Взлелеянный в тиши чертога золотого,
Царевич никогда не видел мук и слез,
Про зло не говорил никто ему ни слова,
И знал он лишь одно о силе черных гроз,
Что после них в саду свежее пурпур роз.
Он молвил раз: «Отец, мешает мне ограда
Смотреть, куда летят весною журавли,
Мне хочется узнать, что там, за дверью
сада,
Мне что-то чудится волшебное вдали…
Пусти меня туда!..» И двери отворились,
И, светлый, радостный, едва блеснул
восход,
Царевич выехал на север из ворот.
Из шелка веера и зонтики склонились,
Гремела музыка, и амброй дорогой
Кропили путь его, как свежею росой.
Но вдруг на улице, усеянной цветами,
В ликующей толпе он видит, как старик
С дрожащей головой, с потухшими очами
На ветхую клюку беспомощно поник.
И конюха спросил царевич изумленный:
«О что с ним?.. Взор его мне душу
леденит…
Как страшен бледный лик и череп
обнаженный.
Беги ему помочь!..» Но конюх говорит:
«Помочь ему нельзя: то старость
роковая,
С тех пор, как потерял он юность и
красу,
Покинутый людьми, живет он, угасая,
Забыт и одинок, как старый пень в лесу.
Таков удел земной!..» – «О, если так, –
довольно,
Не надо музыки и песен, и цветов.
Домой, скорей домой!.. Мне тягостно и
больно
Смотреть на счастие бессмысленных
глупцов.
Как могут жить они, любить и
веселиться,
Когда спасенья нет от старости седой;
И стоит ли желать и верить, и
стремиться,
Когда вся жизнь – лишь бред! Домой,
скорей домой!..»
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул
восход,
Царевич выехал на полдень из ворот.
Душистой влагою пропитанные ткани
Над пыльной улицей раскинули навес,
Светился золотом в дыму благоуханий
Хоругвий и знамен колеблющийся лес.
Но в праздничной толпе, что весело
шумела,
Забытый, брошенный им встретился
больной.
И пес ему в пыли на ранах лижет гной,
И в струпьях желтое, измученное тело
От холода дрожит, меж тем как знойный
бред
Зрачки воспламенил, и юноша несмело
Спросил о нем раба, и раб ему в ответ:
«Недуг сразил его: мы немощны и хрупки,
Как стебли высохшей травы: недуг –
везде,
В лобзаньях женщины и в пенящемся
кубке,
В прозрачном воздухе, и пище, и
воде!..»
И юноша в ответ: «О горе! жизнь
умчится!
Как детская мечта, как тень от облаков,
И вот, где цель борьбы, усилий и
трудов,
И вот, во что краса и юность
превратится!..
О горе, горе нам!..» И бледный и немой
Вернулся в свой чертог царевич молодой.
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул
восход,
Царевич выехал на запад из ворот.
Гирлянды жемчуга таинственно мерцали,
И дети лепестки раздавленных цветов
За колесницею с любовью подымали,
И девы, падая у ног коней, лобзали
На мягком пурпуре разостланных ковров
Глубокие следы серебряных подков.
Но вдруг пред ним – мертвец: без
страха, без надежды,
Окутан саваном и холоден, и нем —
В недоумении сомкнувшиеся вежды
Он в небо обратил, чтобы спросить:
зачем?
Рыдали вкруг него – отец, жена и
братья,
И волосы рвала тоскующая мать,
Но слышать не хотел он ласки и
проклятья,
На жаркие мольбы не мог он отвечать.
И юноша спросил в мучительной тревоге:
«Ужель не слышит он рыдающую мать,
Зачем уста его так холодны и строги?..»
Слуга ему в ответ: «Он мертв, он
навсегда
Ушел от нас, ушел неведомо куда,
В какой-то чуждый мир, безвестный и
далекий.
И яму выроют покойнику в земле,
Он будет там лежать в сырой, холодной
мгле,
Без помыслов, без чувств, забытый,
одинокий,
И черви труп съедят, и от того, кто
жил,
Исполненный огня, любви, надежд и
страха,
Останется лишь горсть покинутого праха.
Потом умрут и те, кто так его любил,
Кто ныне гроб его со скорбью провожают,
За листьями листы под вьюгой улетают —
И люди за людьми под бурею времен.
Вся жизнь – о гибнущих один лишь стон
печальный,
Весь мир – лишь шествие великих
похорон,
И солнце вечное – лишь факел
погребальный!..»
И юноша молчал, и бледный, как мертвец,
Без ропота, без слез вернулся во
дворец.
Как в нору зверь больной, настигнутый
врагами,
Бежал он от людей и в темном уголке
К колонне мраморной припал в немой
тоске
Пылающим лицом с закрытыми глазами,
Забыв себя и мир, забыв причину мук,
Лежал, не двигаясь – бесчувственный,
безмолвный…
Ночные сумерки плывут, плывут, как
волны,
И все темней, темней становится
вокруг…
С тех пор промчались дни; однажды, в
час вечерний
Царевич вышел в степь; без свиты и
рабов,
Один среди камней и запыленных терний
Глядел он на зарю, глядел без прежних
снов
На дальние гряды темневших облаков.
И вдруг он увидал: по меркнущей дороге
В смиренной простоте идет к нему
старик:
В приветливых чертах – ни горя, ни
тревоги,
И тихой благостью спокойно дышит лик.
Он не был мудрецом, учителем, пророком,
Простым поденщиком он по миру бродил,
Не в древних письменах, не в книгах
находил,
А в сердце любящем, свободном и широком
—
Все то, что о добре он людям говорил.
Одежда грубая, котомка за плечами
И деревянный ковш – вот все, чем он
владел,
Но, дружный с волею, пустыней и
цветами,
На пышные дворцы он с жалостью глядел.
С открытой головой, под звездной ширью
неба
Ночует он в степи и не боится гроз,
Он пьет в лесных ключах, он сыт лишь
коркой хлеба;
Не страшны для него ни солнце, ни
мороз,
Ни муки, ни болезнь, ни злоба, ни
гоненья.
Он жаждет одного: утешить, пожалеть,
Помочь – без дум, без слов и разделить
мученья,
И одинокого любовью отогреть.
Он весь был жалостью и жгучим
состраданьем
К животным, париям, злодеям и рабам,
Ко всем страдающим, покинутым
созданьям,
Он их любил, как брат, за что – не зная
сам.
Он понял их нужду, он плакал их
слезами,
Учил простых людей и делал все, что
мог,
Страдал и жил, как все, не жалуясь на
рок,
И в будничной толпе работал с
бедняками.
Как удивился он – веселый, простодушный
—
Из уст царевича услышав детский бред,
Что верить нечему, что в жизни цели
нет,
Что человек – лишь зверь порочный и
бездушный.
Меж тем как пламенный мечтатель
говорил,
Качал он головой с улыбкой добродушной
И с кроткой жалостью одно ему твердил,
Не внемля ничему: «О, если б ты
любил!..»
И от него ушел царевич раздраженный,
Озлобленный, больной вернулся он в
чертог,
На ложе бросился, но задремать не мог,
И кто-то в тишине холодной и бессонной
Упрямо на ухо твердил ему, твердил
Безумные слова: «О, если б ты любил!..»
Тогда он встал, взглянул на блещущие
вазы,
На исполинский ряд порфировых столбов
С кариатидами изваянных слонов,
На груды жемчуга, и пурпур, и алмазы,
И стыд проснулся в нем, к лицу во тьме
ночной
Вся кровь прихлынула горячею волной:
«Как в этой роскоши, не видев слез и
муки,
Я жизнь дерзнул назвать ничтожной и
пустой,
Чтоб, не трудясь, сложить изнеженные
руки,
Владея разумом и силой молодой!..
Как будто мог понять я смысл и цель
вселенной,
Больное, глупое, несчастное дитя,
Без веры, без любви решал я дерзновенно
Вопросы вечные о тайнах бытия.
А за стеной меж тем – все громче крик и
стоны,
И холодно взирал я с высоты моей,
Как там во тьме, в крови теснятся
миллионы
Голодных, гибнущих, истерзанных людей.
На ложе золотом, облитый ароматом,
Смотрел, как тысячи измученных рабов
Трудились для меня под тяжестью оков,
Упитанный вином, пресыщенный развратом,
Я гордо спрашивал: «Как могут жить они,
Влача позорные, бессмысленные дни?»
Но прочь отсюда, прочь!.. Душе пора на
волю —
Туда, к трудящимся, смиренным и
простым,
О, только б разделить их сумрачную
долю,
И слиться, все забыв, с их горем
вековым!
О, только б грудь стыдом бесплодно не
горела,
Последним воином погибну я в борьбе,
Чтоб жизнь отдать любви, я выберу себе
Глухое, темное, неведомое дело.
Не думать о себе, не спрашивать: зачем?
На муки и на смерть пойти, не
размышляя,
О, лишь тогда в любви, в простой любви
ко всем
Я счастье обрету, от счастья убегая!»
