И в шкуру облачен, ты был как гунн
жесток,
За пепел наших сел, за горе наших
женщин,
От милых сердцу мест ушедших на восток,
За горькую тоску напевов похоронных
Над павшими в огне кровопролитных сеч,
За вбитые в глаза немецкие патроны,
За головы детей, разбитые о печь,
За наши города, за храмы наших зодчих,
Повергнутые в прах разбойничьей
пальбой,
За наш покой, за то, что на могилах
отчих
Ругаются скоты, взращенные тобой,
За хлеб, что ты украл с широких наших
пашен,
За бешенство твоих немецких Салтычих,
За безутешный плач несчастных пленниц
наших
На каторге твоей и за бесчестье их,
За всех, кто был убит в церквах, в
подвалах, в ригах,
Кто бился на кострах, от ужаса крича, —
Исполнится написанное в книгах:
«Поднявший меч погибнет от меча».
Как бешеного пса, тебя в железной
клетке
На площадь привезут народу напоказ,
И матери глаза закроют малолеткам,
Чтоб не путаться им твоих свирепых
глаз.
И грохот костылей раздастся на дорогах:
Из недр своих калек извергнут города.
Их тысячи — слепых, безруких и безногих
На площадь приползут в день твоего
суда.
И, крови не омыв, не отирая пота,
Не слыша ничего, не видя ничего,
Чудовищной толпой, сойдясь у эшафота,
Слепые завопят: «Отдайте нам его!»
И призраки детей усядутся в канавах,
И вдовы принесут в пустых глазах
тоску…
Куда тебе бежать от пальцев их
костлявых,
Что рвутся к твоему сухому кадыку?
И встанут мертвецы. Их каждый холм, и
пажить,
И рощица отдаст в жестокий этот час.
Их мертвые уста тебе невнятно скажут:
«Ты все еще живешь, злодей, убивший
нас?»
Тебя отвергнет друг, откажет мать в
защите,
Промолвив: «Пусть над ним исполнится
закон!
Мне этот зверь — не сын! На суд его
тащите!
Я проклинаю ночь, когда родился он!»
Тогда впервые ты почуешь смертный ужас
И, слыша, как твоя седеет голова,
Завертишься ужом, уйти от кары тужась,
И станешь лепетать о милости слова.
Но проклят всеми ты! И милости не
будет!
Враги тебе — земля, и воздух, и вода…
И если правда есть, и если подлость
судят,
То скоро для тебя наступит День Суда!
1945
