестованы. Извольте следовать за мной.
— Следовать? Куда? Но как же так, вдруг?.. Я… я еще не завтракал. Мне предписан строгий режим.
Мы невольно улыбнулись.
— Вас накормят, — ответил Смит.
— Да, но у меня специальный режим… таблетки…
— Вы можете взять их с собой.
— Вы разрешаете? — кисло улыбнувшись, сказал Клайне. — Они в другой комнате, я сейчас возьму их.
Груда теста зашевелилась, как опара, вылезающая из квашни. У Клайнса оказался такой большой живот и такие тонкие ноги, что, казалось, он не в состоянии ходить. И он действительно не мог ходить без механической помощи.
Рядом с Клайнсом стояла колясочка, которую я не заметил среди груды подушек. Клайне положил на колясочку свой свисающий до колен живот, подняв его каким-то рычажком, повернул ручку, и домашний «автомобиль» тихо покатил к двери, унося полусидящего на маленькой площадке толстяка.
Когда колясочка скрылась за косяком двери соседней комнаты, Смит сказал:
— Надо, однако, последить за этим господином.
Мы прошли к двери соседней комнаты. Заглянув в нее, я воскликнул, — картина, которую я увидел, была жуткой.
Клайне, пыхтя и хрипя от страшных усилий, взобрался на подоконник. Окно было открыто настежь. Толстяк перевесил свое грузное тело, в окне мелькнули тонкие ножки, и Клайне полетел в бездну.
«Он покончил с собой», — подумал я.
— Проклятый толстяк, он хочет убежать от нас! — крикнул Смит, бросаясь к окну. Я последовал за ним. Круглая туша Клайнса, похожая теперь на головастика, перевернулась несколько раз в воздухе и вдруг превратилась в шар. Шар сразу замедлил падение.
— Парашют, — сказал Ли.
Навстречу этому живому шару уже летел американский аэроплан. Подлетев, аэроплан выбросил сетку и зачерпнул воздух, пытаясь поймать Клайнса, но промахнулся. В тот же момент появилось второе воздушное судно, по конструкции которого я определил, что оно европейское. Оттеснив аэроплан американцев, европейское судно тоже выбросило сеть, подцепило падающий шар и потянуло его.
— Ловко! Попалась птичка! — воскликнул Смит. — Но полюбуйтесь на эту воздушную игру. Можно подумать, что мы присутствуем при новом виде спорта — «пушбол» в воздухе!
Игра действительно шла вовсю. Из всех окон небоскреба падали такие же шарики, а воздушные суда двух враждебных армий гонялись за ними, как голодные стрижи за мошкарой, стараясь отбить добычу друг у друга. Но это была не игра, а эвакуация, самая странная из всех, которые когда-либо были. Остатки вражеского воздушного флота, проиграв сражение, бросились к городу-небоскребу, чтобы спасти от плена и унести с собой не успевших бежать жителей города. Аэропланы дрались в воздухе, сталкиваясь между собой и упуская добычу. Многие из выбрасывавшихся предпочитали даже поимку их вражеским аэропланом неминуемой смерти на площадке небоскреба, так как не все парашюты успевали раскрыться. Много обитателей дворца миллиардеров было поймано, но многие из них успели спастись. Спастись на время.
Страница 24 из 202
— Дальше Земли не улетят, а весь земной шар теперь в наших руках, — сказал Ли.
Это было верно. Судьба земного шара была решена. Но борьба еще продолжалась, как последние вспышки догоревшего костра. И эта борьба не окончилась еще и для нас лично.
Не успела окончиться охота на падающие шары, как мы вдруг подверглись нападению. К окнам небоскреба начали причаливать вражеские аэропланы, откуда высаживались одетые в черное люди. Мы бросились в соседнюю комнату и заперли дверь. Но это была плохая защита. Град пуль из беззвучно стрелявших пистолетов изрешетил дверь. Если бы мы не стояли у стены, из нас никого не осталось бы в живых. Пули, очевидно, обладали страшной силой, так как пробивали даже стену небоскреба.
«Скверно, — подумал я, — они изрешетят нас».
Смит, не терявший спокойствия, вынул из кармана небольшую металлическую коробочку и сказал:
— Их страшное оружие, должен признаться, мое изобретение. Но они не знают, что я изобрел и защиту против него.
Смит нажал кнопку ящичка, и я услышал жужжание. Затем он направил аппарат на нас, производя такие движения рукою, как будто он опрыскивал нас жидкостью из пульверизатора. Передавая аппарат Ли, он сказал:
— Проделайте и со мной эту операцию. Здесь собраны омега-лучи, новый вид, неизвестный вам, электроэнергии. Эти лучи облекут ваше тело невидимым флюидом, который охранит вас от пуль. Всякая пуля, прикоснувшись к вашей невидимой оболочке, превратится в пар. Вот посмотрите.
Смит стал перед дверью под градом пуль и начал поворачиваться, как под струей душа. Вокруг него образовалось облачко от превращающегося в пар металла.
В этот момент дверь, уже изрешеченная пулями, с треском раскрылась, и в комнату ворвался отряд людей, одетых в черное. Другой отряд неожиданно показался из двери, ведущей во внутренние комнаты. Этот отряд, очевидно, ожидал конца атаки, чтобы не попасть под огонь атакующих с улицы, от окна.
Вошедшие, видимо, ожидали увидеть груду трупов и были очень удивлены, застав нас невредимыми. Их лица были покрыты черными масками — противогазовый костюм, как узнал я впоследствии, и я не мог видеть выражения их лиц. Но все они начали быстро отступать, встретившись с нами лицом к лицу. Первый отряд присоединился ко второму. Этот маневр был понятен: мы не имели даже парашютов, и путь отступления через окно нам был отрезан. Враги соединенными силами пытались отрезать нам путь во внутренние комнаты, надеясь, очевидно, захватить нас живыми, если не удалось прикончить смертельным оружием.
Однако они, видимо, еще не хотели верить, что это страшное оружие бессильно против нас. Их автоматические пистолеты начали обливать нас целыми потоками пуль. Комната наполнилась паром, но мы по-прежнему стояли невредимы.
Враги опустили руки и стали совещаться. Что оставалось делать дальше? Вступить в рукопашную? На это у них — детей миллионеров — не хватало решимости. Их тела были столь же изнеженными и дряблыми, как и у их родителей. Они были сильны только своим механическим оружием. Смит, хотя был слабее моих европейских друзей, все же выглядел значительно крепче этих выродившихся аристократов. Что касается Ли и даже Эа, то они, вероятно, без труда разбросали бы каждый по десятку этих вояк. Но особенно врагов смущал мой вид. Я должен был казаться им каким-то мастодонтом, — настолько мое телосложение было несоразмерным в сравнении с этой новой породой большеголовых, тонконогих людей.
Совещание длилось несколько минут. Самый щупленький и тоненький из них, бывший, очевидно, начальником, отдал какое-то приказание. В ту же минуту из следующей комнаты двинулись резервы. Враги сплотились и начали медленно подвигаться к нам. Отчаянность положения заставила их решиться на рукопашный бой.
Смит принял вызов первым. Он бросился вперед, врезался во вражеские ряды и начал разбрасывать нападавших на него. Однако ему скоро понадобилась наша помощь. Враги облепили его с ног до головы, по трое и четверо повисая на руках, хватали за ноги. Ли, Эа и я бросились к нему и освободили от этих черных муравьев.
При первом же моем столкновении с врагами произошел случай, удививший меня самого. Желая оторвать от Смита крепко ухватившегося за него человечка, я неожиданно для себя поднял всю кучу и перебросил в угол комнаты. Я никогда не был спортсменом-тяжелоатлетом и не выделялся физической силой. Но тела этих существ, не исключая и Смита, оказались необычайно легковесными. Смит упал вместе с ними и хотя, вероятно, расшибся, но был тем не менее очень доволен моим выступлением. Он скоро поднялся и присоединился к нам, а поверженные мною враги лежали недвижимо. Возможно, что от падения все они разбились насмерть. Этот случай произвел настоящую панику среди врагов. Они отступили во вторую комнату. На помощь им шли все новые подкрепления. Я видел, что целая анфилада комнат заполнена людьми в черном. Они решили подавить нас массой. Нам нужно было во что бы то ни стало пробиться вниз, к нашей машине. И мы дружно бросились на врагов. Завязалось горячее сражение, и, пожалуй, без меня моим друзьям пришлось бы плохо. Я расшвыривал врагов, как пустые бумажные пакеты. Они разлетались по всей комнате и замертво падали на мебель, ковры… Несколько тел повисло даже на люстрах. Я прокладывал путь, но мне все время приходилось возвращаться назад, чтобы освободить своих товарищей. Эа устала первой из нас. Два или три раза я раскапывал груду вражеских тел, чтобы освободить ее. И ее ответная улыбка — или мне это только казалось? — уже не была безразличной.
Страница 25 из 202
Странное дело — эта улыбка прибавляла мне сил. Мне хотелось доказать Эа, что и мы, грубые люди двадцатого века, имеем свои преимущества.
Мы оттесняли врагов комната за комнатой, лестница за лестницей. Но этот небоскреб был чертовски велик, и врагов было чертовски много. Я чувствовал, что изнемогаю. Пот лил с меня ручьями. Руки тяжелели. Хватит ли сил? Эа смотрела на меня и улыбалась…
Глава 11
ЖИВЫЕ МАШИНЫ
Еще один этаж, и мы будем у цели. Я почти падал от усталости. Среди пискливых вражеских голосов я вдруг различил крик Ли. Он звал меня на помощь. Оглянувшись, я увидел, что Ли, Смит и Эа повергнуты на землю. Враги всем скопом навалились на них и пытаются задушить. Я бросился на помощь друзьям, но силы окончательно изменили мне. Я упал Плотная масса тел покрыла меня. Я начинал терять сознание.
В этот самый момент до моего слуха донесся — или это мне показалось? — звук фабричной трубы. Звук этот рос, усиливался и переходил в мощный рев, от которого дрожали стеклянные стены небоскреба. Этот чудовищный звук как будто разбудил меня. Но откуда он исходил? Я высвободил голову из груды тел и посмотрел вокруг. С нашими врагами творилось что-то невероятное. Их изнеженный слух, привыкший к тишине города-дома, и их слабые нервы не переносили резких звуков. А это был не просто звук, а мощный рев. Среди врагов поднялась настоящая паника. Они метались, словно охваченные пламенем пожара, затыкали уши, прятали головы в груды тел, бесновались, катались по полу… А звук все рос, и уже не только стеклянные стены, но и весь остов грандиозного здания дрожал мелкой дрожью. Даже для меня, привыкшего к реву паровозов и автомобильных рожков, этот звук становился нестерпимым. Однако кто бы ни трубил в необычайную трубу, этот ужасный рев явился нашим спасителем.
Еще минута — и наши враги один за другим как подкошенные попадали на пол. Некоторое время их тела конвульсивно подергивались, потом и эти движения затихали. Неужели звук убил их?
Рев трубы прекратился так же неожиданно, как и начался. Огромный зал представлял собою поле сражения, усеянное трупами людей, на телах которых не было ни единого повреждения, за исключением тех, кто подвернулся под мою тяжелую руку.
Я подбежал к моим друзьям и начал приводить их в чувство. Первым пришел в себя Ли, вслед за ним Смит. Эа лежала в полуобморочном состоянии. Быть может, и ее нервы не выдержали этой звуковой канонады, а может быть, она была измучена боем? Я поднял ее и бережно понес. Перед нами был открытый путь, если не считать массы поверженных, недвижимых тел. Мы пытались обходить их, но у дверей это оказалось невозможным: здесь тела лежали сплошной стеной. И если из поверженных не все были мертвыми, то вряд ли кто вернулся к жизни из тех, по чьим телам прошел тяжелой поступью я — человек двадцатого века.
Наконец мы спустились на нижнюю площадь, посреди которой стоял наш корабль. Механик был около него. Он издали приветствовал нас рукой.
— Вы живы? — крикнул он нам. — Признаться, я уже потерял надежду увидеть вас снова.
— Скажите, — обратился я к механику, — не знаете ли вы, кто поднял такой ужасный рев?
— Я поднял, — ответил он улыбаясь. — Что же мне оставалось делать? Сидя внутри нашего корабля, я наблюдал в перископ, что делают враги. Они пытались поднять люк нашего корабля, но это им не удалось. Тогда они принесли машину, при помощи которой хотели расплавить корабль вместе со мной. И я решил отогнать их нашим «громкоговорителем». Кстати, Ли хотел испытать его действие. Ведь это его изобретение.
— Да, — сказал Ли, — «мегафон» — мое изобретение. При помощи особых усилителей я довожу силу звука до таких пределов, что колебания воздушных волн, вызываемые ими, могут убить быка и разрушить стены.
— Настоящая иерихонская труба, — сказал я.
— Такая труба уже была изобретена в ваше время Иерихоном? — заинтересовался Ли.
Очевидно, он не знал легенд далекого прошлого. У меня не было времени рассказывать ему библейскую историю. Эа все еще не приходила в себя, и я начал серьезно беспокоиться за ее жизнь.
— Вот мы сейчас оживим ее, — Ли вынул флакон с жидкостью и поднес к ее носу. Эа открыла глаза и улыбнулась Ли. Я пожалел, что чудодейственная бутылочка не находилась в моих руках. Но Ли как бы угадал мою мысль и сказал Эа:
— Благодарите его — он спас вашу жизнь.
Эа посмотрела на меня и улыбнулась уже мне.
— В конце концов, — скромно отвел я от себя честь спасения девушки, — нас всех спас звук вашего мегафона и механик, который…
— Куда теперь? — спросил механик, перебивая меня. Он тоже отказывался от чести быть спасителем.
— Летим на заводы, где наша помощь необходима, — ответил Смит.
Мы вошли в корабль, механик пустил мотор, Эа уселась у руля управления, и двинулись в путь.
— Хотите посмотреть, как управляется наша машина? — услышал я голос Эа сквозь полуоткрытую дверь кабины.
— Это очень интересно, — ответил я и, пройдя в кабину пилота, сел в мягкое кресло рядом с Эа.
— Управление так несложно, что ребенок мог бы справиться с этой машиной, — сказала Эа. — Вы видите, что, хотя мы плотно забронированы от внешнего мира, весь путь, лежащий впереди нас, с четкостью зеркального отражения обрисовывается на этом стекле. Я вижу весь путь полета. Ножными педалями я регулирую скорость, а рулевым колесом — направление.
Страница 26 из 202
Мы очень медленно катились по площади города-дома.
— Вот я пускаю сразу на вторую скорость…
Корабль рванулся вперед.
— И направляю руль сюда…
— Куда же вы?! — вскрикнул я. — Вы направляете прямо на железобетонный остов небоскреба…
Я ждал катастрофы и невольно сжал руку нашего пилота, но Эа только улыбнулась. Острый металлический нос корабля пробил стену огромной толщины с такой легкостью, что я не почувствовал даже толчка, как будто эта стена была сделана из картона. Как мог забыть я, что наш универсальный корабль еще так недавно пробивал толщи горных пород!
Я повернул перископ и начал смотреть на землю. Мы летели невысоко. Расстилавшийся внизу ландшафт был ясно виден. Под нами проходили равнины, извилистые голубые ленты рек. Дорог не было видно, но это не удивило меня. С тех пор как воздух сделался главной дорогой, в земных дорогах не стало нужды. Меня удивило другое. Америка казалась безлюдной, заброшенной землей. Не было видно ни ферм, ни городов. Что бы это могло значить? Я обратился с вопросом к Эа.
— Ферм нет, — ответила она, — потому, что продукты питания добываются не на полях, а в лабораториях, химическим путем. А города?.. Богачи здесь жили в десяти гигантских небоскребах. Рабочие же… но вы увидите, как жили здесь рабочие.
Воздушный корабль поднялся на высоту, перевалил через большой горный кряж, и я увидел огромную долину с необычайно гладкой поверхностью, как будто вся она была асфальтирована.
— Что это, гигантский аэродром? — спросил я.
— Нет, это всего только крыша, одна сплошная крыша над фабрикой, занимающей сто двадцать квадратных километров.
— Вы так осведомлены в американских делах, как будто уже бывали здесь.
— Если бы мы не были осведомлены о многом, то и не победили бы, — ответила девушка. — Это фабрика, но вместе с тем и город рабочих, так как рабочие здесь живут на фабриках. Под этой беспредельной крышей они родятся и умирают, не видя неба над головой.
— Как это ужасно! — сказал я, еще не зная, что это только начало тех ужасов, которые предстояло мне увидеть.
Воздушный корабль снизился прямо на крышу. Мы открыли люк и вышли. Смит нажал ногой черный квадрат на серой крыше. Открылась дверь, ведущая вниз. Мы стали спускаться по узкой лестнице, сразу погрузившись в полумрак.
— Здесь хозяева экономили на всем, даже на свете. Осторожней ступайте.
Небольшая лестница кончилась, и мы оказались на бетонном полу фабрики. Это здание представляло собой, даже по своей конструкции, полный контраст с городом-небоскребом. Если тот строился по вертикали, то фабрика — по горизонтали. Небоскреб был весь залит лучами солнца, здесь же тусклое искусственное освещение наводило тоску. По расположению это здание было похоже на шахматную доску. Широкие, прямые улицы разделяли квадратные кварталы. Улицы были безмолвны. По полу с легким шумом трения двигались только бесконечные ленты, подававшие из квартала в квартал части заготовляемых машин.
— Зайдем в этот цех, — сказал Смит.
Мы вошли в большую полутемную комнату. Недалеко от дверей вращались два стоявшие близко друг к другу колеса, около пяти метров в диаметре каждое. Я подошел к этим колесам и невольно отшатнулся. Между колес прямо на земле сидел какой-то урод. У него, по-видимому, совершенно отсутствовали ноги, так как туловище помещалось в чашеобразном металлическом сосуде. Зато его руки были непомерно велики. Он вращал ими огромные колеса. Это был ка-кой-то придаток машины. К несчастному уроду подошел низкорослый рабочий в замасленном костюме, с масленкой в руке, и влил в рот вертящего колеса уродца какую-то жидкость с таким видом, как будто он смазывал машину.
— Вот и пообедал, — грустно улыбаясь, сказал Смит.
Человек с масленкой ходил около колес, где сидели такие же уродцы, и «смазывал» эти живые машины.
Дальше стояла машина с очень сложным и непонятным мне механизмом. В середине этой машины находилось нечто вроде коробки не больше шестидесяти сантиметров высотой, и в этой коробке бегал карлик, нажимая рычажки… И рядом такая же точно машина, с такой же коробкой и совершенно таким же маленьким человечком!
А еще дальше я увидел отверстие в потолке и чью-то неимоверно длинную и тонкую фигуру; собственно, я увидел только ноги, так как верхняя часть туловища от пояса находилась на втором этаже. Время от времени с автоматичностью машины из отверстия появлялись руки, как длинные рычаги, захватывали подаваемые на транспортере готовые части механизмов и поднимали их на второй этаж.
Это была не фабрика, а какой-то музей уродов. Их вид производил гнетущее впечатление. В их неподвижные, тусклые глаза нельзя было смотреть без содрогания. Я много пережил за время своего необычайного путешествия, но еще никогда мои нервы не были потрясены до такой степени. Мне было необходимо собрать всю силу воли, чтобы не упасть в обморок.
— Нет, это слишком… Уйдем скорее из этого ада, — обратился я к Смиту.
Он тяжело вздохнул.
— Да, видеть это — большое испытание для нервов. Но вы не видели и десятой доли всех ужасов наших фабрик. Это, — Смит показал на уродцев, — безнадежные люди, даже не люди, а живые машины. Они не только не могут освободить себя, но им уже ничем нельзя помочь. Конечно, не все рабочие превращены в такие придатки машин. Это, в сущности, пережитки старины. Много лет тому назад наша медицина сделала большие успехи в изучении действия желез внутренней секреции на развитие человеческого тела и отдельных органов. Хозяева этих фабрик не преминули использовать успехи науки для своих целей. Они заставили ученых путем подбора и воздействия на железы создавать людей, которые являлись бы такой вот составной частью машины.
Страница 27 из 202
— И люди соглашались на это?..
— Не люди, а голод… Все делалось «добровольно» за грошовые прибавки, посулы, а изуродованному потомству этих «охотников» ничего больше не оставалось, как продолжить участь отцов или умереть с голоду из-за полной неприспособленности организма делать какую-нибудь иную работу. Это была эпоха «профессиональной приспособленности», доведенной до абсурда.
— Но, в конце концов, разве это могло быть выгоднее простой механизации? Например, этот великан, таскающий руками части машин на второй этаж…
— Идея была не совсем глупой. Люди делались составной частью машин в тех случаях, когда все-таки требовалось регулировать ход трудовых процессов участием сознательной воли. Потом это было оставлено. Но часть производства осталась с людьми-машинами. Они были дешевы и… совершенно безопасны. Если хотите, это и есть символ «идеального рабочего» с точки зрения капиталиста. Согласитесь, что в большей или меньшей степени и в ваше далекое время капиталисты старались «машинизировать» рабочих, прикрепить живых людей к машинам на возможно больший срок, в ущерб физическому и умственному развитию. Здесь в силу сложившихся условий им удалось осуществить этот идеал до конца. Теперь эти несчастные будут вынесены на свежий воздух, увидят голубое небо и свет солнца. Мы сделаем все возможное, чтобы облегчить им жизнь.
Я вздохнул с облегчением, когда увидел наконец подошедшего к Смиту рабочего, который казался нормально развитым и здоровым, если не считать бледного цвета лица от постоянного пребывания в закрытом помещении.
Смит начал о чем-то разговаривать с рабочим, а мы с Ли и Эа поспешили покинуть эту могилу с заживо погребенными.
Я вышел на поверхность и с облегчением вдохнул свежий воздух.
В этот момент раздался удар грома. Шаровидная молния, такая же, какую я видел на солнечной станции, упала на крышу, с грохотом обрушив часть ее. Еще несколько молний упало вокруг нас.
— Разрядник! — услышал я голос Смита.
Молнии прекратились. Но в наступившей тишине я вдруг услышал громкий голос, как будто исходящий с неба:
— Привет от Клайнса!
На крышу выбежал Смит.
— Проклятье! — кричал он. — Клайнсу удалось бежать!.. Эти беглецы, прежде чем погибнуть, могут наделать нам немало бед…
А Ли, открыв люк нашего корабля, спрашивал механика:
— Вы не отметили направления радиоволны?
— Есть, — ответил он.
— Тогда летим скорее!..
Глава 12
В СТРАНЕ БЕЛЫХ ДИКАРЕЙ
Опять стальная птица кружит в воздухе, увлекая меня в неведомую даль. Эа спокойно поворачивает рулевое колесо. Смит и Ли разговаривают о бегстве Клайнса.
— Не понимаю, как мог еще раз улизнуть от нас Клайне, эта старая хитрая лисица. Он был в высшем Совете Трех и являлся главой правительства.
— Я уже получил сведения, — ответил Ли. — Наш аэроплан, так ловко подцепивший падающего Клайнса, сам был пойман в сети огромным аэропланом американцев. Четыре наших товарища в плену.
— Клайнса нужно разыскать и поймать во что бы то ни стало.
— Мы и поймаем его, — ответил Ли.
— Не так-то это легко. Его молнии и дерзкое напоминание о себе дали нам направление, но ведь он не стоит на месте.
— Каждый его новый выпад будет давать нам и новые нити к розыску.
— Да, но каждый его выпад будет стоить не одной человеческой жизни…
Мы летели на юг. Леса, горы и реки проносились под нами, как на киноленте, пущенной с бешеной скоростью. Вот и Панамский канал скрылся позади нас. Не слишком ли мы забираем на юг? Мы летим уже над Южной Америкой… Огромная горная цепь преграждает нам путь. Воздушный корабль набирает высоту, поднимаясь выше облаков. Земли не видно за белой пеленой, расстилающейся под нами. Заходящее солнце опускается в эту пелену, окрашивая ее в пурпур.
Эа нажимает педаль ногой и вдруг бледнеет. Педаль не работает. Мотор остановился. Машина стремительно падает.
К счастью, наш корабль приспособлен к таким случайностям. Из стального тела машины выбрасываются плоские крылья. Но управление испорчено, планирование невозможно. Корабль падает в воздухе скользящими углами, как кусок картона, брошенный с высоты. Каждую минуту корабль может повернуться вниз носом или кормой и грузно упасть на землю. Только огромная высота, на которой мы находимся, дает нам несколько мгновений, чтобы приготовиться к этому неизбежному падению. Никто не говорит ни слова. Для всех ясно наше положение. Мы с лихорадочной быстротой прикрепляем за спиной небольшие крылья, открываем люки и выбрасываемся в вихри крутящегося вокруг нас воздуха.
Крылья затрепетали за нашими спинами, мы повисли в воздухе, а наш великолепный корабль стремительно падал.
Под нами густые заросли первобытного леса. Еще мгновение, и корабль врезался носом в лесную чащу. Над лесом поднялся огромный столб воды и грязи, который в лучах заходящего солнца казался извержением вулкана.
— Он упал в лесное болото, — сказал Смит.
— Это к лучшему, он уцелеет, — ответил Ли.
— Да, но удастся ли нам извлечь его из болота? — мрачно проговорил Смит.
Страница 28 из 202
Через несколько минут наши крылья зашуршали между широких листьев тропического леса. Ярко раскрашенные попугаи с гортанными криками разлетались при виде необычайных птиц, за которых они, вероятно, нас приняли. Завизжала стая обезьян и стала забрасывать нас сочными плодами.
— Нечего сказать, гостеприимные хозяева, — сказал Смит, пытаясь освободить свои крылья от паутины лиан.
В этой гуще растений летать было невозможно. Пришлось плотно сложить крылья и спускаться по деревьям.
Внизу был полумрак. Быстро приближалась темная тропическая ночь. Мои ноги коснулись почвы и тотчас увязли в глине.
— Подождите спускаться, — сказал я своим спутникам, — здесь болото.
Ли зажег карманный фонарь. Луч света блеснул на жидкой поверхности болота. Змеи, обеспокоенные неожиданным светом и нашими голосами, подняли головы над корявыми корнями и угрожающе зашипели. Я быстро вскарабкался на сук, товарищи последовали моему примеру.
— Нечего сказать, в хорошенькое положение мы попали, — сказал Смит. — Придется переждать до утра на деревьях, а там видно будет.
Мы уселись на ветвях большого дерева, поближе друг к другу, как наши далекие предки, и покорились судьбе. Ни одной звезды не было видно над головой: сплошной полог листьев закрывал от нас небо. От болота поднимались сильные испарения. Я чувствовал, как дрожит соседний сук, на котором сидела Эа. От сырости ее лихорадило. Среди тишины ночи слышались какие-то вздохи, шорохи, чавканье. Где-то далеко протяжно завыл неведомый зверь. И вдруг, покрывая все эти звуки, над нами послышался сильный, как звук пароходной сирены, голос:
— Привет от Клайнса!..
Вслед за этими хроматическими переливами раздался визгливый смех.
— Проклятье! — выбранился Смит. — Он издевается над нами! Это он какими-то новыми лучами испортил механизм нашего корабля. Вы оказались правы, Ли, — Клайне подал о себе весть. Но теперь это бесполезно: наш пеленга-торный аппарат погребен вместе с кораблем.
— Но у меня есть карманный аппарат, с которым я никогда не расстаюсь, — ответил Ли. Блеснув фонариком, он определил направление радиоволны и сделал отметку по компасу.
— Вы очень запасливы, Ли, но, к сожалению, ваши отметки не много принесут нам пользы. Без корабля мы беспомощны.
Голоса замолкли, и опять тишина ночи, прерываемая чьими-то вздохами, шипеньем, криком попугая, которому, должно быть, приснилось что-то страшное. Быть может, неведомые птицы, спустившиеся с неба…
Кажется, это была самая томительная и самая длинная ночь из всех, пережитых мною. Под утро свет луны пронизал густой туман, затянувший все вокруг белым паром. Мы несказанно обрадовались ей.
Пение и пронзительный свист птиц оповестили нас о наступлении утра. Скоро взошло солнце. Туман поднялся и стал редеть. Лес ожил и зазвенел тысячами голосов. Я посмотрел на своих спутников. Они были бледны и истомлены. Я быстро спустился с дерева и попытался ступить на землю. Но это оказалось невозможным.
— Нам придется превратиться в обезьян и путешествовать по веткам, — сказал я своим спутникам.
Цепляясь за ветки, мы перебирались с дерева на дерево в поисках упавшего корабля, но следов его не было. Наконец на одной прогалине Эа увидела воронкообразное отверстие.
— Вот могила нашего корабля, — сказал печально механик Нэр.
Да, это была могила. Нечего было и думать извлечь тяжелый корабль руками пятерых людей.
— Однако что же нам делать? — спросил Ли.
— Прежде всего, поискать место посуше, а потом позаботиться о пище и питье.
— У меня есть немного питательных таблеток, — сказал Ли. — Но нам их хватит всего на несколько дней. А дальше?
— А дальше нам придется приспосабливаться к новой пище, — ответил я. — Здесь должно быть много фруктов. Если вы не можете есть их сырыми, мы добудем огонь, как добывают его дикари, и Эа будет нам готовить кушанья.
— Но я не умею готовить, — ответила девушка.
— Научитесь. Я покажу вам, как это делается. Идем.
— Вернее, лезем, — поправил меня Ли.
И мы отправились в путь. Обезьяны досаждали нам своим назойливым любопытством. Они преследовали нас целой толпой, бранились на своем обезьяньем языке, высовывали языки, потрясали кулаками и бросались в нас орехами и фруктами.
Я поймал на лету большой орех и, раскусив, съел его. Он был очень вкусен.
— Попробуйте, — предложил я Эа. Но она не решилась есть и проглотила питательную таблетку, предложенную ей запасливым Ли. Позавтракав, мы двинулись дальше. Но это лазанье быстро утомило моих спутников.
— Собственно говоря, — сказал Смит, — нам нет нужды бесконечно лазать, пока у нас есть крылья за плечами. Нам нужно добраться до лесной прогалины, и оттуда мы сможем продолжать путь по воздуху.
— Это правда, — ответил механик. — Смотрите, как ярко светит солнце. Вероятно, там есть чистое от зарослей место.
Мы направились к солнечному пятну и скоро добрались до большой лесной прогалины, залитой водой.
Неизъяснимое чувство свободы охватило нас, когда наши трепещущие крылья подняли нас в воздух. В мальчишеской радости, обернувшись назад, я сделал рукой прощальный жест изумленным обезьянам.
Страница 29 из 202
Мы поднялись над лесом и долго летели над зеленым ковром. Наконец этот бесконечный лес окончился. Почва начала подниматься и скоро перешла в горный кряж.
Мы облюбовали живописный склон горы с журчащим родником и опустились у небольшой пещеры.
— Мы, кажется, проходим все этапы человеческой истории, — улыбаясь, сказал я, спускаясь на зеленую лужайку. — Из «древесного» человека мы превратились в пещерных людей.
Посмотрев на Эа, я с удивлением заметил, что у нее смыкаются веки. Как ни был запаслив Ли, он не мог захватить с собой всего. Не захватил он и пилюли, уничтожающие токсины утомления. Смит и Ли также имели совершенно сонный вид. Я натаскал в пещеру сухого мха, сделал мягкие ложа и предложил им уснуть.
— Вы поспите, — сказал я им, — а я буду сидеть у входа на страже. Неизвестно, какая опасность может здесь подстерегать нас.
Спутники не заставили себя просить и скоро заснули крепким сном. После бессонной ночи меня также клонило ко сну. Чтобы чем-нибудь развлечься, я решил попытаться добыть огонь. Мне приходилось читать о том, как это делают дикари, но сам я умел добывать огонь только при помощи спичек.
Не упуская из виду пещеры, я прошел к близлежащему лесу, выбрал два сухих сука смолистого дерева и принялся за дело. Укрепив один сук меж корней, я начал усиленно тереть его другим суком. Работа была нелегкая. Скоро пот лил с меня ручьями, а между тем не появлялось не только огня, но и дыма. Утомительнее всего было то, что я ни на минуту не мог прекратить своей работы, иначе дерево остынет, и все придется начинать сначала. Когда наконец запахло гарью и появился первый дымок, я так обрадовался, как будто сделал величайшее открытие, и начал тереть с удвоенной силой. Я был страшно увлечен своей работой. Вспыхнуло пламя, погасло, опять вспыхнуло, еще раз погасло, и наконец сук запылал. Но мне не удалось спокойно насладиться моим торжеством.
В тот самый момент, когда запылало впервые добытое мною пламя, я услышал отчаянный крик Ли, заглушенный каким-то диким ревом. Подняв глаза от пылающего дерева, я увидел дикарей в звериных шкурах. Неизвестно откуда появившись, они вошли в пещеру, захватили спящими моих спутников и теперь тянули их на гору. При виде этого во мне самом пробудились первобытные инстинкты. С диким ревом, не выпуская из руки пылающего сука и размахивая им, отчего пламя разгоралось еще сильнее, я смело бросился на врагов, тыча в их косматые лица горящим обломком.
Вид пламени произвел на них неожиданно сильное действие. Дикари выпустили из рук свои жертвы и, упав на колени передо мной, завыли, прося пощады. Очевидно, эти люди не были знакомы с добыванием огня и приняли меня за божество. Потрясая над головой своим пылающим факелом, я жестами дал им понять, что испепелю их, если они тронут моих спутников. Дикари как будто поняли меня и покорно кивали головами. Потом они стали совещаться меж собой. Я имел возможность более внимательно осмотреть их. Меня поразило, что их лица напоминали лица европейцев, а кожа, хотя и сильно загоревшая, была белого цвета. Очевидно, судьба столкнула нас с белыми дикарями, о существовании которых ходили слухи еще в мое время. В следующий момент я был поражен еще больше. В их разговоре я уловил, как мне показалось, несколько английских слов. И я не ошибся. Смит, также внимательно прислушивавшийся к их речи, вдруг заговорил с ними на каком-то ломаном английском языке, и они, по-видимому, поняли его. Между ними завязалась беседа, перешедшая в довольно горячий спор. Наконец Смит и дикари пришли к какому-то соглашению.
— Нам придется идти за ними, — сказал Смит, обращаясь к нам. — Они не сделают нам зла, если «господин бог огня», — и Смит с улыбкой указал на меня, — не сожжет их своим пламенем.
Нам больше ничего не оставалось, как следовать за дикарями.
— Можете ли вы себе представить, — сказал Смит, когда мы двинулись в путь, — что предки этих дикарей были когда-то стопроцентными американцами. Они были рабочими, которым не повезло. Еще в двадцатом веке безработица создала целую «бродячую Америку», сонмы людей, выброшенных за порог культурной жизни больших городов. Американская цивилизация все более сосредоточивалась в одних крупных центрах, а эти люди оказались предоставленными самим себе, среди дикой природы. Из поколения в поколение они сами дичали, забывали все культурные навыки, пока, наконец, как видите, не превратились в настоящих первобытных людей, которым неведомо даже добывание огня. Если бы не ваш горящий сук, быть может, они убили бы всех нас. Не из злобы, но из простого страха перед неизвестными, новыми людьми, непохожими на них. — И, обращаясь ко мне, Смит добавил: — Вам придется продолжать играть вашу роль «бога огня». Это облегчит нашу участь.
Я охотно согласился и потряс своим пылающим суком.
Мы поднялись на гору и нашли целый городок пещерных людей. Навстречу нам бежали голые мальчишки. Женщины в звериных шкурах не решались приблизиться к нам и с любопытством смотрели на нас издали. У пещер и земле валялись каменные топоры и кости убитых животных. На столбах висело несколько черепов хищных зверей — трофеи Удачных охот. Белый как лунь благообразный старик подошел к нам с недоверчивым видом. Я повертел в воздухе догоравшим суком и далеко отбросил его от себя. Дуга из дыма повисла над толпой и медленно растаяла в воздухе.
Страница 30 из 202
Глава 13
ОСВОБОЖДЕННЫЙ МИР
Я с успехом выполнял роль «бога огня». На большой площадке перед пещерным городом ночью и днем горел неугасимый костер, отгонявший диких зверей, за что белые дикари были мне очень благодарны. А вечерами, после захода солнца и наступления темноты, я совершал торжественное «богослужение». В глазах диких людей я имел полное право считаться существом божественным. Дело в том, что я не только владел тайной добывания огня, но и крыльями. Во время нападения дикарей и борьбы с ними у Ли, Смита и механика крылья оказались поврежденными. Сохранились они только у меня и у Эа. И вот в темные вечера, окруженные всеми обитателями пещер, мы подходили с ней к костру, держа в каждой руке го смолистой палке, зажигали наши «жезлы» с разными церемониями и медленно поднимались в воздух. Дикари поднимали вой, опасаясь, что мы вознесемся в небо и они останутся без огня. Но мы не хотели оставить наших товарищей. Помахав в воздухе горящими палками, мы разбрасывали их в стороны. Пылающие угли падали красивыми дугами, а мы плавно возвращались на землю.
Я убедился, что быть «богом» совсем не трудное занятие. Тем не менее я скоро начал тяготиться своей ролью обманщика поневоле. Ночью, сидя у костра, я мечтал о том, как было бы хорошо этих несчастных, одичавших людей освободить от их предрассудков и поднять культурно: научить земледелию, ремеслам. Но в конце концов это можно было сделать и без нас. Если бы мы освободились, мы, конечно, не забыли бы об этих людях. Освободиться, но как? Пользуясь карманным радиоприемником, сохранившимся у Ли, мы могли слышать о том, что нас усиленно ищут, ищут друзья и враги. Из Радиополиса каждую полночь доносился к нам голос Эля.
— Ли, Эа, где вы, отзовитесь! — спрашивал он у эфира.
Но эфир молчал, потому что наша передающая станция была погребена в болоте вместе с нашим кораблем. Ли пытался снестись с Элем посредством передачи мысли на расстояние. Он сосредоточивал всю свою умственную силу и мысленно отвечал Элю. Но, вероятно, какие-то препятствия поглощали слабые электроволны, излучаемые мыслящим мозгом, так как Эль пунктуально продолжал взывать к нам через эфир.
Искали нас и враги. Несколько раз мы перехватывали сигналы Клайнса, посылаемые своим сообщникам. Судя по этим сигналам, мы знали, что уцелело еще довольно много врагов и находятся они где-то далеко на юге.
Хотя дикари относились к нам хорошо и не причиняли зла, тем не менее они не хотели отпускать нас, тем более что с нашими знаниями мы были им очень полезны.
Не одну ночь, сидя у костра, мы обсуждали план бегства. Но трое бескрылых связывали руки остальным. Еще я, пожалуй, убежал бы от быстроногих дикарей, отдав свои крылья кому-нибудь из товарищей. Но двое из них все равно оказались бы пешими, их, наверное, нагнали бы дикари. И наше положение только бы ухудшилось. А бежать нужно было во что бы то ни стало. Помимо того, что мы томились нашим бездействием, в то время когда наша, в особенности Ли, помощь была так необходима в другом месте, мои спутники страдали от голода. Питательные таблетки все вышли, а привыкнуть к новой пище они не могли. И силы их быстро падали, что еще больше затрудняло бегство.
Однажды ночью мы сидели у костра и молчали. Маленький приемник с громкоговорителем передавал музыку Радиополиса. Эта радиомузыка, которой мы иногда угощали наших поработителей, также казалась им сверхъестественным явлением и поднимала наш авторитет в их глазах. Радиополис веселился, празднуя победу. Новый музыкальный инструмент — электроорган — исполнял гимн победы, произведение молодого гениального композитора, соединявшего занятия музыкой с работой на одной из силовых станций. Музыка замолкла. Послышались аплодисменты. После небольшой паузы новый взрыв аплодисментов. Когда они наконец затихли, мы услышали голос Эля.
— Товарищи, — говорил старый ученый, — наша радость безмерна. День, о котором так долго мечтал мир трудящихся, настал. Последняя территория земного шара, где еще царил капитал, неистовствовавший в своей агонии, освобождена. И все же в нашу радость, как в музыку этого торжествующего гимна, который вы только что слушали, вплетаются грустные аккорды. Враг побежден. Но часть врагов бежала, захватив с собой ужаснейшие орудия истребления. Пока существует это последнее гнездо, мы не можем быть спокойны, потому что и разбитый враг может причинить нам много зла. Это первое, что омрачает нашу радость. А второе — вы знаете, о чем я буду говорить. Ли, наш лучший инженер, наша самоотверженная Эа, наш преданный работник Нэр, наш загадочный гость из прошлого и вождь американских рабочих Смит пропали без вести. Несмотря на все наши старания, нам не удалось узнать, живы они или погибли. Они не подают о себе вестей, — голос Эля дрогнул, — как мертвы е. Но мы не хотим верить в их смерть и будем продолжать наши поиски, пока не узнаем истины, печальной или радостной. Мы разослали специальные экспедиции во все части мира. Мы обшарим каждый уголок земного шара. И мы их найдем! Вместе с тем мы разыщем и наших врагов, хотя бы для этого пришлось опуститься на дно океана или подняться к звездам. И мы уничтожим их. Только тогда наша радость станет полною и не омраченною ничем.
Страница 31 из 202
Долго не смолкавшие аплодисменты покрыли речь Эля.
Взволнованный Ли поднялся.
— Помощь близка, — сказал он, — будем терпеливы. Какое несчастье, что я не могу послать им привет!.. Мне хотелось бы кричать, кричать так, чтобы мой голос услышали в далеком Радиополисе…
Возбужденные, мы так и не уснули в эту ночь.
Несколько дней подряд мы не отходили от радиоприемника. Мы все чаще стали получать сигналы от воздушных судов, которые искали нас. Мы знали о пути их полета. Некоторые пролетали в нескольких сотнях километров от нас. Иные из них погибли от внезапного нападения вражеских судов. Клайне, очевидно, тоже следил за ходом розысков и старался всячески вредить им.
На исходе второй недели, когда я собирал сучья для костра, ко мне подбежала взволнованная Эа и сказала:
— Идите скорее. Ли получил важные вести.
Я поспешил к отведенной нам для жилья пещере. Там я застал Ли, Смита и Нэра. Ли нервно тер руки и расхаживал по пещере, рискуя разбить голову о низкий свод. Увидев меня, он сказал:
— Я только что получил известие, что один из наших кораблей сегодня ночью пролетит всего в десяти километрах от нас. На крыльях вам легко преодолеть это пространство. Корабль будет лететь медленно. Постарайтесь чем-нибудь привлечь его внимание, и мы спасены. Второго такого случая может не представиться.
— Вы нужнее, — ответил я. — Летите лучше вы. Я дам вам свои крылья.
Но Ли решительно отказался.
— Случай сохранил крылья вам, вы и полетите. Вы — гость среди нас, и я не могу подвергать вас риску остаться здесь, если есть возможность спастись и, быть может, спасти нас. Полетите вы и, на всякий случай, — Эа. Она поможет вам сигнализировать.
Как я ни отказывался, но в конце концов принужден был согласиться.
Мы высчитали время, когда должны были вылететь. Оно приходилось на полночь. Затем общими усилиями мы сделали две большие связки костров из смолистых сухих ветвей.
В этот вечер, чтобы усыпить бдительность дикарей, мое «священнодействие» отличалось особой торжественностью. Я разбрасывал с высоты целые фейерверки горящих кусков дерева, практикуясь вместе с тем в сигнализации. Дикари были в восторге, с криками одобрения разошлись они по окончании моего представления по пещерам и крепко, как дети, уснули. Впрочем, не совсем как дети. Я уже мог убедиться не раз, что дикари умеют спать с чуткостью животных. При малейшем шуме они просыпаются и засыпают не раньше, чем убедятся, что кругом все спокойно. Поэтому нам надо было соблюдать крайнюю осторожность. От исхода предприятия зависела если не жизнь, то наша свобода.
Мы все сидели у костра. Это было обычно и не могло возбудить подозрения дикарей. Мы прислушивались к их дыханию, вздрагивали, как при крике ребенка во сне. Мы были взволнованы, но молчали. Все уже было обдумано и сказано. Ли посмотрел на хронометр.
— Пора, — тихо сказал он.
Мы поднялись. Наступил самый решительный момент Я и Эа разожгли наши факелы, пламя которых мы должны были поддерживать во все время полета, и начали спускаться вниз, подальше от пещер, чтобы не разбудить спящих шелестом наших крыльев.
Прощание было коротким, но сердечным.
— В добрый путь, — сказал Ли.
Мы тихо поднялись на воздух, пролетели над лесом, обогнули склон горы, поднимаясь все выше и ускоряя полет.
— Если бы не эти факелы, — сказала Эа, — мы могли бы лететь гораздо быстрее.
— Хорошо еще, что ветра нет, — ответил я, — посмотрите, какая чудная ночь.
— Да, но плохо то, что всходит луна. Сегодня полнолуние. В темную ночь наши факелы были бы видны лучше.
Мы поднялись еще выше, но неожиданно попали в поток сильного ветра. Мой факел погас. Хорошо, что я летел не один. Иначе мне пришлось бы опускаться вниз, чтобы добыть огонь трением, а на это ушло бы много времени. Я зажег свой факел от огня факела Эа, и мы спустились ниже, где было тихо. Скоро мы достигли линии, через которую должен был пролететь наш воздушный корабль. Мое волнение достигло крайних пределов. Чтобы свет наших факелов был лучше виден, мы отлетели друг от друга, создав таким образом две светящиеся точки. Несколько раз нам казалось, что мы слышим гул приближающегося корабля, но это был обман слуха.
— Летит! — вдруг крикнула мне Эа, указывая на горизонт.
Она не ошиблась. На диске луны четко вырисовывался силуэт сигарообразного воздушного корабля; пролетев диск луны, он потерялся на фоне темно-синего неба, но потом опять стал заметен. Он шел прямо на нас, быстро увеличиваясь в размерах.
Мы вынули запасные факелы, зажгли их и, держа в каждой руке по факелу, начали махать ими в воздухе.
— Они заметили нас, корабль летит сюда, — возбужденно крикнула Эа.
Но радость наша была преждевременной. Немного не долетев до нас, корабль вдруг начал заворачивать влево. Я размахивал факелами, рискуя загасить их, — корабль продолжал уклоняться в сторону. Вот уж он миновал нас, последняя надежда угасала…
— Зажигайте все факелы, бросайте часть их на землю, — крикнул я Эа что было мочи.
Вспыхнуло такое яркое пламя, что теперь уже мы сами рисковали сгореть живыми. Жар опалял лицо, я задыхался от дыма, но неистово продолжал махать факелами.
Страница 32 из 202
В тот момент, когда отчаяние уже стало овладевать мною, налетевший ветер сдул дым в сторону, и я увидел, что корабль резко изменил полет и быстро приближается к нам.
— Наконец-то! Мы спасены! — крикнул я Эа.
Корабль спустился, замедлил полет, выбросил нечто вроде сети и подхватил нас в эту сеть прежде, чем мы успели бросить факелы. Хорошо, что сеть оказалась металлической и достаточно крупной. Мы выбросили в отверстия сети факелы и с нетерпением ожидали, когда нас поднимут на корабль. Наконец через открытый люк мы были доставлены в просторную каюту.
Первое же лицо, которое я увидел, заставило меня в ужасе отшатнуться. Если бы люк уже не был закрыт, я, быть может, бросился бы вниз. Это было лицо врага. Из одного плена мы попали в другой. Ни слова не говоря, нас заперли в железную каюту, лишенную всякой мебели. Мы были так подавлены, что даже не говорили друг с другом. Что будет с нами? Нам не приходилось рассчитывать на пощаду. И что будет с Ли, Нэром и Смитом?..
Мы летели долго. Наконец мы почувствовали, что корабль снижается, замедляет полет, останавливается. Так же молча наши тюремщики вывели нас наружу. Два ощущения сразу больно ударили по нервам. Яркий свет солнца после полумрака нашей тюрьмы и резкое чувство холода.
Корабль остановился на площадке, лежавшей на поверхности какого-то океана. Кругом плавали огромные ледяные горы. Посреди площадки был люк. Конвоируемые толпой американцев, мы вошли в лифт и стали спускаться. Спускались мы довольно долго. Наконец мы вышли из лифта и пошли по коридору вдоль стеклянной стены. Сквозь толстое стекло проникал снаружи бледный свет. За стеклом виднелось зеленоватое водное пространство с мелькавшими в нем огромными рыбами. Мы были на дне океана, в подводном городе — последнем убежище американцев.
Глава 14
НА РАССВЕТЕ
— Где находится Смит? Где Ли? — И, не ожидая моего ответа, Клайне спросил меня, очевидно издеваясь надо мною: — Какую смерть вы предпочитаете, спокойную, как засыпание, или сопровождаемую агонией ужаснейших страданий?
Да, это был Клайне. Тестообразный, с огромной головой, он сидел, зарывшись в подушки, и смотрел на меня своими водянистыми глазами.
За стеклянной стеной колыхалась вода, в которой виднелись рыбы, привлеченные светом из комнаты подводного городка.
— Какую смерть вы предпочитаете? — еще раз спросил меня Клайне.
— Я предпочитаю жизнь, — ответил я.
Мой ответ очень рассмешил Клайнса. Он долго смеялся тонким, визгливым смехом. Наконец, вытерев слезящиеся глаза, он ответил:
— Я тоже предпочитаю жизнь, и потому вы должны умереть. Вопрос только в том — как. Если вы скажете, где Смит и Ли, вы умрете спокойно. Если не скажете — вас ждут страдания, самые ужасные мучения, какие только может испытать человек.
— Смит, Ли и механик погибли при крушении корабля, они не успели надеть крылья.
— Гм… вы уже успели сговориться с этой девушкой!
(Я не сговаривался с нею, но оказалось, что по счастливой случайности она, допрошенная раньше меня, дала такие же объяснения.)
— Ваша ложь будет скоро раскрыта. И тогда пеняйте на себя, — сказал Клайне. Он хорошо говорил на языке европейцев. Потом он перешел на родной язык.
Коротая время у дикарей, я, благодаря новым, упрощенным методам усвоения языков, довольно скоро научился говорить на новом английском языке, беря уроки у Смита.
— Приведите врача, — сказал Клайне.
«Сейчас, очевидно, меня будут пытать в присутствии врача», — подумал я.
Вошел врач, такой же большеголовый, как Клайне, но не столь полный — он ходил, не пользуясь подпорками и коляской.
— Осмотрите этого человека, — сказал Клайне врачу, указывая на меня.
Врач с удивлением посмотрел на мое телосложение, затем приступил к самому тщательному осмотру. Он принес с собой целый ряд аппаратов и последовательно осмотрел с их помощью мои легкие, сердце, печень… Кажется, ни одного органа он не оставил без внимания. Потом он шприцем взял у меня кровь и тут же произвел анализ.
— Ну что? — спросил Клайне, внимательно следя за всеми манипуляциями врача.
— Прекрасная кровь, — ответил врач. — Количество красных кровяных шариков на двести процентов выше нормального. Это совершенно исключительный экземпляр человеческой породы.
— Прекрасно, — ответил Клайне.
Я абсолютно не мог понять, какое значение имеет состав крови у человека, которого хотят подвергнуть пыткам и медленной смерти. Скоро, однако, мое недоумение рассеялось. Меня положили на стол возле Клайнса и произвели переливание крови из моих вен в вены Клайнса.
Так вот что значила его фраза: «Я тоже хочу жить, и потому вы должны умереть»! Я должен был умереть не только как враг Клайнса, но и потому, что моя кровь должна была продлить его жизнь.
— Я чувствую себя гораздо лучше, — сказал Клайне вскоре после операции переливания. — Ко мне вернулась моя прежняя энергия. А она мне так необходима. Ведь мы будем бороться до конца. Питайте его лучше, чтобы я смог как можно больше извлечь из него крови, а потом… он получит должное.
Страница 33 из 202
Какой ужас! Своею кровью я должен был укреплять силы самого страшного врага моих друзей, укреплять силы для борьбы с ними… Если мне суждено умереть, то хорошо было бы отравить свою кровь, пусть она отравит и Клайнса…
Надо будет поговорить об этом с Эа, может быть, ей удастся достать нужный яд.
Однако мне не удалось привести в исполнение эту мысль. С Эа я виделся только урывками. Причем врач перед каждым новым переливанием производил анализ крови.
Благодаря хорошему питанию и уходу я не очень обессилевал от потери крови в первое время. Но все же постоянное обескровливание начало сказываться. Я чувствовал слабость, головокружение.
Какая нелепая смерть!
Посмотрев как-то в зеркало, висевшее в одной из проходных комнат, я ужаснулся бледности своего лица.
В этот день, во время операции переливания, врач, не стесняясь моего присутствия, сказал:
— Ну, кажется, эти ресурсы близки к окончанию. Нам придется заняться девушкой. К сожалению, ее кровь не так богата красными шариками…
«Эа! Неужели и ее постигнет та же участь?» — с ужасом думал я, лежа на операционном столе.
— А с этим что? — спросил Клайне, лежавший рядом.
— Мы можем еще использовать его железы внутренней секреции, — ответил врач. — Сделаем пересадку. Это обновит ваш организм и придаст устойчивость составу вашей крови. Однако надо спешить, так как он на грани острого малокровия. Сделаем передышку на несколько дней, возьмем еще два-три стакана крови, и тогда можно будет оперировать.
На меня смотрели как на обреченного и потому совершенно не стеснялись говорить при мне обо всем. Во время операций переливания Клайне беседовал со своими друзьями и подчиненными. Из этих разговоров я узнал, что американцы на всякий случай заблаговременно приготовили себе это убежище. Подводный город находился в самой заброшенной части мира, недалеко от Южного полюса. Для того чтобы не обнаружить его местопребывания, отсюда не производили никаких радиопередач. Но американские корабли продолжали совершать налеты, сообщая в город о всех событиях.
Посреди комнаты, в которой находился Клайне, стояли громкоговоритель и большой экран, на котором отражались события внешнего мира.
Однажды, лежа на операционном столе, я увидел на этом экране картину, глубоко взволновавшую не только меня, но, кажется, и самого Клайнса. Это было во время предпоследнего переливания крови. Экран вдруг осветился, и я увидел площадь в парке Радиополиса. На трибуне, среди радостно возбужденной толпы, стояли Ли и Смит и рассказывали друзьям о своем спасении. Оказалось, что следом за американским кораблем летел наш. Увидав раскиданные по земле догоравшие факелы, друзья, летевшие на розыски, остановили корабль в воздухе. Сотни крылатых людей вылетели из корабля и рассеялись по окружающей местности, ярко освещенной прожектором, чтобы разыскать тех, кто мог зажечь факелы в этой дикой безлюдной местности. Так были найдены Ли, Смит и Нэр.
— Вы, кажется, говорили, что они погибли при падении? — с кривой усмешкой спросил меня Клайне.
Но усмешка быстро сошла с его лица, когда он услышал о том, что дальше говорил Ли.
Он говорил, что нашим кораблям удалось выследить то место, куда слетаются корабли американцев и откуда они вылетают.
— Таким образом, мы открыли место, где прячется это последнее осиное гнездо.
Случайно повернувшись в сторону Клайнса, Ли сказал.
— Клайне, быть может, вы видите меня. Так слушайте. Сдавайтесь без боя и отдайте нам наших друзей. Если вы не сделаете этого, мы будем к вам беспощадны. Вместе с вами мы не хотим губить и наших друзей и потому не приводим нашу угрозу в исполнение немедленно. Даю вам сутки на размышление.
Хотя я не видел в этот момент моего лица, но лицо Клайнса, вероятно, было так же бледно, как и мое. Несмотря на протесты врачей, Клайне приказал немедленно созвать совещание штаба инженеров.
— Мы открыты, — сказал он, когда все явились. — Что делать? Здесь нам оставаться невозможно. Ваше мнение, Крукс.
Я уже слышал эту фамилию. Крукс был главным конструктором, соперничавшим в гениальности с Ли. Его огромная голова с непомерно большим лбом свисала от тяжести на правое плечо, так что он смотрел вбок, исподлобья.
Крукс беспомощно развел руками.
— Мы предвидели то, что рано или поздно будем открыты. Вы знаете, что я сконструировал огромный летающий корабль — целый город, который может вместить всех нас. Этот корабль лежит рядом с подводным городом, в океане. Его движущая сила основана на принципе ракет, и потому на нем мы можем подняться выше атмосферы и летать в безвоздушном пространстве. Мы могли бы продержаться на нем неопределенно долгое время далеко от Земли. Но… тут есть большое «но». Несмотря на все успехи химии, мы не можем обеспечить питанием всех нас более чем на два-три года. Если бы нам удалось возобновить запасы, ну, хотя бы клетчатки, мы бы добыли из нее все, что нужно для питания. Но для этого мы должны держаться ближе к Земле, чтобы наши небольшие суда могли время от времени спускаться на Землю в безлюдных местах и пополнять запасы химических продуктов и воды. Но эти малые суда скоро были бы уничтожены один за другим…
Страница 34 из 202
— Значит, мы обречены… — раздельно произнес Клайне.
— Да, мы обречены, как, впрочем, все живущие на Земле, — ответил Крукс.
— Это вы хорошо сказали, — возбужденно проговорил Клайне, — хотя, может быть, вы и не думали о том, о чем думаю я. Если обречены умереть мы, то пусть не позже, а вместе с нами умрут все живущие, все до одного. Мы взлетим вверх на нашем воздушном городе, и мы… мы пустим в ход атомную энергию. Мы развяжем все разрушительные силы всех атомов, находящихся на земле, и взорвем весь земной шар. Кто возражает против этого? Конечно, никто Если нам суждено умереть, существование Земли теряет всякий смысл.
На этом совещание было закончено, и все обитатели подводного города начали с отчаянной поспешностью готовиться в последнее путешествие. Так как все шли на смерть, сборы были невелики — нужно было только поднять на поверхность огромный воздушный корабль, перебраться на него и подняться на воздух.
Через несколько часов все было закончено. Огромный город-корабль взмыл над землей.
Все были так поглощены мыслью о предстоящей гибели, что совершенно забыли обо мне и Эа. Мы скоро разыскали друг друга и ушли подальше от всех, в нижнюю часть корабля, игравшую роль трюма. Здесь в огромных кладовых хранились всяческие запасы.
— Эа, неужели через несколько часов, быть может, минут мир погибнет? — спросил я.
— Да, мир может погибнуть, — ответила она. — Мы должны, если сумеем, попытаться предотвратить эту опасность. Но как?..
Мы посмотрели друг на друга, и вдруг наши глаза засветились мыслью, — мы уже знали, что одною и той же мыслью.
В этих трюмах должны быть запасы взрывчатых веществ, достаточные для того, чтобы взорвать весь корабль со всеми его обитателями и нами самими. Взорвать корабль прежде, чем Крукс пустит в ход атомную энергию. — и Земля будет спасена.
Не говоря друг другу ни слова, мы с Эа бросились на поиски.
Только бы успеть!..
Обежав несколько комнат, мы наконец нашли то, что искали. В мягких подушках на полках, снабженных пружинами, лежали бомбы. Достаточно взорвать одну бомбу, как взлетит на воздух весь склад. Но мы взяли две бомбы — Эа тоже хотела принять непосредственное участие в спасении Земли.
С бомбами в руках мы в последний раз взглянули друг на друга.
— Прощай, Эа, — сказал я дрогнувшим голосом.
— Прощай! — тихо ответила она, и лицо ее осветилось печальной улыбкой, как бледным лучом солнца, мелькнувшим между осенних туч.
Мы подняли тяжелые бомбы и бросили их на пол.
Взрыв… Пламя… Ничто…
* * *
— Эа, Эа! — закричал я, сам удивляясь тому, что еще могу кричать, и открыл глаза… На моем письменном столе горела лампа, а сквозь окно пробивался сумрачный свет московского утра.
— Наконец-то, — услышал я незнакомый голос. Это был голос врача.
— Что с Эа? Она тоже жива? — спросил я доктора, еще не соображая, почему я вновь оказался в Москве.
— Лежите спокойно, — ответил врач. — Вы еще бредите. Вы были очень больны, но теперь опасность совершенно миновала.

1928

0

Эльдар Рязанов Стихотворения

0



Эльдар Рязанов Стихотворения

В мои годы сердечная лирика?
Ничего нет смешней и опасней.
Лучше с тонкой улыбкой сатирика
сочинять ядовитые басни.

Не давать над собой насмехаться,
тайники схоронить в неизвестность,
и о чувствах своих отмолчаться,
понимая всю их неуместность.

Иль, вернее сказать, запоздалость,
потому что всему свои даты…
Но идет в наступленье усталость,
и все ближе и горше утраты.

* * *


Меж датами рожденья и кончины
(а перед ними наши имена)
стоит тире, черта, стоит знак «минус»,
а в этом знаке жизнь заключена.

В ту черточку вместилось все, что было.
А было все! И все сошло, как снег.
Исчезло, растворилось и погибло,
чем был похож и не похож на всех.

Погибло все мое! И безвозвратно.
Моя любовь, и боль, и маета.
Все это не воротится обратно,
лишь будет между датами черта.

Монолог «художника»


Прожитая жизнь – сложенье чисел:
сумма дней, недель, мгновений, лет.
Я вдруг осознал: я живописец,
вечно создающий твой портрет.

Для импровизаций и художеств
мне не нужен, в общем, черновик.
Может, кто другой не сразу сможет,
я ж эскизы делать не привык.

Я малюю на живой модели:
притушил слезой бездонный взгляд,
легкий штрих – глазищи потемнели,
потому что вытерпели ад.

Я прорисовал твои морщины,
в волосы добавил белизны.
Натуральный цвет люблю в картинах,
я противник басмы или хны.

Перекрасил – в горькую! – улыбку,
два мазка – и ты нехороша.
Я без красок этого добился,
без кистей и без карандаша.

Близких раним походя, без смысла,
гасим в них глубинный теплый свет.
Сам собою как-то получился
этот твой теперешний портрет…

Листопад


Как тебе я, милый, рад,
мот, кутила-листопад.
Ты, транжира, расточитель,
разбазарил, что имел.
Мой мучитель и учитель,
что ты держишь на уме?

Разноцветные банкноты
тихо по миру летят,
а деревья, как банкроты,
изумленные торчат.
Жизнь безжалостная штука,
сложенная из утрат…
Ты прощаешься без звука,
друг мой, брат мой листопад:
отдаешь родные листья,
ты – образчик бескорыстья.

Успокой мою натуру,
ибо нет пути назад.
Разноцветные купюры
под ногами шелестят…

Я беспечен, я – бездельник,
я гуляю наугад,
а в садах костры из денег
в небо струйками дымят.
Как тебе я, милый, рад,
листопад – мой друг и брат.

* * *


Существую в натуге,
в заколдованном круге,
тороплюсь, задыхаюсь и боюсь опоздать.
Меня кроют невежды,
покидают надежды,
но несусь!.. И не в силах я себя обуздать.

Что же это такое?
Нет на сердце покоя,
мой паршивый характер – неуемный злодей.
Откажусь от амбиций,
надо угомониться,
жить попроще, полегче, безо всяких затей.

Новизны ждать наивно,
как-то бесперспективно…
Я за склоны цепляюсь, я давно на весу.
Ох, хватило бы силы
сзади выдернуть шило!
На душе стало б тихо, как в осеннем лесу.

Но несу, как проклятье,
окаянный характер.
Он сильней, он – хозяин; и ворочает мной.

В суете и тревоге
я бегу по дороге,
пока сам не останусь у себя за спиной.

1985

* * *


Жизнь, к сожалению, сердита,
она не жалует старье.
Одни взлетают на орбиту,
другие катятся с нее.

Таков закон круговорота,
и исключений никаких:
одни уходят за ворота,
иные входят через них.

И те, кто взлезли на орбиту,
и те, кто шлепнулся, упал,
одною, в общем, ниткой шиты…
И у разбитого корыта
у всех на всех – один финал!

Откинешь в сторону копыта,
хоть будь ты вошь, хоть будь ты вождь…
Обратные пути закрыты —
жизнь не воротишь, не вернешь.

1983

* * *


Мы отпускаем тормоза…
Кругом весна, в глазах раздолье!
К нам собираются друзья,
а мы готовимся к застолью.

Да будет день – из лучших дней!
Пусть все из нас его запомнят.
Мы в гости ждем своих друзей
и отворяем окна комнат.

Мы накрываем длинный стол,
сердца и двери открываем.
У нас сегодня торжество:
мы ничего не отмечаем.

По кухне, где колдуешь ты,
гуляет запах угощенья.
Бутылки жаждут пустоты,
закуски ждут уничтоженья!

И вот друзья приходят в дом,
добры их лица и прекрасны,
глаза их светятся умом,
а языки небезопасны.

А я давно хочу сказать —
и тут не ошибусь, наверно, —
что если судят по друзьям,
то мы талантливы безмерно.

Да, если мерить по друзьям,
то мы с тобой в большом порядке;
нас упрекнуть ни в чем нельзя,
нас миновали недостатки.

О, если по друзьям судить,
то человечий род – чудесен!..
А нам наш день нельзя прожить
без пересудов, шуток, песен.

Беспечно, как дымок, клубясь,
беседа наша побежала,
и почему-то на себя
никто не тянет одеяла.

Стреляют пробки в потолок,
снуют меж нами биотоки.
Здесь совместимостей поток,
в друзьях и сила, и истоки.

Подарку-дню пришел конец,
и гости уезжать собрались.
Незримой нежностью сердец
мы между делом обменялись.

И вот друзья умчались вдаль,
как удаляется эпоха…
Остались легкая печаль
и мысль, что и вдвоем – неплохо!

* * *


Я себе не выбрал для прожития
ни страну, ни время, ни народ…
Жизнь мою придумали родители,
ну, а я вот бьюсь который год.

Время оказалось неуютное,
а страна – хвастунья первый сорт,
где обманут лживыми салютами
лопоухий, пьяненький народ.

Белое там выдают за черное,
дважды два там восемь или шесть.
Если существует там бесспорное,
это то, что нечего там есть.

Велика страна моя огромная,
потому и будет долго гнить,
Мертвая, чванливая и темная…
Только без нее мне не прожить.

Не теперь бы и не тут родиться,
да меня никто не опросил,
вот и должен я терпеть, ютиться,
хоть порой и не хватает сил.

Лишь одно меня на свете держит —
что всегда со мною рядом ты,
твоих глаз безудержная нежность,
детская улыбка доброты.

Я не выбрал время для прожития…
И меня охватывает страх,
если б не были умны родители,
мы б с тобой не встретились в веках…

Май 1983

* * *


Как много песен о любви к Отчизне!
Певцы со всех экранов и эстрад,
что, мол, для Родины не пожалеют жизни,
через динамики на всю страну кричат.

А я б о том, что глубоко интимно,
не декламировал, не пел бы, не орал.
Когда о сокровенном пишут гимны,
похоже, наживают капитал.

Земля не фразы требует, а плуга.
Как ей осточертели трепачи!
Вот мы с землей посмотрим друг на друга
и о любви взаимной помолчим…

1986

Через десять лет


Теперь поют с презреньем об Отчизне
певцы со всех экранов и эстрад.
Мол Родина – уродина – их жизни
сгубила поголовно, все подряд.

То славословили, сейчас, танцуя, хают.
О как великолепен их запал!
Неловко, если льстят и если лают,
при этом наживая капитал.

Стране своей отвесив оплеуху,
приятно безнаказанно пинать
край, где родился… И честить, как шлюху,
какая б ни была, родную мать!

1995

* * *


У жизни нашей кратки сроки.
Мы, как бумага для письма,
где время пишет свои строки
порой без чувства и ума.

Вся наша жизнь – дорога к смерти,
письмо, где тексты – ерунда.
Потом заклеют нас в конверте,
пошлют неведомо куда…
И нет постскриптума, поверьте.

1982

Детские стихи о Рязанове, сочиненные им же самим


Так что же такое Рязанов Эльдар?
Расскажем о нем по порядку:
Рязанов не молод, но он и не стар,
не любит он делать зарядку.

Умеет готовить салат и омлет,
гордится собой как шофером.
В кино он работает множество лет,
и там он слывет режиссером.

Врывается часто в чужие дома —
ему телевизор отмычка —
и любит поесть до потери ума,
а это дурная привычка.

В одежде не франт, не педант, не эстет,
как будто небрежна манера.
Он просто не может купить туалет —
увы! – не бывает размера.

Эльдар Александрович – из толстяков,
что рвутся худеть, но напрасно.
И если работа – удел дураков,
Рязанов – дурак первоклассный.

На склоне годов принялся за стихи,
себя не считая поэтом.
Имеет еще кой-какие грехи,
но здесь неудобно об этом.

В техническом смысле он полный дебил,
в компьютерный век ему трудно.
Но так получилось: он жизнь полюбил,
и это у них обоюдно.

Представьте, Рязанов удачно женат,
с женою живет он отлично.
Он любит друзей и хорошему рад.
И это мне в нем симпатично.

1982

* * *

 

В одном маленьком городе Финляндии я стоял на углу улиц Паасикиви и Маннергейма…

 

Довелось мне поездить по белому свету…
Раз в соборе стоял у могильных оград.
За одной упокоилась Елизавета,
а в соседней могиле – Мария Стюарт.

Королевы соперничали, враждовали,
и одна у другой ее жизнь отняла.
А потом они рядом, как сестры, лежали,
и история Англии дальше текла.

Тут родное я вспомнил и стало мне жарко,
я такое представил, что мысли волчком:
на углу Павла Первого и Карла Маркса
будто занял я очередь за молоком.

Въехал против движенья на площадь Хрущева
по бульвару Высоцкого я, например.
И в районном ГАИ Александра Второго
меня долго мурыжил милиционер.

Никогда не страдал я тоской по царизму.
Не эсер, не кадет я и не монархист.
Только то, что случилось когда-то в отчизне, —
не для правок, дописок и вымарок лист.

Мы – хромые, кривые, глухие, косые,
мы – послушные дети любых перемен.
Почему же истории нет у России?
Почему у нас только текущий момент?

1983

* * *


Ржавые иголки на снегу…
Значит, ветер после снегопада
сдунул с елок, словно шелуху,
то, что на ветвях держалось слабо.

Мы ведь тоже держимся едва.
Пожили… Порядком проржавели.
Как на карауле, дерева
ждут последней гибельной метели.

1985

Детский рисунок


Речку знобит от холода,
вздулась гусиной кожей,
серым дождем исколота,
не может унять дрожи.

В лодке парочка мокнет,
может, у них рыбалка.
Свет зажигается в окнах,
этих промокших жалко.

Возникли на лике речки
от корабля морщины.
Дым из трубы свил колечки,
корабль проехал мимо.

Речка уставилась в тучи,
небо упало в реку…
Только не стало мне лучше,
чудику-человеку.

1983

* * *


Стихи – капризная материя,
непредсказуемый предмет.
Им широко открою двери я
и жду, а их все нет и нет.

А коль приходят, то незваными…
Тогда бросаю все дела.
Всегда так было с графоманами,
а я – ура! – из их числа.

* * *


Все я в доме живу,
в том, который снесли и забыли;
на работу хожу,
ту, где должность мою упразднили;
от мороза дрожу,
хоть метели давно отшумели,
и по снегу брожу,
что растаял в прошедшем апреле.

1983

* * *


Почему участь горькая выпала мне?
Почему я родился в несчастной стране?
Почему беспросветно живет мой народ?
Почему этот строй он к чертям не пошлет?
Почему он привык к неживым словесам?
Почему он за дело не примется сам?..
У меня еще много таких «почему»,
но ответов на них не найду, не пойму…

1985

Память о Санкт-Петербурге


Как обычно, примчался под вечер
легкий северо-западный ветер.
Он принес разговоры и запахи,
что случилось на северо-западе.
Этот бриз – мой старинный приятель,
он меня заключает в объятья,
в ухо разные тайны бормочет,
мы шушукаемся и хохочем,
ходим-бродим по берегу за́пани,
вспоминаем о северо-западе…
А потом налетают жестоко
ветры знойные с юго-востока,
и меняется все в одночасье,
убегает мой друг восвояси.
И бреду я домой одиноко
в душных струях, что с юго-востока.
Жду, что завтра примчится под вечер
свежий северо-западный ветер.
Соткан он из прохлады и влаги,
он колышет истории флаги.

Принесет дорогие известья,
и опять мы закружимся вместе,
перепутаем шорохи, запахи…
Мое сердце на северо-западе.

* * *


Жизнь одного уложится в строфу.
На чью-то жизнь не хватит и поэмы.
Иной по веку мчится, как тайфун,
другой медлительно смакует время.

Казалось, что я жил, как песню пел:
как строчки – дни, а годы – как баллады.
Но сколького не сделал, не успел…
Немало в прожитом смешной бравады.

Шикарна мина при плохой игре.
А жизнь-то вся в одну влезает строчку:
мол, вроде, жил… да помер в октябре…
декабре… январе.
И вот и все. И можно ставить точку.

1983

Абстрактная живопись


Я не то чтобы тоскую…
Возьму в руки карандаш,
как сумею нарисую
скромный простенький пейзаж:

под водой летают галки,
солнца ярко-черный цвет,
на снегу кровавом, жарком
твой прозрачный силуэт.

От луны в потоке кружев
льется синенький мотив,
и бездонный смелый ужас
смотрит в белый негатив.

Дождь в обратном странном беге,
чей-то невидимка-след.
Тень огромная на небе
от того, чего и нет.

1980

* * *


Я в мир вбежал легко и без тревоги…
Секундных стрелок ноги, семеня,
за мной гнались по жизненной дороге,
да где там! – не могли догнать меня.

Не уступал минутам длинноногим,
на равных с ними долго я бежал.
Но сбил ступни о камни и пороги,
и фору, что имел, не удержал.

Ушли вперед ребята-скороспелки,
а я тащусь… Но все же на ходу.
Меня обходят часовые стрелки, —
так тяжело сегодня я иду.

Пляж в Ниде


Безветрие. Безверие.
Большой песчаный пляж.
Как будто все потеряно,
и сам я, как муляж.

На вышках пограничники,
контроль и пропуска.
Поляна земляничная,
невнятная тоска.

Тела на солнце жарятся,
играют дети в мяч.
Безжалостное марево
нас душит, как палач.

Отсюда сгинуть хочется —
не знаю лишь куда —
сквозь ветер одиночества…
В душе – белиберда.

Я в зыбком ожидании,
в зубах хрустит песок,
и нервно, как в рыдании,
пульсирует висок.

Безветрие… Безверие…
Густая духота…
Забытые намеренья…
Транзистор… Теснота…

1984

Ноябрь


Исступленно кланялись берёзы,
парусил всей кроной ржавый дуб.
Мужичонка, поутру тверёзый,
разбирал трухлявый черный сруб.

Три дымка курилось над селеньем.
Ветер покрутился и утих.
Вдруг явилось сладкое виденье —
возле клуба крытый грузовик.

Надпись на борту «Прием посуды»
за литровку написал маляр…
Вот пошли из всех калиток люди,
мужики и бабы, млад и стар.

В валенках, в берете на затылке
и по две авоськи на руке
пер старик порожние бутылки
к благодетелям в грузовике.

Шел верзила с детскою коляской,
бережно толкал перед собой;
не дитя, а разные стекляшки
голосили в ней наперебой.

Паренек в замызганной ушанке,
явно не по детской голове,
как бурлак, волок посуду в санках
по осенней грязи и ботве.

Ерзали и звякали бутыли
у старухи в рваной простыне.
Где-то петухи заголосили,
вороны сидели на стерне.

Тишина надмирная повсюду.
Иней под подошвами шуршал:
населенье шло сдавать посуду
истово, солидно, не спеша.

Очередь безмолвная стояла.
Все вращалась хмурая земля.
А пустая, испитая тара
возвращалась на круги своя.

* * *


Прошедший год был мною недоволен, —
чего-то я себе напозволял.
Теперь я неугоден, недозволен…
Все говорят, в опалу я попал.

Прошедший год предал меня забвенью,
а если проще, предал он меня…
Но я не предавался огорченью, —
какие-то интриги и фигня.

От жизни оттолкнув, меня ломают.
Не в силах ухватить я новый шанс.
О мой характер ноги вытирают,
а всё ж никак не могут взять реванш.

Тот год ушел… А новый мной доволен,
я в нимбе весь, взошла моя заря…
Но ныне болен я, что вседозволен
и помещен в листки календаря.

Потрафил, видно, я… Власть в упоенье.
Меня размножив, предала меня.
И я тону в повальном одобренье,
Которое такая же фигня.

Как время меня нынче обожает!
Лелеет, холит, мне дает карт-бланш
и до смерти в объятиях сжимает —
берет свой задержавшийся реванш.

1983

Апрель


По грязи чавкают шаги,
шуршат о твердый наст подошвы,
в ручьях я мою сапоги.
Земля в чащобе – крик о прошлом.

Тут прошлогодних желтых трав
торчат поломанные стебли,
разбросан бурых листьев прах,
и умирает снег последний.

Трухлявые сучки везде,
на лужах ржавые иголки.
И отражаются в воде
немые, сумрачные елки.

Жизнь представляется порой
какой-то конченой, далекой…
Но под березовой корой
пульсируют живые соки.

Согрет дыханием земным,
лес оживет без проволочки.
Как с механизмом часовым
дрожат на ветках бомбы-почки.

Где рядом почерневший снег,
продрались трав зеленых нити.
Лес замер, словно человек
перед свершением событий.

Не слышно натяженья струн.
Лес полон скрытого азарта,
как победительный бегун,
что сжат пружиной перед стартом.

Здесь бескорыстен птичий смех,
здесь все в преддверии полета.
Вдруг о себе напомнил век
далеким гулом самолета.

Я выпустил из рук тоску
в весенний ветер непослушный…
А по последнему ледку
скакали первые лягушки.

Бессонница


Слышно – шебуршат под полом мыши,
сквозь окно сочится лунный свет.
Плюхнулся на землю с елки снег,
от мороза дом кряхтит и дышит.
Скоро рассветет, а сна все нет.

Извертелся за ночь на подушке,
простыни в жгуты перекрутил,
а потом постель перестелил
и лежал недвижный и послушный,
огорчаясь ссорами светил.

Всё не спал и видел хаотичный
о себе самом престранный фильм:
я герой в нем, но герой в кавычках.
Нету сил послать к чертям привычки,
взять и отмочить нежданный финт.

Вот летаю с кем-то до рассвета…
Вижу, что безделье мне к лицу…
Вот целую руку подлецу…
Скачет фильм по рваному сюжету.
Жаль, что к несчастливому концу…

Проскрипела за окном береза,
на полу сместился синий блик.
В пустоте безмолвен горький крик
и шумят задушенные слезы…
Это, видно, сон меня настиг.

1985

Музыка жизни


Что жизнь? Музыкальная пьеса:
соната ли, фуга иль месса,
сюита, ноктюрн или скерцо…
Там ритмы диктуются сердцем.
Пиликает, тренькает, шпарит,
бренчит иль бывает в ударе,
играется без остановки.
Меняются лишь оркестровки…
Ребячии годы прелестны,
хрустальны, как отзвук челесты.
Потом мы становимся старше,
ведут нас военные марши,
пьяняще стучат барабаны,
зовущие в странные страны.
Но вот увенчали нас лавры —
грохочут тарелки, литавры,
а как зажигательны скрипки
от нежной зазывной улыбки.
Кончается общее «тутти»,
не будьте столь строги, не будьте:
мелодию – дивное диво
дудим мы порою фальшиво.

Проносится музыка скоро
под взмахи судьбы – дирижера…
Слабеют со временем уши,
напевы доносятся глуше,
оркестры играют все тише…
Жаль, реквием я не услы…

Ленивое


Я более всего
бездельничать мечтаю,
не делать ничего,
заботы отторгая.

Я лодырь и лентяй,
ужасный лежебока.
Хоть краном поднимай,
пусть подождет работа.

Проснуться поутру,
валяться всласть, зевая.
О, как мне по нутру,
признаюсь, жизнь такая.

Бессмысленно глазеть,
на потолок уставясь!
Лень – сладкая болезнь,
что вызывает зависть.

Трудиться не люблю.
Работать не желаю.
Подобно королю,
знать ничего не знаю.

Что ж делать, я – таков!
Да только, между прочим,
работа дураков,
к несчастью, любит очень.

Она со всех сторон
все время в наступленье.
А я немедля в сон,
я весь – сопротивленье.

Безделье – моя цель.
Я в койке, как в окопе.
Но где-то через щель
пролезли эти строки…

1985 год


Старичок-бодрячок
полон оптимизма,
энергичен, как волчок,
бегает по жизни.

Он кривой, как сморчок,
глух и шепелявит.
Старичок-бодрячок
все кричит о славе.

Старичок-паучок —
у него команда…
Попадись на крючок —
станешь есть баланду.

Он упрям, как бычок,
сильно напирает;
старичок-бодрячок
ордена хватает.

Заиграл вдруг смычок
маршик похоронный.
Старичок наш – молчок,
сник, неугомонный.

Нет теперь дурачка,
он на катафалке.
Старичка-бодрячка
как-то даже жалко.

* * *


Жизнь скоро кончится… Меня не станет…
И я в природе вечной растворюсь.
Пока живут в тебе печаль и память,
я снова пред тобою появлюсь.
Воскресну для тебя, и не однажды:
водою, утоляющею жажду,
прохладным ветром в невозможный зной,
огнем камина ледяной зимой.
Возникну пред тобой неоднократно, —
закатным, легким, гаснущим лучом
иль стаей туч, бегущих в беспорядке,
лесным ручьем, журчащим ни о чем.
Поклонится с намеком и приветом
кровавая рябиновая гроздь,
луна с тобою поиграет светом
иль простучит по кровле теплый дождь.
Ночами бесконечными напомнит
листва, что смотрит в окна наших комнат…
Повалит наш любимый крупный снег —
ты мимолетно вспомнишь обо мне.
Потом я стану появляться реже,
скромнее надо быть, коль стал ничем.
Но вдруг любовь перед тобой забрезжит…
И тут уж я исчезну насовсем.

* * *


Хочется легкого, светлого, нежного,
раннего, хрупкого и пустопорожнего,
и безрассудного, и безмятежного,
напрочь забытого и невозможного.

Хочется рухнуть в траву непомятую,
в небо уставить глаза завидущие
и окунуться в цветочные запахи,
и без конца обожать все живущее.

Хочется видеть изгиб и течение
синей реки средь курчавых кустарников,
впитывать кожею солнца свечение,
в воду, как в детстве, сигать без купальников.

Хочется милой наивной мелодии,
воздух глотать, словно ягоды спелые,
чтоб сумасбродно душа колобродила
и чтобы сердце неслось, ошалелое.

Хочется встретиться с тем, что утрачено,
хоть на мгновенье упасть в это дальнее…
Только за все, что промчалось, заплачено,
и остается расплата прощальная.

Зима


Город маревом окутан,
весь обвязан и опутан
проводами белыми.
Стужа забирает круто —
все заиндевелое.

На заснеженной коряге,
словно кляксы на бумаге,
коченеют вороны
и зрачки сквозь призмы влаги
крутят во все стороны.

Не пробиться сквозь туманы,
воздух плотный, оловянный,
атмосфера твердая.
Холодрыга окаянный
обжигает морды.

Мир – огромная могила.
Все погибло, все застыло.
Тишь! Ледовая беда!
Кажется, что эта сила
не оттает никогда.

Тело до костей промерзло,
больше не согреется.
Черное воронье кодло
тоже не надеется.

* * *


Ветер закружился над деревней,
хищный ветер из холодной мглы…
Завздыхали бедные деревья,
закачались голые стволы.

Сокрушенно наклонялись елки —
шум верхушек, шелест, шорох, стон…
Словно где-то ехал поезд долгий
под какой-то затяжной уклон.

Слезы с веток сыпались на крышу,
сучья глухо падали в траву.
Этот безутешный шепот слышу,
с чувством сострадания живу.

12 апреля 1986

Боткинская осень



Впервые


Все поплыло перед глазами,
и закружился потолок.
За стенку я держусь руками,
пол ускользает из-под ног.

И вот я болен. Я – в кровати…
Беспомощность не по нутру.
Стараюсь в ночь не засыпать я,
боюсь, что не проснусь к утру.

* * *


Как будто вытекла вся кровь,
глаз не открыть, набрякли веки.
Но звать не надо докторов —
усталость это в человеке.

А за окном трухлявый дождь.
И пугало на огороде
разводит руки… Не поймешь,
во мне так худо иль в природе.

Тоскуют на ветвях навзрыд
грачами брошенные гнезда.
Но слышен в небе птичий крик:
вернемся рано или поздно!

Хочу тоску преодолеть.
Надеюсь, что преодолею.
А ну-ка, смерть! Не сметь! Не сметь!
Не сметь садиться мне на шею!

Сентябрь 1986

Больница


И я, бывало, приезжал с визитом
в обитель скорби, боли и беды
и привозил обильные корзины
цветов и книжек, фруктов и еды.

Как будто мне хотелось откупиться
за то, что я и крепок, и здоров.
Там у больных приниженные лица,
начальственны фигуры докторов.

В застиранных халатах и пижамах
смиренный и безропотный народ,
в палатах по восьми они лежали,
как экспонаты горя и невзгод.

Повсюду стоны, храп, объедки, пакость,
тяжелый смрад давно немытых тел.
Бодры родные – только б не заплакать…
Вот тихо дух соседа отлетел…

А из уборных било в нос зловонье,
больные в коридорах, скуден стол.
Торопится надменное здоровье,
как бы исполнив милосердья долг…

Со вздохом облегченья убегая,
я вновь включался в свой круговорот,
убогих и недужных забывая.
Но вдруг случился резкий поворот.

Я заболел. Теперь живу в больнице.
И мысль, что не умру, похоронил.
Легко среди увечных растворился,
себя к их касте присоединил.

Теперь люблю хромых, глухих, незрячих,
инфекционных, раковых – любых!
Люблю я всех – ходячих и лежачих,
отчаянную армию больных.

Терпением и кротостью лучатся
из глубины печальные глаза.
Так помогите! Люди! Сестры! Братцы!
Никто не слышит эти голоса…

Сентябрь 1986

* * *


Вроде ссоры не было, заминки,
недовольства, склоки иль обиды.
Потихоньку разошлись тропинки, —
сам собою скрылся ты из вида.

Жили в одном доме по соседству,
каждый вечер вместе гужевались,
а потом переменил ты место,
и дорожки наши разбежались.

Я-то думал, сведены мы дружбою.
Оказалось – это география…
Так друг дружке стали мы ненужными
в нашей разобщенной биографии.

Сентябрь 1986

Больничные частушки

 

Хорошо тому живется,

у кого одна нога:

и порточина не рвется,

и не надо сапога.

Фольклор

Тот, конечно, перебьется,
у кого одна рука, —
ведь один рукав не шьется,
и перчатка не нужна.

*

Хорошо тому живется,
у кого стеклянный глаз:
капли капать не придется,
а сияет, как алмаз.

*

Если глухо одно ухо,
ты, подруга, не зуди:
стерео не надо звука,
и наушник лишь один.

Хорошо тому живется,
если нет обеих ног —
шортами он обойдется,
брюк не надо и сапог.

*

Хорошо живется в мире,
у кого одна губа.
У него улыбка шире,
весела к нему судьба.

*

Замечательно живется,
если нет обеих рук —
он жилеткой обойдется,
Экономия вокруг!

*

Хорошо тому живется,
у кого один лишь зуб:
он без мяса обойдется,
будет есть протертый суп.

*

А вот как тому живется,
у кого одно яйцо?
Он без женщин обойдется…
А без женщин жизнь – дрянцо!

Сентябрь 1986

* * *


О, эта неуверенность в глазах,
приниженность, готовность к нездоровью,
запрятанный в зрачках привычный страх,
что всякий раз судьба ответит болью.

Какая цепь несчастий, неудач,
болезней, слабоволий, невезений
создала лики, где запрятан плач?..
В них – стыд и горесть самоунижений.

Просительны фигуры, голоса,
бездонны годы тихого страданья…
Я взгляды отвожу, а их глаза
участья просят, словно подаянья.

А после долго чувствую спиной,
что здесь постыдна самооборона.
И я иду, подстреленный виной,
и тщусь забыть… Как муторно, как скорбно!

Сентябрь 1986

* * *


Сто различных настроений
у подружки дорогой.
Словно кружит день осенний
между летом и зимой.

Рядом быть с тобой не скучно,
не дано предугадать:
вдруг лицо покроют тучи,
то оно – как благодать.

Вот летит из туч луч света,
светится в ответ душа.
Ты прекрасна в бабье лето,
невозможно хороша.

Ты щедра и бескорыстна,
будто неба синева.
Загрустила… Словно листья,
тихо падают слова.

Вспышка! Ссора! Нету мира!
Ветер вспыльчивый задул,
закачалась вся квартира,
я из дома сиганул.

Предугадывать нелепо,
что нахлынет на тебя,
просто надо верить слепо
и терпеть, терпеть, любя.

Ведь предвидеть нереально:
вдруг навалится циклон,
или с нежностью печальной
ты приходишь на поклон.

Я задел тебя не очень —
пролился слезами дождь…
Просто потому что осень
и ты сильно устаешь.

Я, конечно, на попятный,
стал вокруг тебя кружить.
Ты нежданна и внезапна,
как природа и как жизнь.

P. S. Дом напоминает кратер
иль затишье пред грозой…
Потому что мой характер
тоже, скажем, не простой.

Как столкнутся две стихии —
вихри, смерчи и шторма!…
Лучше напишу стихи я,
чтобы не сойти с ума.

Октябрь 1986

* * *


Вроде, и друзей довольно,
вроде, многими любим.
Только, как мне стало больно,
оказался я один.

Все куда-то подевались,
разбежались кто куда.
Мы с тобой вдвоем остались,
значит, горе – не беда.

Очутился в лазарете
на больничной простыне,
и в лицо дохнуло смертью,
вроде, я уже извне.

Коль пора поставить точку,
ставь без злобы, не ропща.
Умираем в одиночку,
веселились сообща.

Сентябрь 1986

Мои вещи. Триптих

 

Мои ботинки


Нет ничего милей и проще
протертых, сношенных одежд.
Теперь во мне намного больше
воспоминаний, чем надежд.

Мои растоптанные туфли,
мои родные башмаки!
В вас ноги никогда не пухли,
вы были быстры и легки.

В вас бегал я довольно бойко,
быть в ногу с веком поспевал.
Сапожник обновлял набойки,
и снова я бежал, бежал.

В моем круговороте прошлом
вы мне служили как могли:
сгорали об асфальт подошвы,
крошились в лужах и в пыли.

На вас давил я тяжким весом,
вы шли дорогою потерь.
И мне знакома жизнь под прессом,
знакома прежде и теперь.

Потом замедлилась походка —
брели мы, шаркали, плелись…
Теперь нам не догнать молодку,
сошла на нет вся наша жизнь.

Вы ныне жалкие ошметки,
и ваш хозяин подустал.
Он раньше на ходу подметки,
но не чужие, правда, рвал.

Вы скособочены и кривы,
и безобразны, и жутки,
но, как и я, покамест живы,
хоть стерлись напрочь каблуки.

Жаль, человека на колодку
нельзя напялить, как башмак,
сменить набойку иль подметку,
или подклеить кое-как.

Нет ничего милей и проще
потертых, сношенных вещей,
и, словно старенький старьевщик,
смотрю вперед я без затей.

Моя рубашка


Моя бывалая рубашка
всегда на пузе нараспашку —
ты как сестра иль верный брат;
погончики и два кармашка,
была ты модною, бедняжка,
лет эдак семь тому назад.
Была нарядной и парадной,
премьерной, кинопанорамной,
пока не сделалась расхожей,
такой привычной, словно кожа.
С тобой потели не однажды,
и мерзли, мучались от жажды,
и мокли, и глотали пыль,
снимая вместе новый фильм.
Ты к телу ближе всех, конечно.
Но, к сожаленью, ты не вечна.
Не мыслю жизни без подружки,
тебя люблю, к тебе привык.
От стирки, глажки и утюжки
на ладан дышит воротник,
от старости расползся крой,
да и манжеты с бахромой.
С тобой веду себя ужасно:
вся пища капает на грудь,
теряю пуговицы часто
и рву по шву… какая жуть!
Моя вторая оболочка!
Мне без тебя не просто жить,
а мне велят поставить точку:
лохмотья стыдно, мол, носить.
Не понимает нашей дружбы
жена, что тоже мне нужна.
Рубашек стильных мне не нужно,
моя привязанность верна.
Женой ты сослана на дачу.
В тебе ходил я по грибы.
А вот сегодня чуть не плачу
от рук безжалостной судьбы.
Конец! Разорвана на тряпки!
Тобою трут автомобиль.
А я снимаю в беспорядке
в рубашке новой новый фильм!

Моя шапка


Воспета мной моя рубаха,
сложил я песнь про башмаки.
Готов для третьего замаха.
Чему же посвятить стихи?
Какую вещь избрать в герои:
пальто ли, свитер иль пиджак?
Решенье трудное, не скрою,
тут не поступишь абы как.

Я не богач в экипировке,
но все ж и не из голытьбы.
А если взять трусы? Неловко…
Я опасаюсь лакировки
и, грешным делом, похвальбы.
Итак, решительно отпали
трусы невиданной красы.
Вдруг вспомнил я, что на развале
в Венеции на Гранд Канале
купил шапчонку за гроши.
Чужая голова – потемки,
но не для красочной шапчонки
с помпоном красным! Сильный стиль!
Кокетливая, как девчонка,
родной ты стала, как сестренка,
мелькала, словно флаг, на съемках,
когда рождался новый фильм.
Жила ты у меня в кармане,
нам было вместе хорошо.
Лысели оба мы с годами,
но тут тебя я обошел.
Познала ты мои секреты,
и помышленья, и обеты,
что удалось – не удалось,
мои вопросы и ответы,
тебе известно всё насквозь.

Ты на башке сидела ловко
с самосознаньем красоты.
А сколь пуста моя головка —
про это знали я да ты…
Меня всегда ты покрывала
в обоих смыслах. В холода,
как верный друг, обогревала,
со мною ты была всегда.
Себя я чувствую моложе,
когда на кумполе помпон.
А мне твердят со всех сторон:
такое вам носить негоже,
мол, на сатира вы похожи,
а умудрен да убелен…

Но мне солидность не по нраву,
мне райской птицей не бывать.
В стандартную не вдеть оправу…
А может, нечего вдевать?
К свободе дух всегда стремился,
повиновенья не сносил…
Ужель лишь в шапке проявился
бунтарский мой, шершавый пыл?

P. S. Пора кончать стихи о шмутках,
пора переходить к делам,
забыв о худосочных шутках
и баловстве не по годам.

Сентябрь 1986

Прощание


В старинном парке корпуса больницы,
кирпичные, простые корпуса…
Как жаль, не научился я молиться,
и горько, что не верю в чудеса.

А за окном моей палаты осень,
листве погибшей скоро быть в снегу.
Я весь в разброде, не сосредоточен,
принять несправедливость не могу.

Что мне теперь до участи народа,
куда пойдет и чем закончит век?
Как умирает праведно природа,
как худо умирает человек.

Мне здесь дано уйти и раствориться…
Прощайте, запахи и голоса,
цвета и звуки, дорогие лица,
кирпичные простые корпуса.

Сентябрь 1986

* * *


Вышел я из стен больницы,
мне сказали доктора:
надо вам угомониться,
отдыхать пришла пора.

Не годится образ жизни
тот, что прежде вы вели.
В вашем зрелом организме
хвори разные взошли.

Мы продолжим процедуры,
капли, порошки, микстуры,
цикл вливаний и уколов,
назначаем курс иголок, —
последим амбулаторно,
чтобы вам не слечь повторно.

Мы рекомендуем также,
хоть морально тяжело,
чтоб не поднимали тяжесть
больше, чем в одно кило.

Не летайте самолетом,
плыть нельзя на корабле,
отгоняйте все заботы,
крест поставьте на руле…

Вам не надо ездить в горы,
ни на север, ни на юг,
лучше не купаться в море —
можно захлебнуться вдруг.

Очень бойтесь простужаться,
вредно кашлять и чихать.
Может кончиться ужасно,
даже страшно рассказать.

Пить теперь нельзя вам кофе,
не советуем и чай,
ведет кофе к катастрофе,
как и чай, но невзначай.

Позабудьте про мясное,
про конфеты, про мучное,
про горчицу, уксус, соль —
только постный пресный стол.

Исключите пол прекрасный,
алкоголя ни гугу.
Вам и самому все ясно,
эти радости – врагу!

И два слова о работе:
фильм придется отложить
или сразу вы умрете.
А могли б еще пожить.

Дело в том, что в нервотрепке —
что для вас смертельный риск —
на кого-то наорете,
и немедля вдарит криз.

Значит, так: не волноваться,
ерундой не раздражаться,
ни за что не горячиться,
а не то опять в больницу.
Пусть все рушится и тонет,
главное – хороший тонус!

И не нарушать запретов
никогда, ни в чем, нигде.
Коль преступите заветы,
прямо скажем, быть беде.

Интересный вышел фокус,
тут, попробуй, разбежись!..
На хрена мне этот тонус
и зачем такая жизнь?!

Сентябрь 1986

* * *


Есть тяжелая болезнь,
нет у ней диагноза.
Протекает без болей,
но, увы, заразная.

Самый главный ее знак —
крепкое здоровье.
Не подвержен ей слабак,
тут без малокровья.

Нету сжатий головных
и сердечных спазмов.
Нет и слабостей иных —
слез или маразма.

Первоклассен организм
(лучшее давление!)
излучает оптимизм
и пищеварение.

Чем сытней набит живот,
тяжелее случаи.
Этот вирус сам растет
от благополучия.

Крепок глаз, быстра нога
и железны нервы…
В очереди на блага
он, конечно, первый.

Тут нахрапистость важна,
пусть одна извилина.
Пусть прямая! Но она
невозможно сильная.

Есть еще один симптом:
локоть очень острый…
Ну, а вроде в остальном
не похож на монстра.

Эпидемия страшна,
для больных удобна.
Называется она
комплексом апломба.

Начало октября 1986

Боткинская осень

Стих – состояние души



Сумерки


Сумерки – такое время суток,
краткая меж днем и ночью грань,
маленький, но емкий промежуток,
когда разум грустен, нежен, чуток,
и приходит тьма, куда ни глянь.

Сумерки – такое время года,
дождь долдонит, радость замерла,
и, как обнаженный нерв, природа
жаждет белоснежного прихода,
ждет, когда укроет все зима.

Сумерки – такое время века,
неохота поднимать глаза.
Там эпоха тащится калекой,
человек боится человека
и, что было можно, все нельзя.

Сумерки – такое время жизни,
что заемным греешься огнем,
но добреешь к людям и отчизне.
При сплошной вокруг дороговизне
сам ты дешевеешь с каждым днем…

Сумерки – такое время суток,
между жизнью и кончиной грань,
маленький, но емкий промежуток,
когда взгляд размыт, печален, чуток,
и приходит тьма, куда ни глянь.

1989

Фаталист


Уходят между пальцев дни,
за ними следом годы рвутся…
Аэродромные огни
навеки сзади остаются.

Как под колесами земля
бежит стремительно на взлете,
так убегает жизнь моя.
Я – в заключительном полете!

Здесь не помогут тормоза,
здесь не удастся скорость снизить,
здесь финиш оттянуть нельзя —
его возможно лишь приблизить.

Здесь не свернешь на путь иной,
и не улепетнешь в сторонку,
тут не заплатишь отступной,
и не отсрочишь похоронку.

Приму конец, как благодать,
как искупленье, как подарок…
Так стих случалось написать
без исправлений и помарок.

* * *


Стих – состояние души…
Попробуй это опиши.
Но описать не в состоянии
свое плохое состояние.
Коль в сердце пусто, ни души,
ты все же рифму не души.
А если ты от жизни стих,
то сочини негромкий стих,
а о неважном настроенье —
неважное стихотворенье.

* * *


Я ничему так не бываю рад,
как появлению стихотворенья,
и принимаю это каждый раз,
как дар, как счастье, как благословенье.

Непредсказуем стихотворный взрыв,
живешь в сплетенье мыслей, дел, поступков.
И вдруг из хаоса родившийся мотив
дробит тебя на части, как скорлупку.

Неуправляем и необъясним
порыв души – процесс стихосложенья.
Как будто кто ведет пером твоим,
как будто это лавы изверженья.

Потом бывает долгий перерыв.
Стихов, конечно, не писал я сроду!
Какая лава там?.. Перо?.. Мотив?..
Но вдруг опять ко мне добра природа.

Курортные прибаутки


* * *

В краю ставриды и черешен
я, словно облако, безгрешен,
живу без мыслей, как растение,
и, может, в том мое спасение.

* * *

Гимнастика, диета… Словом,
живу стремлением одним,
что надо помереть здоровым,
что глупо помирать больным.

* * *

Вокруг коричневые люди.
И сам я бронзы многопудье!

* * *

Здесь принимают процедуры,
жуют таблетки, пьют микстуры.
Лежат на солнце кверху пузом,
шары гоняют звонко в лузы,
мужчины все холостяки
и балагуры-остряки.
Здесь хвастовство мускулатуры
и мрут упитанные дуры,
краснея лаком педикюра…
О, как их много: их – полки!
Играют марш! Все на зарядке…
И, чтоб не сдохнуть от тоски,
ныряю в море без оглядки.

* * *

Жизнь на труды истратив целую,
вдруг понял, что не для работы
рожден, для ничегонеделанья
я, словно птица для полета.

* * *


Пусть мы живем в дому чужом,
но ведь и жизнь взята в аренду.
Когда-то, молодой пижон,
вбежал я в мир, как на арену.

Запрыгал бодро по ковру,
участник яркого парада.
Мешая факты и игру,
вокруг крутилась клоунада.

Не сразу понял, что и как.
Сгорали лица, чувства, даты…
И был я сам себе батрак,
у этой жизни арендатор.

К концу подходит договор,
кончаются рассрочки, льготы.
Жизнь – неуютный кредитор,
все время должен я по счету.

Живу и, стало быть, плачу́
неисчислимые налоги:
волненьем, горем, в крик кричу,
люблю, боюсь, не сплю в тревоге.

Но все равно не доплатил,
такая вышла незадача.
Хоть бьюсь я на пределе сил,
а в кассе вечно недостача.

Неравноправен наш контракт,
условия его кабальны,
его не выполнить никак
и жалко, что финал печальный.

И сокрушаться ни к чему…
Иным, что выйдут на арену,
вот так же жить в чужом дому —
платить, платить, платить аренду.

* * *


На могучей реке, полновластной,
с неустанным теченьем воды,
жили бакены – белый и красный,
охраняя суда от беды.

Корабли шли и ходко, и смело,
хоть порой и коварна река,
так как бакены – красный и белый —
путь указывали издалека.

Ночь спустилась, сгустилась опасность,
берегов не видать у реки,
но два бакена – белый и красный —
зажигают огни-маяки.

Их огни одинаково разны,
и как только пройдет пароход,
подмигнет другу белому красный,
белый красному другу моргнет.

Что с того, что один из них белый,
а другой в красный выкрашен цвет:
половинки единого целого,
в них различия, в сущности, нет.

Оба служат в одном пароходстве,
оба – бакены, оба – равны.
Не ищите, пожалуйста, сходства
с биографией нашей страны.

* * *


Когда-то, в первой половине срока,
как поводырь, я вел свою судьбу,
тащил ее настырно и жестоко,
я был тогда нацелен на борьбу.

Но годы шли, и все переменилось,
теперь кручусь как белка в колесе.
Я не заметил, как это случилось,
что я теперь такой же, как и все.

Но мне не по нутру, что я – ведомый!
Пытаюсь снова захватить штурвал,
чтоб убежать из колеи знакомой.
Да, очевидно, слаб в коленках стал.

Не стану я тащиться на буксире
и доживать послушно, как живу.
Хочу еще покуролесить в мире…
А не смогу, так просто трос порву.

1990

Монолог кинорежиссера


Я в своих героях растворялся,
вроде, жизнь я протопал не одну.
И, хоть сам собою оставался,
был у них заложником в плену.

Вкладывал в героев силы, соки,
странности, характеры, любовь…
Да ведь дети всякий раз жестоки,
с легким сердцем пили мою кровь.

Жизнь мою не длили – сокращали,
с каждым шли упрямые бои.
Мне близки их раны и печали,
словно это горести мои.

Чужаками стали персонажи,
на мои невзгоды им плевать.
Не сказали мне «спасибо» даже
и ушли куда-то кочевать.

Только и созданья мои бренны,
не было иллюзий на их счет.
Вымысел иль созидатель бедный —
кто из них кого переживет?

Персонажи, встретясь у могилы
автора, который их творил,
может, скажут: «Ты прости нас, милый!
Гран мерси за то, что нас родил!»

Но возможна версия иная:
всё живет убогий, дряхлый дед,
а его фантазия смешная
померла тому уж много лет.

* * *

 

У природы нет плохой погоды

Э. Рязанов

Когда повышенная влажность,
я проклинаю свою жизнь,
я чувствую себя неважно,
меня мытарит ревматизм.

А если в атмосфере сухо,
то у меня упадок духа.
Но вот свирепствуют осадки,
и учащаются припадки.

Живу в кошмарной обстановке,
едва на ниточке держусь:
погода пляшет, как чертовка,
для организма это жуть.

Ведь перепад температуры —
погибель для моей натуры,
поскольку градусов скачки
ввергают в приступы тоски,
а смена резкая давленья
мне ухудшает настроенье.

Когда несутся тучи быстро,
безбожно голова болит
и желчи целая канистра
во мне играет и бурлит.

А если ветер засквозит,
то тут как тут радикулит.
Иль даже воспаленье легких.
Жизнь, прямо скажем, не из легких!

Зима! И снег валит, как каша,
грудь разрывает гулкий кашель,
боль в горле и течет из носа.
А усиление жары
приводит, виноват, к поносу
и усилению хандры.

Приходит атмосферный фронт,
и сразу в сердце дискомфорт.
Но вот прекрасная погода —
так отравленье кислородом.

А если налетит вдруг смерч?
Неужто рифмовать мне «смерть»?

С такой природою ужасной
жить глупо, вредно и опасно.
И от погоды нету жизни!
А может, дело в организме?

* * *


Живем мы на износ,
хоть нас никто не просит.
Не знаю, кто из нас
скорей другого бросит.

Уйдет в последний сон
и больше не вернется…
Кто выиграет: он
иль та, что остается?

Иль станет лучше той,
что первою истает?
Что там за той чертой,
пока никто не знает.

Рулетки кончен бег,
и в проигрыше оба:
и кто исчез навек,
и кто стоит у гроба.

Рабочая лошадь


Рабочая лошадь не пишет стихов,
не пишет, а пашет и возит.
И ей, прямо скажем, не до пустяков
в труде, и еде, и навозе.

Работа, известно, удел дураков,
и лошадь ишачит до дури,
до грыжи, до крови и до синяков,
до соли и пота на шкуре.

Рабочая лошадь – увы! – не поет,
ну, нет музыкального слуха.
Случается, лошадь чудовищно пьет,
в себя заливая сивуху.

Рабочая лошадь идет на метро,
к трамваю бредет еле-еле.
Вчерашнее пойло сжигает нутро,
глаза бы на мир не глядели.

Понурая лошадь кряхтит в поводу,
крикливый возница у всех на виду
ее погоняет вожжами
и лживыми в ласке словами.
Так тащится эта коняга,
она, во всех смыслах, бедняга.

Здоровьем своим лошадиным
за жизнь заплативши сполна,
с доверчивым глазом, наивным,
проходит в оглоблях она.
Стареет, и слепнет, и глохнет,
покуда совсем не издохнет.

Рабочая лошадь не пишет стихов,
здесь нет никакого сомненья.
И ей не до песен, не до пустяков.
А эти стихи – исключенье!

* * *


Почти обшарен шар земной,
хотя не до конца изучен.
Но что мне мир, коль сам собой
я недоволен и измучен.

Не смерил всех своих глубин,
во мне немало белых пятен.
Пускай я дожил до седин,
но не во всем себе понятен.

Стараюсь жить я по уму,
заверить, что благоразумен.
Но мне-то ясно самому,
что я – увы! – непредсказуем.

У расписания в плену
я следую привычным рейсом.
Вдруг неожиданно взбрыкну —
поеду поперек по рельсам.

Нормальный, вроде, не чудной,
и знаю правила вожденья.
Но вот я левой стороной
прусь против встречного движенья.

Корят и гладят по плечу,
чтоб поведение исправил.
Да я и сам-то не хочу
быть исключением из правил.

Я обещания даю,
я соглашаюсь, соглашаюсь:
мол, изменюсь, пойду в строю!
Но – бац! – и я опять срываюсь.

1984

* * *


Вроде бы люди умирают не сразу.
Смерть – многоточие в большом
предложении.
Кажется, это – предпоследняя фаза,
когда угасают тепло и свечение.

Мы знаем, что и звезды не сразу меркнут,
свет их доходит, но с большим опозданием.
Давно нет планеты, а луч ее мерный
всё к нам пробивается сквозь мироздание.

Но после смерти лишь отдельные люди
продолжают светить, согревают приветно…
Как мало, как мало, как мало иллюзий!
Как горько, как скорбно и как беспросветно!

1986

* * *


Пора поставить всё на место,
вернуть первоначальный смысл
всем тем понятиям известным,
кои наш век перекосил.

Теперь не я кино снимаю,
меня снимает новый фильм.
Не я машиной управляю,
а мною мой автомобиль.

Меня читает эта книжка,
в меня уставился пейзаж.
Теперь не мне, а смерти крышка!
Да, да… оставьте скепсис ваш.

Еда меня вконец сжирает,
схожу на нет, судьбу кляня.
Меня и деньгам не хватает!
Короче, жизнь живет меня.

Постаревшему другу


Ну какая же это заслуга —
спрятать душу свою под замок
оттого, что ты сверзился с круга,
изнывать от тоски и недуга,
слушать, как надрывается вьюга,
упиваясь, что ты одинок.

Ну какое же это подспорье,
что ты доступ друзьям перекрыл,
что ты пестуешь горюшко-гope,
проживаешь в обиде и вздоре?
Ты, как крест на глухом косогоре,
под которым себя схоронил.

Ну какая же это отрада —
не дождавшись финала парада,
разломаться, сойти, уступить?
Годы – горе, а мысли – отрава…
Но на то и мужская отвага,
чтоб с улыбкой навек уходить.

* * *


Я, к сожаленью, в чем-то недоразвит,
возможно, даже кое в чем дебил.
Жизнь хороша в своем многообразье,
а я свою донельзя обеднил.

Я не скользил на быстрых водных лыжах,
на дельтаплане в небе не парил,
и если рассмотреть меня поближе,
то очень многих я не долюбил.

Не сумасбродствовал, не колобродил,
вокруг Европы не ходил в круиз,
не плавал я на волжском пароходе
и паруса не ставил в летний бриз.

Я отдыхал лишь для того, чтоб выжить,
набраться сил для будущих затей.
Как на курортах много разных выжиг,
как я завидовал их легкой пустоте!

Увы, субъект не светский, а домашний,
томлюсь среди премьерной толчеи,
и я не завсегдатай вернисажный —
все это тоже слабости мои.

Нет времени ходить по ресторанам,
хоть мне приятны шутки, болтовня.
А посидеть с друзьями над стаканом
несбыточная радость для меня.

Работа – крест, анафема, проклятье.
Она, как ржа, что разъедает сталь.
Меня угробил собственный характер…
Как я распорядился жизнью – жаль!

И это всё не поза, не кокетство,
от идиотства оторопь берет,
я получил шикарное наследство
и промотал его наоборот…

* * *


Ты, как дом с пооблезшим фасадом,
с потускневшими окнами глаз.
Неказист с новостройками рядом,
что витринно блестят напоказ.

У тебя с чердаком не все ладно —
паутина там, рухлядь и хлам.
Стало делать уборку накладно,
а ремонт – это жуть и бедлам.

Между тем перекрытья подгнили,
кое-где отложения пыли,
коридоры, углы и чуланы
населяют – увы! – тараканы.

Поистерлись от времени трубы,
электричество вяло горит,
и о прежних жильцах-жизнелюбах
ничего уже не говорит.

Шутки, песни, признанья и сказки
отзвучали и стерлись следы.
Стены нынче в ободранной краске,
да и нету горячей воды.

Был неплохо построен когда-то,
много буйных годков перенес.
Да, видать, приближается дата,
когда всех нас отправят на снос.

Мы – дома с неприглядным фасадом
и усталыми окнами глаз.
Чтоб не портить нарядность парада,
на задворки задвинули нас…

* * *


Я желал бы свергнуть злое иго
суеты, общенья, встреч и прочего.
Я коплю, как скряга и сквалыга,
редкие мгновенья одиночества.

Боже, сколько в разговорах вздора,
ни подумать, ни сосредоточиться.
Остается лишь одна опора —
редкие мгновенья одиночества.

Меня грабят все, кому в охоту,
мои дни по ветру раскурочены.
Я мечтаю лечь на дно окопа
в редкие мгновенья одиночества.

Непонятно, где найти спасенье?
Кто бы знал, как тишины мне хочется!
Удалось сложить стихотворенье
в редкие мгновенья одиночества.

* * *


Оцепенелая зима!
От белизны сойти с ума.
Стога под крышами из снега
под светло-серой сферой неба.

Мелькают ярких лыжниц пятна,
душа, как поле, необъятна.
Упала под уклон лыжня,
скольжение влечет меня.

Я за тобою следом еду,
бездумно за тобой качу.
О пораженьях и победах
я помнить вовсе не хочу.

Заиндевелые деревья,
как ювелирные изделья,
где только чернь и серебро.
В природе тишина, добро,
спокойствие, благословенье…
О счастья редкие мгновенья!

Автопортрет


В мозгах туман. И сам раскис.
Я существую отупело.
И непрерывен свист тоски,
и расползлось, как тесто, тело.

Ужасен мой автопортрет,
похож он на карикатуру.
Нарисовал его я сдуру,
теперь сведу его на нет:
что написалось, зачеркну
и снова внутрь себя нырну.

После фильма


Пришла озябшая и жалкая зима
с каким-то серым и убогим снегом,
с давящим, низким, сумеречным небом
и с тусклой отупелостью ума.

Закончен труд. Ушел он на свободу.
Покинул автора, чтоб жить сам по себе.
И ты не волен уж в его судьбе,
не в силах изменить его природу.

Так поздней осенью тяжелые плоды,
отторгнуты ветвями, упадают…
А почерневшие усталые сады,
воздевши к небу руки, замирают.

И кажется, отныне никогда
на голых ветках не набухнут почки…
Что не взрастить на бездыханной почве
ни выдумки, ни мысли и ни строчки…
И жуть, что ты приехал в никуда.

* * *


Я, к горести своей, не знаю предков,
кто были прадед, бабушка иль дед?
Нет памяти, утрачено наследство,
потеряно в глубинах страшных лет.

Свирепый век порушил эти связи.
Инстинкт продленья рода истребил.
Хотел подняться я из грязи в князи
и потому детей не наплодил.

Жаль, внуков нет, что помнить меня будут
и кровь мою нести через года.
Я человек, пришедший ниоткуда,
и горько, что иду я в никуда.

1985

Короткометражки


* * *

Нету веры.
И нет уверенности,
лишь примеры
моей потерянности…
Хоть ты тресни
от своей ненужности.
Бег на месте —
и тот по окружности.

* * *

Сколько лет участвовал я в беге!
Спрессовалось прошлое в комок,
а теперь, когда вблизи порог,
не пора ль задуматься о небе
и осмыслить жизненный урок.

* * *

Жить с ощущеньями вины
и бестолковой жизни – трудно.
Чтоб не было в душе войны,
мы загоняем боль в предсны,
туда, где мы себе подсудны…

* * *

На панихидах и поминках
проходят дни и вечера,
как тренировка иль разминка —
мол, скоро и тебе пора.

* * *

Коль без совести талант и ум,
он торгует истыми идеями.
Бывшие властителями дум
нынче стали просто прохиндеями.

* * *

Хохот без причины —
признак дурачины!
В детстве эту присказку слышал я не раз.

Без причины горесть —
тоже дурость, то есть
верный признак старости, выстрелившей
в нас.

* * *

Стареют фильмы, книги и душа.
И в результате жизни – ни шиша!

* * *

Иногда обязан прессе я
тем, что у меня депрессия!

* * *

 – Что делать с нашим поколеньем?
– Оно пойдет на удобренье…

* * *

Что ни напишет – издается вскоре,
доволен кабинетным варевом.
Он думает – переплывает море,
на деле – окунается в аквариум.

* * *

Жизнь прожита и на исходе!
Уже косая на подходе…
Торопишься понять, подлец,
зачем же ты возник в природе?
Да нету времени. Конец!

Телеграмма Оресту Верейскому в день рождения

Без тебя, Орик,
хлеб горек,
водка сладкая,
а жизнь – гадкая.

20 июля 1984


* * *

К поэзии манила непогода…
Но на себя я не возьму греха.
Живой подстрочник, черновик природы
любого совершеннее стиха.

* * *


Он – полурусский, полужид,
полусоветский, полуконтра,
О, как ему несладко жить,
обороняясь на два фронта.

1984


* * *

Я каждою минутой дорожу:
я исключил из жизни все собранья,
симпозиумы, съезды, заседанья
и приготовленных ладоней не держу
для бурного рукоплесканья.

Март 1983

Ветер


Было тихо в белом свете,
свет стал белым от зимы…
Вдруг примчался шалый ветер —
устроитель кутерьмы.

Впереди неслась поземка
хулиганскою ордой,
а за нею ветер звонкий,
крепкий, смелый, молодой.
Ветер был озорником —
рвался нагло в каждый дом.
Он в лицо плевался колко,
он раздел от снега елки,
молотил метелью в окна
так, что дом стонал и охал.
Ветер был самоуверен —
дул в разнузданной манере.
Он вломился, как налетчик,
оборвал все провода.

В коридоре умер счетчик,
в кране кончилась вода.
Электричества нет в избах,
мы не смотрим телевизор,
мы живем теперь при свечке,
раздуваем жар у печки.
Ветер груб и неумерен —
выл в разнузданной манере.
Налепил кривых сугробов,
не проехать, не пройти,
на нехоженных дорогах
ни тропинки, ни пути.
Издавая хамский посвист,
скорый ветер отбыл в гости
то ль на север, то ль на юг…
А потом вернулся вдруг!
Мы и охнуть не успели,
снова заскрипели ели.
Ветер продлевал бесчинства
и чинил большие свинства,
сыпал манкою из снега
так, что потемнело небо,
вздыбил саван-покрывало,
буря гикала, плясала,
ветер гадко хохотал.
Наконец, и он устал.

Иль дебоша устыдился,
лег в лесу, угомонился.
Взвесил свою жизнь, подумал.
И от огорченья умер.
Снова тихо в белом свете…
Только жаль, что умер ветер.

* * *


Где Камергерский встретился с Тверскою,
на том углу,
впервые ты сказала мне такое:
– Я вас люблю!

И в первый раз поцеловала
там на виду
и навсегда околдовала…
А я все жду
покорно, сумасшедше и мятежно,
тоску тая,
когда придешь ко мне и скажешь нежно:
– Я вся твоя!

Но не пришла и не сказала
мне на беду…
Надежда умерла, устала.
Теперь не жду…

1989

0

Весеннее небо: Хрюкалка—Юрий Коваль

0

Весеннее небо: Хрюкалка—Юрий Коваль

Зимнее небо — это ворона, одиноко летящая в серой мгле.
Летнее небо — это стрижи и ласточки, рассекающие знойный воздух над соснами.
Печально осеннее небо — стаи галдящих галок по окраинам городов и где-то далеко над сжатым полем караван улетающих на юг журавлей.
И только весной небо наполнено птицами до краёв.
Взгляни в любую сторону — обязательно увидишь птицу.
Нет минуты, чтоб небо весны было пусто: скворец или жаворонок, пара чибисов или стая кряковых уток летит над потеплевшей землёй…

  • Юрий Коваль Рассказы детям.

  • www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика














    0

    Послание к Л. Пушкину—Александр Пушкин

    0

    Послание к Л. Пушкину—Александр Пушкин


    Послание к Л. Пушкину—Александр Пушкин

    Что же? будет ли вино?
    Лайон, жду его давно.
    Знаешь ли какого рода?
    У меня закон один:
    Жажды полная свобода
    И терпимость всяких вин.
    Погреб мой гостеприимный
    Рад мадере золотой
    И под пробкой смоляной
    St Пере бутылке длинной.
    В лета красные мои,
    В лета юности безумной,
    Поэтической Аи
    Нравился мне пеной шумной,
    Сим подобием любви!
    вспомнил о поэте
    И напененный бокал
    Я тогда всему на свете,
    Милый брат, предпочитал.

    Ныне нет во мне пристрастья —
    Без разбора за столом,
    Друг разумный сладострастья,
    Вина обхожу кругом
    Все люблю я понемногу —
    Часто двигаю стакан,
    Часто пью — но, слава богу,
    Редко, редко лягу пьян.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Послание к кн. Горчакову—Александр Пушкин

    0

    Послание к кн. Горчакову—Александр Пушкин

    ПОСЛАНИЕ К КН. ГОРЧАКОВУ
    Питомец мод, большого света друг,
    Обычаев блестящий наблюдатель,
    Ты мне велишь оставить мирный круг,
    Где, красоты беспечный обожатель,
    Я провожу незнаемый досуг.
    Как ты, мой друг, в неопытные лета,
    Опасною прельщенный суетой,
    Терял я жизнь, и чувства, и покой;
    Но угорел в чаду большого света
    И отдохнуть убрался я домой.
    И, признаюсь, мне во сто крат милее
    Младых повес счастливая семья,
    Где ум кипит, где в мыслях волен я,
    Где спорю вслух, где чувствую живее,
    И где мы все — прекрасного друзья,
    Чем вялые, бездушные собранья,
    Где ум хранит невольное молчанье,
    Где холодом сердца поражены,
    Где Бутурлин — невежд законодатель,
    Где Шеппинг — царь, а скука — председатель,
    Где глупостью единой все равны.
    Я помню их, детей самолюбивых,
    Злых без ума, без гордости спесивых,
    И, разглядев тиранов модных зал,
    Чуждаюсь их укоров и похвал!..
    Когда в кругу Лаис благочестивых
    Затянутый невежда-генерал
    Красавицам внимательным и сонным
    С трудом острит французский мадригал,
    Глядя на всех с нахальством благосклонным,
    И все вокруг и дремлют и молчат,
    Крутят усы и шпорами бренчат
    Да изредка с улыбкою зевают, —
    Тогда, мой друг, забытых шалунов
    Свобода, Вакх и музы угощают.
    Не слышу я бывало-острых слов,
    Политики смешного лепетанья,
    Не вижу я изношенных глупцов,
    Святых невежд, почетных подлецов
    И мистики придворного кривлянья!..
    И ты на миг оставь своих вельмож
    И тесный круг друзей моих умножь,
    О ты, харит любовник своевольный,
    Приятный льстец, язвительный болтун,
    По-прежнему остряк небогомольный,
    По-прежнему философ и шалун.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Послание к Галичу—Александр Пушкин

    0

    Послание к Галичу—Александр Пушкин


    Послание к Галичу—Александр Пушкин

    Где ты, ленивец мой?
    Любовник наслажденья!
    Ужель уединенья
    Не мил тебе покой?
    Ужели мне с тобой
    Лишь помощью бумаги
    Минуты провождать
    И больше не видать
    Парнасского бродяги?
    На Пинде мой сосед,
    И ты от муз укрылся,
    Минутный домосед,
    С пенатами простился!
    Уж темный уголок
    И садик опустели,
    Где мы под вечерок
    За рюмками шумели;
    Где Ком нас угощал
    Форелью, пирогами,
    И пенистый бокал
    Нам Бахус подавал.
    Бегут за днями дни
    Без дружеских собраний;
    Веселых пирований
    Веселые сыны
    С тобой разлучены;
    И шумные беседы
    И долгие обеды
    Не столь оживлены.

    Один в каморке тесной
    Вечерней тишиной
    Хочу, мудрец любезный,
    Беседовать с тобой.
    Уж темна ночь объемлет
    Брега спокойных вод;
    Мурлыча, в келье дремлет
    Спесивый, старый кот.
    Покамест сон прелестный,
    Под сенью тихих крил,
    В обители безвестной
    Меня не усыпил,
    Морфея в ожиданье,
    В постеле я лежу
    И беглое посланье
    Без строгого старанья
    Предателю пишу.
    Далече той станицы,
    Где Фебовы сестрицы
    Мне с негой выот досуг,
    Скажи: среди столицы
    Чем занят ты, мой друг?
    Ужель иршот поэта
    Теперь средь вихря света,
    Вдали родных полей,
    И ближних, и друзей?
    Ужель в театре шумном,
    Где дюжий Аполлон
    Партером полуумным
    Прославлен, оглушен,
    Измученный напевом
    Бессмысленных стихов,
    Ты спишь под страшным ревом
    Актеров и смычков?
    Или, мудрец придворный,
    С улыбкою притворной
    Пред лентою цветной
    Поникнув головой,
    С вертушкою слепой
    Знакомиться желаешь?
    Иль Креза за столом
    К куплете заказном
    Трусливо величаешь?..
    Нет, добрый Галич мой!
    Поклону ты не сроден.
    Друг мудрости прямой
    Правдив и благороден;
    Он любит тишину;
    Судьбе своей послушный,
    На барскую казну
    Взирает равнодушно,
    Рублям откупщика
    Смеясь веселым часом,
    Не снимет колпака
    Филосом пред Мидасом.
    Пускай не дружен он
    С Фортуною коварной,
    Но Вакхом награжден
    Философ благодарный,
    Когда сей бог младой
    Вечернею порой
    Лафит и грог янтарный
    С улыбкой на устах
    В стекле ему подносит
    И каплю выпить просит,
    Качаясь на ногах.
    Мечтанье обнимая,
    Любовь его ведет,
    И дружба молодая
    Венки ему плетет.
    И счастлив он, признаться,
    На деле, не в мечтах,
    Когда минуты мчатся
    Веселья на крылах;
    Когда друзья-поэты
    С утра до ночи с ним
    Шумят, поют куплеты,
    Пьют мозелъ разогретый,
    Приятелям своим
    Послания читают
    И трубку разжигают
    Безрифминъш лихим!..

    Оставь же город скучный,
    С друзьями съединись
    И с ними неразлучно
    В пустыне уживись.
    Беги, беги столицы,
    О Галич мой, сюда!
    Здесь, розовой денницы
    Не видя никогда,
    Ленясь под одеялом,
    С Тибурским мудрецом [1]
    Мы часто за бокалом
    Проснемся — и заснем.
    Смотри: тебе в награду
    Наш Дельвиг, наш поэт,
    Несет свою балладу,
    И стансы винограду,
    И к лилии куплет.
    И полон становится
    Твой милый, тесный дом,
    Вот с милым остряком [2]
    Наш песельник[3] тащится
    По лестнице с гудком,
    И все к тебе нагрянем —
    И снова каждый день
    Стихами, прозой станем
    Мы гнать печали тень.
    Подруги молодые
    Нас будут посещать;
    Нам жизни дни златые
    Не страшно расточать,
    Поделимся с забавой
    Мы веком остальным,
    С волшебницею-славой
    И с Вакхом молодым.
    __________________

    [1] Гораций.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Послание к Великопольскому—Александр Пушкин

    0

    Послание к Великопольскому—Александр Пушкин

    Так элегическую лиру
    Ты променял, наш моралист,
    На благочинную сатиру?
    Хвалю поэта — дельно миру!
    Ему полезен розги свист. —
    Мне жалок очень твой Арист:
    С каким усердьем он молился
    И как несчастливо играл!
    Вот молодежь: погорячился,
    Продулся весь и так пропал!
    Дамон твой человек ужасный.
    Забудь его опасный дом,
    Где, впрочем, сознаюся в том,
    Мой друг, ты вел себя прекрасно:
    Ты никому там не мешал,
    Ариста нежно утешал,
    Давал полезные советы
    И ни рубля не проиграл.
    Люблю: вот каковы поэты!
    А то, уча безумный свет,
    Порой грешит и проповедник.
    Послушай, Персиев наследник,
    Рассказ мой:
    Некто, мой сосед,
    В томленьях благородной жажды,
    Хлебнув кастальских вод бокал,
    На игроков, как ты, однажды
    Сатиру злую написал
    И другу с жаром прочитал.
    Ему в ответ его приятель
    Взял карты, молча стасовал,
    Дал снять, и нравственный писатель
    Всю ночь, увы! понтировал.
    Тебе знаком ли сей проказник?
    Но встреча с ним была б мне праздник:
    Я с ним готов всю ночь не спать
    И до полдневного сиянья
    Читать моральные посланья
    И проигрыш его писать.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Послание Дельвигу—Александр Пушкин

    0

    Послание Дельвигу—Александр Пушкин


    Прими сей череп, Дельвиг, он
    Принадлежит тебе по праву.
    Тебе поведаю, барон,
    Его готическую славу.

    Почтенный череп сей не раз
    Парами Вакха нагревался;
    Литовский меч в недобрый час
    По нем со звоном ударялся;
    Сквозь эту кость не проходил
    Луч животворный Аполлона;
    Ну словом, череп сей хранил
    Тяжеловесный мозг барона,
    Барона Дельвига. Барон
    Конечно был охотник славный,
    Наездник, чаши друг исправный,
    Гроза вассалов и их жен.
    Мой друг, таков был век суровый,
    И предок твой крепкоголовый
    Смутился б рыцарской душой,
    Когда б тебя перед собой
    Увидел без одежды бранной,
    С главою, миртами венчанной,
    В очках и с лирой золотой.

    Покойником в церковной книге
    Уж был давно записан он,
    И с предками своими в Риге
    Вкушал непробудимый сон.
    Барон в обители печальной
    Доволен, впрочем, был судьбой,
    Пастора лестью погребальной,
    Гербом гробницы феодальной
    И эпитафией плохой.
    Но в наши беспокойны годы
    Покойникам покоя нет.
    Косматый баловень природы,
    И математик, и поэт,
    Буян задумчивый и важный,
    Хирург, юрист, физиолог,
    Идеолог и филолог,
    Короче вам — студент присяжный,
    С витою трубкою в зубах,
    В плаще, с дубиной и в усах
    Явился в Риге. Там спесиво
    В трактирах стал он пенить пиво,
    В дыму табачных облаков;
    Бродить над берегами моря,
    Мечтать об Лотхен, или с горя
    Стихи писать да бить жидов.
    Студент под лестницей трактира
    В каморке темной жил один;
    Там, в виде зеркал и картин,
    Короткий плащ, картуз, рапира
    Висели на стене рядком.
    Полуизмаранный альбом,
    Творенья Фихте и Платона
    Да два восточных лексикона
    Под паутиною в углу
    Лежали грудой на полу, —
    Предмет занятий разнородных
    Ученого да крыс голодных.
    Мы знаем: роскоши пустой
    Почтенный мыслитель не ищет;
    Смеясь над глупой суетой,
    В чулане он беспечно свищет.
    Умеренность, вещал мудрец,
    Сердец высоких отпечаток.
    Студент, однако ж, наконец
    Заметил важный недостаток
    В своем быту: ему предмет
    Необходимый был… скелет,
    Предмет, философам любезный,
    Предмет приятный и полезный
    Для глаз и сердца, слова нет;
    Но где достанет он скелет?
    Вот он однажды в воскресенье
    Сошелся с кистером градским
    И, тотчас взяв в соображенье
    Его характер и служенье,
    Решился подружиться с ним.
    За кружкой пива мой мечтатель
    Открылся кистеру душой
    И говорит: «Нельзя ль, приятель,
    Тебе досужною порой
    Свести меня в подвал могильный,
    Костями праздными обильный,
    И между тем один скелет
    Помочь мне вынести на свет?
    Клянусь тебе айдесским богом:
    Он будет дружбы мне залогом
    И до моих последних дней
    Красой обители моей».
    Смутился кистер изумленный.
    «Что за желанье? что за страсть?
    Идти в подвал уединенный,
    Встревожить мертвых сонм почтенный
    И одного из них украсть!
    И кто же?.. Он, гробов хранитель!
    Что скажут мертвые потом?»
    Но пиво, страха усыпитель
    И гневной совести смиритель,
    Сомненья разрешило в нем.
    Ну, так и быть! Дает он слово,
    Что к ночи будет все готово,
    И другу назначает час.
    Они расстались.
    День угас;
    Настала ночь. Плащом покрытый,
    Стоит герой наш знаменитый
    У галереи гробовой,
    И с ним преступный кистер мой,
    Держа в руке фонарь разбитый,
    Готов на подвиг роковой.
    И вот визжит замок заржавый,
    Визжит предательская дверь —
    И сходят витязи теперь
    Во мрак подвала величавый;
    Сияньем тощим фонаря
    Глухие своды озаря,
    Идут — и эхо гробовое,
    Смущенное в своем покое,
    Протяжно вторит звук шагов.
    Пред ними длинный ряд гробов;
    Везде щиты, гербы, короны;
    В тщеславном тлении кругом
    Почиют непробудным сном
    Высокородные бароны…

    Я бы никак не осмелился оставить рифмы в эту поэтическую минуту, если бы твой прадед, коего гроб попался под руку студента, вздумал за себя вступиться, ухватя его за ворот, или погрозив ему костяным кулаком, или как-нибудь иначе оказав свое неудовольствие; к несчастию, похищенье совершилось благополучно. Студент по частям разобрал всего барона и набил карманы костями его. Возвратясь домой, он очень искусно связал их проволокою и таким образом составил себе скелет очень порядочный. Но вскоре молва о перенесении бароновых костей из погреба в трактирный чулан разнеслася по городу. Преступный кистер лишился места, а студент принужден был бежать из Риги, и как обстоятельства не позволяли ему брать с собою будущего, то, разобрав опять барона, раздарил он его своим друзьям. Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вульф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказал мне его историю и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием.

    Прими ж сей череп, Дельвиг, он
    Принадлежит тебе по праву.
    Обделай ты его, барон,
    В благопристойную оправу.
    Изделье гроба преврати
    В увеселительную чашу,
    Вином кипящим освяти
    Да запивай уху да кашу.
    Певцу Корсара подражай
    И скандинавов рай воинский
    В пирах домашних воскрешай,
    Или как Гамлет-Баратынский
    Над ним задумчиво мечтай:
    О жизни мертвый проповедник,
    Вином ли полный, иль пустой,
    Для мудреца, как собеседник,
    Он стоит головы живой.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Послание В. Л. Пушкину—Александр Пушкин

    0




    Скажи, парнасский мой отец,
    Неужто верных муз любовник
    Не может нежный быть певец
    И вместе гвардии полковник?
    Ужели тот, кто иногда
    Жжет ладан Аполлону даром,
    За честь не смеет без стыда
    Жечь порох на войне с гусаром
    И, если можно, города?
    Беллона, Муза и Венера,
    Вот, кажется, святая вера
    Дней наших всякого певца.
    Я шлюсь на русского Буфлера
    И на Дениса храбреца,
    Но не на Глинку офицера,
    Довольно плоского певца;
    Не нужно мне его примера…
    Ты скажешь: «Перестань, болтун!
    Будь человек, а не драгун;
    Парады, караул, ученья —
    Всё это оды не внушит,
    А только душу иссушит,
    И к Марину для награжденья,
    Быть может, прямо за Коцит
    Пошлют читать его творенья.
    Послушай дяди, милый мой:
    Ступай себе к слепой Фемиде
    Иль к дипломатике косой!
    Кропай, мой друг, посланья к Лиде,
    Оставь военные грехи
    И в сладостях успокоенья
    Пиши сенатские решенья
    И пятистопные стихи;
    И не с гусарского корнета, —
    Возьми пример с того поэта,
    С того, которого рука
    Нарисовала Ермака
    В снегах незнаемого света,
    И плен могучего Мегмета,
    И мужа модного рога,
    Который, милостию бога,
    Министр и сладостный певец,
    Был строгой чести образец,
    Как образец он будет слога».
    Всё так, почтенный дядя мой,
    Почтен, кто глупости людской
    Решит запутанные споры;
    Умен, кто хитрости рукой
    Переплетает меж собой
    Дипломатические вздоры
    И правит нашею судьбой.
    Смешон, конечно, мирный воин,
    И эпиграммы самой злой
    В известных «Святках» он достоин.
    Но что прелестней и живей
    Войны, сражений и пожаров,
    Кровавых и пустых полей,
    Бивака, рыцарских ударов?
    И что завидней бранных дней
    Не слишком мудрых усачей,
    Но сердцем истинных гусароь
    Они живут в своих шатрах,
    Вдали забав и нег и граций,
    Как жил бессмертный трус Гораций
    В тибурских сумрачных лесах;
    Не знают света принужденья,
    Не ведают, что скука, страх;
    Дают обеды и сраженья,
    Поют и рубятся в боях.
    Счастлив, кто мил и страшен миру;
    О ком за песни, за дела
    Гремит правдивая хвала;
    Кто славил Марса и Темиру
    И бранную повесил лиру
    Меж верной сабли и седла.
    Но вы, враги трудов и славы,
    Питомцы Феба и забавы,
    Вы, мирной праздности друзья
    Шепну вам на-ухо: вы правы,
    И с вами соглашаюсь я!
    Бог создал для себя природу,
    Свой рай и счастие глупцам,
    Злословие, мужчин и моду,
    Конечно, для забавы дам,
    Заботы знатному народу,
    Дурачество для всех, — а нам
    Уединенье и свободу!

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Рифма, звучная подруга—Александр Пушкин

    0

    Рифма, звучная подруга—Александр Пушкин


    Рифма, звучная подруга—Александр Пушкин

    Рифма, звучная подруга
    Вдохновенного досуга,
    Вдохновенного труда,
    Ты умолкла, онемела;
    Ах, ужель ты улетела,
    Изменила навсегда!

    В прежни дни твой милый лепет
    Усмирял сердечный трепет,
    Усыплял мою печаль,
    Ты ласкалась, ты манила,
    И от мира уводила
    В очарованную даль.

    Ты, бывало, мне внимала,
    За мечтой моей бежала,
    Как послушная дитя;
    То, свободна и ревнива,
    Своенравна и ленива,
    С нею спорила шутя.

    Я с тобой не расставался,
    Сколько раз повиновался
    Резвым прихотям твоим;
    Как любовник добродушный,
    Снисходительно послушный,
    Был я мучим и любим.

    О, когда бы ты явилась
    В дни, как на небе толпилась
    Олимпийская семья!1
    Ты бы с нею обитала,
    И божественно б сияла
    Родословная твоя.

    Взяв божественную лиру,
    Так поведали бы миру2
    Гезиод или Омир:3
    Феб однажды у Адмета
    Близ тенистого Тайгета
    Стадо пас, угрюм и сир.

    Он бродил во мраке леса,
    И никто, страшась Зевеса,
    Из богинь иль из богов
    Навещать его не смели —
    Бога лиры и свирели,
    Бога света и стихов.

    Помня первые свиданья,
    Усладить его страданья
    Мнемозина притекла.
    И подруга Аполлона
    В тихой роще Геликона
    Плод восторгов родила.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Рифма—Александр Пушкин

    0

    Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.
    Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.
    Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;
    Меж говорливых наяд, мучась, она родила
    Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.
    Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,
    Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,
    Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

    Александр Пушкин .Стихотворения.

    0

    Редеет облаков летучая гряда—Александр Пушкин

    0

    * * *
    Редеет облаков летучая гряда;
    Звезда печальная, вечерняя звезда,
    Твой луч осеребрил увядшие равнины,
    И дремлющий залив, и черных скал вершины;
    Люблю твой слабый свет в небесной вышине:
    Он думы разбудил, уснувшие во мне.
    Я помню твой восход, знакомое светило,
    Над мирною страной, где все для сердца мило,
    Где стройны тополы в долинах вознеслись,
    Где дремлет нежный мирт и темный кипарис,
    И сладостно шумят полуденные волны.
    Там некогда в горах, сердечной думы полный,
    Над морем я влачил задумчивую лень,
    Когда на хижины сходила ночи тень —
    И дева юная во мгле тебя искала
    И именем своим подругам называла.

    Александр Пушкин .Стихотворения.

    0

    Рассудок и любовь—Александр Пушкин

    0

    Младой Дафнис, гоняясь за Доридой,
    «Постой,— кричал,— прелестная! постой,
    Скажи: «Люблю»,— и бегать за тобой
    Не стану я — клянуся в том Кипридой!»
    «Молчи, молчи!» — Рассудок говорил,
    А плут Эрот: «Скажи: ты сердцу мил!»

    «Ты сердцу мил!» — пастушка повторила,
    И их сердца огнем любви зажглись,
    И пал к ногам красавицы Дафнис,
    И страстный взор Дорида потупила.
    «Беги, беги!» — Рассудок ей твердил,
    А плут Эрот: «Останься!» — говорил.

    Осталася — и трепетной рукою
    Взял руку ей счастливый пастушок.
    «Взгляни,— сказал,— с подругой голубок
    Там обнялись под тенью лип густою!»
    «Беги, беги!» — Рассудок повторил,
    «Учись от них!» — Эрот ей говорил.

    И нежная улыбка пробежала
    Красавицы на пламенных устах,
    И вот она с томлением в глазах
    К любезному в объятия упала…
    «Будь счастлива!» — Эрот ей прошептал,
    Рассудок что ж? Рассудок уж молчал.

    Александр Пушкин .Стихотворения.

    0

    Разлука—Александр Пушкин

    0

    В последний раз, в сени уединенья,
    Моим стихам внимает наш пенат.
    Лицейской жизни милый брат,

    В последний раз, в сени уединенья,
    Моим стихам внимает наш пенат.
    Лицейской жизни милый брат,
    Делю с тобой последние мгновенья.
    Прошли лета соединенья;
    Разорван он, наш верный круг.
    Прости! Хранимый небом,
    Не разлучайся, милый друг,
    С свободою и Фебом!
    Узнай любовь, неведомую мне,
    Любовь надежд, восторгов, упоенья:
    И дни твои полетом сновиденья
    Да пролетят в счастливой тишине!
    Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,
    При мирных ли брегах родимого ручья,
    Святому братству верен я.
    И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?),
    Пусть будут счастливы все, все твои друзья!

    Александр Пушкин .Стихотворения.

    0

    Портрет (С своей пылающей душой)—Александр Пушкин

    0

    Портрет (С своей пылающей душой)—Александр Пушкин


    С своей пылающей душой,
    С своими бурными страстями,
    О жены Севера, меж вами
    Она является порой
    И мимо всех условий света
    Стремится до утраты сил,
    Как беззаконная комета
    В кругу расчисленном светил.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Разговор Фотия с гр. Орловой—Александр Пушкин

    0

    Разговор Фотия с гр. Орловой—Александр Пушкин


    «Внимай, что я тебе вещаю:
    Я телом евнух, муж душой».
    — Но что ж ты делаешь со мной?
    «Я тело в душу превращаю».

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Разговор книгопродавца с поэтом—Александр Пушкин

    0

    Разговор книгопродавца с поэтом—Александр Пушкин


    Книгопродавец

    Стишки для вас одна забава,
    Немножко стоит вам присесть,
    Уж разгласить успела слава
    Везде приятнейшую весть:
    Поэма, говорят, готова,
    Плод новый умственных затей.
    Итак, решите; жду я слова:
    Назначьте сами цену ей.
    Стишки любимца муз и граций
    Мы вмиг рублями заменим
    И в пук наличных ассигнаций
    Листочки ваши обратим…
    О чем вздохнули так глубоко?
    Нельзя ль узнать?

    Поэт

    Я был далеко:
    Я время то воспоминал,
    Когда, надеждами богатый,
    Поэт беспечный, я писал
    Из вдохновенья, не из платы.
    Я видел вновь приюты скал
    И темный кров уединенья,
    Где я на пир воображенья,
    Бывало, музу призывал.
    Там слаще голос мой звучал;
    Там доле яркие виденья,
    С неизъяснимою красой,
    Вились, летали надо мной
    В часы ночного вдохновенья!..
    Все волновало нежный ум:
    Цветущий луг, луны блистанье,
    В часовне ветхой бури шум,
    Старушки чудное преданье.
    Какой-то демон обладал
    Моими играми, досугом;
    За мной повсюду он летал,
    Мне звуки дивные шептал,
    И тяжким, пламенным недугом
    Была полна моя глава;
    В ней грезы чудные рождались;
    В размеры стройные стекались
    Мои послушные слова
    И звонкой рифмой замыкались.
    В гармонии соперник мой
    Был шум лесов, иль вихорь буйный,
    Иль иволги напев живой,
    Иль ночью моря гул глухой,
    Иль шопот речки тихоструйной.
    Тогда, в безмолвии трудов,
    Делиться не был я готов
    С толпою пламенным восторгом,
    И музы сладостных даров
    Не унижал постыдным торгом;
    Я был хранитель их скупой:
    Так точно, в гордости немой,
    От взоров черни лицемерной
    Дары любовницы младой
    Хранит любовник суеверный.

    Книгопродавец

    Но слава заменила вам
    Мечтанья тайного отрады:
    Вы разошлися по рукам,
    Меж тем как пыльные громады
    Лежалой прозы и стихов
    Напрасно ждут себе чтецов
    И ветреной ее награды.

    Поэт

    Блажен, кто про себя таил
    Души высокие созданья
    И от людей, как от могил,
    Не ждал за чувство воздаянья!
    Блажен, кто молча был поэт
    И, терном славы не увитый,
    Презренной чернию забытый,
    Без имени покинул свет!
    Обманчивей и снов надежды,
    Что слава? шепот ли чтеца?
    Гоненье ль низкого невежды?
    Иль восхищение глупца?

    Книгопродавец

    Лорд Байрон был того же мненья;
    Жуковский то же говорил;
    Но свет узнал и раскупил
    Их сладкозвучные творенья.
    И впрям, завиден ваш удел:
    Поэт казнит, поэт венчает;
    Злодеев громом вечных стрел
    В потомстве дальном поражает;
    Героев утешает он;
    С Коринной на киферский трон
    Свою любовницу возносит.
    Хвала для вас докучный звон;
    Но сердце женщин славы просит:
    Для них пишите; их ушам
    Приятна лесть Анакреона:
    В младые лета розы нам
    Дороже лавров Геликона.

    Поэт

    Самолюбивые мечты,
    Утехи юности безумной!
    И я, средь бури жизни шумной,
    Искал вниманья красоты.
    Глаза прелестные читали
    Меня с улыбкою любви;
    Уста волшебные шептали
    Мне звуки сладкие мои…
    Но полно! в жертву им свободы
    Мечтатель уж не принесет;
    Пускай их юноша поет,
    Любезный баловень природы.
    Что мне до них? Теперь в глуши
    Безмолвно жизнь моя несется;
    Стон лиры верной не коснется
    Их легкой, ветреной души;
    Не чисто в них воображенье:
    Не понимает нас оно,
    И, признак бога, вдохновенье
    Для них и чуждо и смешно.
    Когда на память мне невольно
    Придет внушенный ими стих,
    Я так и вспыхну, сердцу больно:
    Мне стыдно идолов моих.
    К чему, несчастный, я стремился?
    Пред кем унизил гордый ум?
    Кого восторгом чистых дум
    Боготворить не устыдился?..

    Книгопродавец

    Люблю ваш гнев. Таков поэт!
    Причины ваших огорчений
    Мне знать нельзя; но исключений
    Для милых дам ужели нет?
    Ужели ни одна не стоит
    Ни вдохновенья, ни страстей,
    И ваших песен не присвоит
    Всесильной красоте своей?
    Молчите вы?

    Поэт

    Зачем поэту
    Тревожить сердца тяжкий сон?
    Бесплодно память мучит он.
    И что ж? какое дело свету?
    Я всем чужой!.. душа моя
    Хранит ли образ незабвенный?
    Любви блаженство знал ли я?
    Тоскою ль долгой изнуренный,
    Таил я слезы в тишине?
    Где та была, которой очи,
    Как небо, улыбались мне?
    Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?
    . . . . . . . . . . . . . . . .
    И что ж? Докучный стон любви,
    Слова покажутся мои
    Безумца диким лепетаньем.
    Там сердце их поймет одно,
    И то с печальным содроганьем:
    Судьбою так уж решено.
    Ах, мысль о той души завялой
    Могла бы юность оживить
    И сны поэзии бывалой
    Толпою снова возмутить!..
    Она одна бы разумела
    Стихи неясные мои;
    Одна бы в сердце пламенела
    Лампадой чистою любви!
    Увы, напрасные желанья!
    Она отвергла заклинанья,
    Мольбы, тоску души моей:
    Земных восторгов излиянья,
    Как божеству, не нужно ей!..

    Книгопродавец

    Итак, любовью утомленный,
    Наскуча лепетом молвы,
    Заране отказались вы
    От вашей лиры вдохновенной.
    Теперь, оставя шумный свет,
    И муз, и ветреную моду,
    Что ж изберете вы?

    Поэт

    Свободу.

    Книгопродавец

    Прекрасно. Вот же вам совет;
    Внемлите истине полезной:
    Наш век — торгаш; в сей век железный
    Без денег и свободы нет.
    Что слава?— Яркая заплата
    На ветхом рубище певца.
    Нам нужно злата, злата, злата:
    Копите злато до конца!
    Предвижу ваше возраженье;
    Но вас я знаю, господа:
    Вам ваше дорого творенье,
    Пока на пламени труда
    Кипит, бурлит воображенье;
    Оно застынет, и тогда
    Постыло вам и сочиненье.
    Позвольте просто вам сказать:
    Не продается вдохновенье,
    Но можно рукопись продать.
    Что ж медлить? уж ко мне заходят
    Нетерпеливые чтецы;
    Вкруг лавки журналисты бродят,
    За ними тощие певцы:
    Кто просит пищи для сатиры,
    Кто для души, кто для пера;
    И признаюсь — от вашей лиры
    Предвижу много я добра.

    Поэт

    Вы совершенно правы.
    Вот вам моя рукопись.
    Условимся.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Пучкова, право, не смешна—Александр Пушкин

    0

    Пучкова, право, не смешна—Александр Пушкин


    Эпиграмма на Е. Н. Пучкову

    Пучкова, право, не смешна:
    Пером содействует она
    Благотворительным газет недельных видам,
    Хоть в смех читателям, да в пользу инвалидам.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Пускай увенчанный любовью красоты—Александр Пушкин

    0




    * * *
    Пускай увенчанный любовью красоты
    В заветном золоте хранит ее черты
    И письма тайные, награда долгой муки,
    Но в тихие часы томительной разлуки
    Ничто, ничто моих не радует очей,
    И ни единый дар возлюбленной моей,
    Святой залог любви, утеха грусти нежной —
    Не лечит ран любви безумной, безнадежной.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит—Александр Пушкин

    0

    Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит—Александр Пушкин


    Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит—Александр Пушкин

    Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
    Летят за днями дни, и каждый час уносит
    Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
    Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.
    На свете счастья нет, но есть покой и воля.
    Давно завидная мечтается мне доля —
    Давно, усталый раб, замыслил я побег
    В обитель дальную трудов и чистых нег.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Полюбуйтесь же вы, дети—Александр Пушкин

    0

    Полюбуйтесь же вы, дети—Александр Пушкин


    Полюбуйтесь же вы, дети,
    Как в сердечной простоте
    Длинный Фирс1 играет в эти,
    Те, те, те и те, те, те.

    Черноокая Россети2
    В самовластной красоте
    Все сердца пленила эти,
    Те, те, те и те, те, те.

    О, какие же здесь сети
    Рок нам стелет в темноте:
    Рифмы, деньги, дамы эти,
    Те, те, те и те, те, те.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Полу-милорд, полу-купец—Александр Пушкин

    0

    Полу-милорд, полу-купец—Александр Пушкин


    Полу-милорд, полу-купец—Александр Пушкин

    Полу-милорд, полу-купец,
    Полу-мудрец, полу-невежда,
    Полу-подлец, но есть надежда,
    Что будет полным наконец.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Полководец—Александр Пушкин

    0

    Полководец—Александр Пушкин

     Полководец—Александр Пушкин

    У русского царя в чертогах есть палата:
    Она не золотом, не бархатом богата;
    Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;
    Но сверху донизу, во всю длину, кругом,
    Своею кистию свободной и широкой
    Ее разрисовал художник быстроокой.
    Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,
    Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,
    Ни плясок, ни охот, — а все плащи, да шпаги,
    Да лица, полные воинственной отваги.
    Толпою тесною художник поместил
    Сюда начальников народных наших сил,
    Покрытых славою чудесного похода
    И вечной памятью двенадцатого года.
    Нередко медленно меж ими я брожу
    И на знакомые их образы гляжу,
    И, мнится, слышу их воинственные клики.
    Из них уж многих нет; другие, коих лики
    Еще так молоды на ярком полотне,
    Уже состарились и никнут в тишине
    Главою лавровой…
    Но в сей толпе суровой
    Один меня влечет всех больше. С думой новой
    Всегда остановлюсь пред ним — и не свожу
    С него моих очей. Чем долее гляжу,
    Тем более томим я грустию тяжелой.

    Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,
    Высоко лоснится, и, мнится, залегла
    Там грусть великая. Кругом — густая мгла;
    За ним — военный стан. Спокойный и угрюмый,
    Он, кажется, глядит с презрительною думой.
    Свою ли точно мысль художник обнажил,
    Когда он таковым его изобразил,
    Или невольное то было вдохновенье, —
    Но Доу дал ему такое выраженье.

    О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
    Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
    Непроницаемый для взгляда черни дикой,
    В молчанье шел один ты с мыслию великой,
    И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,
    Своими криками преследуя тебя,
    Народ, таинственно спасаемый тобою,
    Ругался над твоей священной сединою.
    И тот, чей острый ум тебя и постигал,
    В угоду им тебя лукаво порицал…
    И долго, укреплен могущим убежденьем,
    Ты был неколебим пред общим заблужденьем;
    И на полупути был должен наконец
    Безмолвно уступить и лавровый венец,
    И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —
    И в полковых рядах сокрыться одиноко.
    Там, устарелый вождь! как ратник молодой,
    Свинца веселый свист заслышавший впервой,
    Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —
    Вотще! —
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
    Жрецы минутного, поклонники успеха!
    Как часто мимо вас проходит человек,
    Над кем ругается слепой и буйный век,
    Но чей высокий лик в грядущем поколенье
    Поэта приведет в восторг и в умиленье!

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Покойник, автор сухощавый—Александр Пушкин

    0

    Покойник, автор сухощавый—Александр Пушкин

    Покойник, автор сухощавый—Александр Пушкин

    * * *
    Покойник, автор сухощавый,
    Писал для денег, пил из славы.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Странник—Александр Пушкин

    0

    Странник—Александр Пушкин


     Странник—Александр Пушкин

    Однажды странствуя среди долины дикой,
    Незапно был объят я скорбию великой
    И тяжким бременем подавлен и согбен,
    Как тот, кто на суде в убийстве уличен.
    Потупя голову, в тоске ломая руки,
    Я в воплях изливал души пронзенной муки
    И горько повторял, метаясь как больной:
    «Что делать буду я? Что станется со мной?»

    II
    И так я, сетуя, в свой дом пришел обратно.
    Уныние мое всем было непонятно.
    При детях и жене сначала я был тих
    И мысли мрачные хотел таить от них;
    Но скорбь час от часу меня стесняла боле;
    И сердце наконец раскрыл я поневоле.

    «О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! —
    Сказал я, — ведайте: моя душа полна
    Тоской и ужасом, мучительное бремя
    Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:
    Наш город пламени и ветрам обречен;
    Он в угли и золу вдруг будет обращен,
    И мы погибнем все, коль не успеем вскоре
    Обресть убежище; а где? о горе, горе!»

    III
    Мои домашние в смущение пришли
    И здравый ум во мне расстроенным почли.
    Но думали, что ночь и сна покой целебный
    Охолодят во мне болезни жар враждебный.
    Я лег, но во всю ночь все плакал и вздыхал
    И ни на миг очей тяжелых не смыкал.
    Поутру я один сидел, оставя ложе.
    Они пришли ко мне; на их вопрос я то же,
    Что прежде, говорил. Тут ближние мои,
    Не доверяя мне, за должное почли
    Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем
    Меня на правый путь и бранью и презреньем
    Старались обратить. Но я, не внемля им,
    Все плакал и вздыхал, унынием тесним.
    И наконец они от крика утомились
    И от меня, махнув рукою, отступились,
    Как от безумного, чья речь и дикий плач
    Докучны и кому суровый нужен врач.

    IV
    Пошел я вновь бродить, уныньем изнывая
    И взоры вкруг себя со страхом обращая,
    Как узник, из тюрьмы замысливший побег,
    Иль путник, до дождя спешащий на ночлег.
    Духовный труженик — влача свою веригу,
    Я встретил юношу, читающего книгу.
    Он тихо поднял взор — и вопросил меня,
    О чем, бродя один, так горько плачу я?
    И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:
    Я осужден на смерть и позван в суд загробный —
    И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
    И смерть меня страшит».
    «Коль жребий твой таков, —
    Он возразил, — и ты так жалок в самом деле,
    Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»
    И я: «Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?»
    Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», —
    Сказал мне юноша, даль указуя перстом.
    Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,
    Как от бельма врачом избавленный слепец.
    «Я вижу некий свет», — сказал я наконец.
    «Иди ж,- он продолжал, — держись сего ты света;
    Пусть будет он тебе единственная мета,
    Пока ты тесных врат спасенья не достиг,
    Ступай!» — И я бежать пустился в тот же миг.

    V
    Побег мой произвел в семье моей тревогу,
    И дети и жена кричали мне с порогу,
    Чтоб воротился я скорее. Крики их
    На площадь привлекли приятелей моих;
    Один бранил меня, другой моей супруге
    Советы подавал, иной жалел о друге,
    Кто поносил меня, кто на смех подымал,
    Кто силой воротить соседям предлагал;
    Иные уж за мной гнались; но я тем боле
    Спешил перебежать городовое поле,
    Дабы скорей узреть — оставя те места,
    Спасенья верный путь и тесные врата.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Страшно и скучно—Александр Пушкин

    0

    Страшно и скучно—Александр Пушкин

    Страшно и скучно—Александр Пушкин

    * * *
    Страшно и скучно.
    Здесь новоселье,
    Путь и ночлег.
    Тесно и душно.
    В диком ущелье —
    Тучи да снег.
    Небо чуть видно,
    Как из тюрьмы.
    Ветер шумит.
    Солнцу обидно…

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Стрекотунья белобока, под калиткою моей—Александр Пушкин

    0

    Стрекотунья белобока, под калиткою моей—Александр Пушкин


    Стрекотунья белобока, под калиткою моей—Александр Пушкин

    Стрекотунья белобока,
    Под калиткою моей
    Скачет пёстрая сорока
    И пророчит мне гостей.

    Колокольчик небывалый
    У меня звенит в ушах,
    На заре ‎алой,
    Серебрится снежный прах.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Сцена из Фауста—Александр Пушкин

    0

    Сцена из Фауста—Александр Пушкин


     Сцена из Фауста—Александр Пушкин

    БЕРЕГ МОРЯ. ФАУСТ И МЕФИСТОФЕЛЬ.
    Фауст
    Мне скучно, бес.
    Мефистофель
    Что делать, Фауст?
    Таков вам положен предел,
    Его ж никто не преступает.
    Вся тварь разумная скучает:
    Иной от лени, тот от дел;
    Кто верит, кто утратил веру;
    Тот насладиться не успел,
    Тот насладился через меру,
    И всяк зевает да живет —
    И всех вас гроб, зевая, ждет.
    Зевай и ты.
    Фауст
    Сухая шутка!
    Найди мне способ как-нибудь
    Рассеяться.
    Мефистофель
    Доволен будь
    Ты доказательством рассудка.
    В своем альбоме запиши:
    Fastidium est quies — скука
    Отдохновение души.
    Я психолог… о вот наука!..
    Скажи, когда ты не скучал?
    Подумай, поищи. Тогда ли,
    Как над Виргилием дремал,
    А розги ум твой возбуждали?
    Тогда ль, как розами венчал
    Ты благосклонных дев веселья
    И в буйстве шумном посвящал
    Им пыл вечернего похмелья?
    Тогда ль, как погрузился ты
    В великодушные мечты,
    В пучину темную науки?
    Но — помнится — тогда со скуки,
    Как арлекина, из огня
    Ты вызвал наконец меня.
    Я мелким бесом извивался,
    Развеселить тебя старался,
    Возил и к ведьмам и к духам,
    И что же? всё по пустякам.
    Желал ты славы — и добился, —
    Хотел влюбиться — и влюбился.
    Ты с жизни взял возможну дань,
    А был ли счастлив?
    Фауст
    Перестань,
    Не растравляй мне язвы тайной.
    В глубоком знанье жизни нет —
    Я проклял знаний ложный свет,
    А слава… луч ее случайный
    Неуловим. Мирская честь
    Бессмысленна, как сон… Но есть
    Прямое благо: сочетанье
    Двух душ…
    Мефистофель
    И первое свиданье,
    Не правда ль? Но нельзя ль узнать
    Кого изволишь поминать,
    Не Гретхен ли?
    Фауст
    О сон чудесный!
    О пламя чистое любви!
    Там, там — где тень, где шум древесный,
    Где сладко-звонкие струи —
    Там, на груди ее прелестной
    Покоя томную главу,
    Я счастлив был…
    Мефистофель
    Творец небесный!
    Ты бредишь, Фауст, наяву!
    Услужливым воспоминаньем
    Себя обманываешь ты.
    Не я ль тебе своим стараньем
    Доставил чудо красоты?
    И в час полуночи глубокой
    С тобою свел ее? Тогда
    Плодами своего труда
    Я забавлялся одинокой,
    Как вы вдвоем — все помню я.
    Когда красавица твоя
    Была в восторге, в упоенье,
    Ты беспокойною душой
    Уж погружался в размышленье
    (А доказали мы с тобой,
    Что размышленье — скуки семя).
    И знаешь ли, философ мой,
    Что́ думал ты в такое время,
    Когда не думает никто?
    Сказать ли?
    Фауст
    Говори. Ну, что?
    Мефистофель
    Ты думал: агнец мой послушный!
    Как жадно я тебя желал!
    Как хитро в деве простодушной
    Я грезы сердца возмущал! —
    Любви невольной, бескорыстной
    Невинно предалась она…
    Что ж грудь моя теперь полна
    Тоской и скукой ненавистной?..
    На жертву прихоти моей
    Гляжу, упившись наслажденьем,
    С неодолимым отвращеньем:
    Так безрасчетный дуралей,
    Вотще решась на злое дело,
    Зарезав нищего в лесу,
    Бранит ободранное тело; —
    Так на продажную красу,
    Насытясь ею торопливо,
    Разврат косится боязливо…
    Потом из этого всего
    Одно ты вывел заключенье…
    Фауст
    Сокройся, адское творенье!
    Беги от взора моего!
    Мефистофель
    Изволь. Задай лишь мне задачу:
    Без дела, знаешь, от тебя
    Не смею отлучаться я —
    Я даром времени не трачу.
    Фауст
    Что там белеет? говори.
    Мефистофель
    Корабль испанский трехмачтовый,
    Пристать в Голландию готовый:
    На нем мерзавцев сотни три,
    Две обезьяны, бочки злата,
    Да груз богатый шоколата,
    Да модная болезнь: она
    Недавно вам подарена.
    Фауст
    Всё утопить.
    Мефистофель
    Сейчас.
    (Исчезает.)

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Счастлив, кто избран своенравно—Александр Пушкин

    0

    Счастлив, кто избран своенравно—Александр Пушкин


     Счастлив, кто избран своенравно—Александр Пушкин

    Счастлив, кто избран своенравно
    Твоей тоскливою мечтой,
    При ком любовью млеешь явно,
    Чьи взоры властвуют тобой;
    Но жалок тот, кто молчаливо,
    Сгорая пламенем любви,
    Потупя голову ревниво,
    Признанья слушает твои.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Там на берегу, где дремлет лес священный—Александр Пушкин

    0

    Там на берегу, где дремлет лес священный—Александр Пушкин


     Там на берегу, где дремлет лес священный—Александр Пушкин

    Там на брегу, где дремлет лес священный,
    Твое я имя повторял;
    Там часто я бродил уединенный
    И в даль глядел… и милой встречи ждал.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Там, где древний Кочерговский—Александр Пушкин

    0

    Там, где древний Кочерговский—Александр Пушкин


    Там, где древний Кочерговский—Александр Пушкин


    Эпиграмма

    Там, где древний Кочерговский[2]
    Над Ролленем опочил,
    Дней новейших Тредьяковский
    Колдовал и ворожил:
    Дурень, к солнцу став спиною,
    Под холодный Вестник [3] свой
    Прыскал мёртвою водою,
    Прыскал ижицу живой.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Талисман—Александр Пушкин

    0

    Талисман—Александр Пушкин


    Талисман—Александр Пушкин

    Там, где море вечно плещет
    На пустынные скалы,
    Где луна теплее блещет
    В сладкий час вечерней мглы,
    Где, в гаремах наслаждаясь,
    Дни проводит мусульман,
    Там волшебница, ласкаясь,
    Мне вручила талисман.

    И, ласкаясь, говорила:
    «Сохрани мой талисман:
    В нем таинственная сила!
    Он тебе любовью дан.
    От недуга, от могилы,
    В бурю, в грозный ураган,
    Головы твоей, мой милый,
    Не спасет мой талисман.

    И богатствами Востока
    Он тебя не одарит,
    И поклонников пророка
    Он тебе не покорит;
    И тебя на лоно друга,
    От печальных чуждых стран,
    В край родной на север с юга
    Не умчит мой талисман…

    Но когда коварны очи
    Очаруют вдруг тебя,
    Иль уста во мраке ночи
    Поцелуют не любя —
    Милый друг! от преступленья,
    От сердечных новых ран,
    От измены, от забвенья
    Сохранит мой талисман!»

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Так старый хрыч, цыган Илья—Александр Пушкин

    0

    Так старый хрыч, цыган Илья—Александр Пушкин


    Так старый хрыч, цыган Илья—Александр Пушкин

    Так старый хрыч, цыган Илья,
    Глядит на удаль плясовую
    Да чешет голову седую,
    Под лад плечами шевеля…

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Тадарашка в вас влюблен—Александр Пушкин

    0

    Тадарашка в вас влюблен—Александр Пушкин


    Тадарашка в вас влюблен—Александр Пушкин


    * * *

    Тадарашка в вас влюблён
    ‎И для ваших ножек,
    Говорят, заводит он
    ‎Род каких-то дрожек.
    Нам приходит не легко;
    ‎Как неосторожно!
    Ох! на дрожках далеко
    ‎Вам уехать можно.

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0

    Таврида—Александр Пушкин

    0

    Таврида—Александр Пушкин


    Таврида—Александр Пушкин

    Ты вновь со мною, наслажденье;
    В душе утихло мрачных дум
    Однообразное волненье!
    Воскресли чувства, ясен ум.
    Какой-то негой неизвестной,
    Какой-то грустью полон я;
    Одушевленные поля,
    Холмы Тавриды, край прелестный —
    Я снова посещаю вас…
    Пью томно воздух сладострастья,
    Как будто слышу близкий глас
    Давно затерянного счастья.

    Счастливый край, где блещут воды,
    Лаская пышные брега,
    И светлой роскошью природы
    Озарены холмы, луга,
    Где скал нахмуренные своды

    II

    За нею по наклону гор
    Я шел дорогой неизвестной,
    И примечал мой робкий взор
    Следы ноги ее прелестной —
    Зачем не смел ее следов
    Коснуться жаркими устами,
    Кропя их жгучими слезами…

    Нет, никогда средь бурных дней
    Мятежной юности моей
    Я не желал с таким волненьем
    Лобзать уста младых цирцей
    И перси, полные томленьем…

    Александр Пушкин .Стихотворения.


    www.reliablecounter.com
    Click here


    Яндекс.Метрика















    0