Яр— глава 6— Сергей Есенин



Яр— глава 6— Сергей Есенин


Яр— глава 6— Сергей Есенин

На Миколин день Карев с Аксюткой ловил в озере красноперых карасей.
Сняли портки и, свернув их комом, бросили в щипульник. На плече Карева
висел длинный мешок. Вьюркие щуки, ударяя в стенки мешка, щекотали ему
колени.
– Кто-то идет, – оглянулся Аксютка, – кажись, баба, – и, бросив ручку
бредня к берегу, побег за портками.
Карев увидел, как по черной балке дороги с осыпающимися пестиками
черемухи шла Лимпиада.
Он быстро намахнул халат и побежал ей навстречу.
– Какая ты сегодня нарядная…
– А ты какой ненарядный, – рассмеялась она и брызнула снегом черемухи в
его всклокоченные волосы.
Улыбнулся своей немного грустной улыбкой и почуял, как радостно
защемило сердце. Взял нежно за руку и повел показывать рыбу.
– Вот и к разу попала. Растагарю костер и ухи наварю…
– Во-во! – замахал весело ведром Карев и, скатывая бредень, положил
конец на плечо, а другой подхватил Аксютка.
– Ведь он ворища, – указала пальцем на него. – Ты, небось, думаешь,
какой прохожий?..
– Нет, – улыбнулся Карев, – я знаю.
Аксютка вертел от смеха головою и рассучивал рукав. – Я пришла за тобой
к празднику. Ты разве не знаешь, что сегодня в Раменках престол?
– К кому ж мы пойдем?
– Как к кому?.. Там у меня тетка…
– Хорошо, – согласился он, – только вперед Аксютку накормить надо. Он
сегодня ко мне на заре вернулся.
Лимпиада развела костер и, засучив рукава, стала чистить рыбу.
С губастых лещей, как гривенники, сыпалась чешуя и липла на лицо и на
волосы. Соль, как песок, обкатывала жирные спины и щипала заусенцы.
– Ну, теперь садись с нами к костру, – шумнул Карев. – Да выбирай
зараня большую ложку.
Лимпиада весело хохотала и указывала на Аксютку. Он, то приседая, то
вытягиваясь, ловил картузом бабочку.
– Аксютка, – крикнула, встряхивая раскосмаченную косу, – иди поищу.
Аксютка, запыхавшись, положил ей на колени голову и зажмурил глаза.
Рыба кружилась в кипящем котле и мертво пучила зрачки.
Солнце плескалось в синеве, как в озере, и рассыпало огненные перья.

Карев сидел в углу и смотрел, как девки, звякая бусами, хватались за
руки и пели про царевну.
В избу вкатился с расстегнутым воротом рубахи, в грязном фартуке
сапожник Царек.
Царька обступили корогодом и стали упрашивать, чтоб сыграл на губах
плясовую.
Он вынул из кармана обгрызанный кусок гребешка и, оторвав от численника
бумажку, приложил к зубьям.
“Подружки-голубушки, – выговаривал, как камышовая дудка, гребешок. –
Ложитесь спать, а мне, молодешеньке, дружка поджидать”.
– Будя, – махнула старуха, – слезу точишь.
Царек вытер рукавом губы и засвистал плясовую. Девки с серебряным
смехом расступились и пошли в пляс.
– В расходку, – кричал в новой рубахе Филипп, – ходи веселей, а то я
пойду.
Лимпиада дернула за рукав Карева и вывела плясать.
На нем была белая рубашка, и черные плюшевые штаны широко спускались на
лаковые голенища.
С улыбкой щелкнул пальцами и, приседая, с дробью ударял каблуками.
В избу ввалился с тальянкой Ваньчок и, покачиваясь, кинулся в круг.
– Ух, леший тебя принес! – засуетился обидчиво Филипп, – весь пляс
рассыпал.
Ваньчок вытаращил покраснелые глаза и впился в Филиппа.
– Ты не ругайся, – сдавил он мехи. – А то я играть не буду.
– Ты чей же будешь, касатик? – подвинулась к Кареву старуха.
– С мельницы, – ласково обернулся он.
– Это что школу строишь?..
– Самый.
– Надоумь тебя царица небесная. Какое дело-то ты делаешь… Ведь ты нас
на воздуси кинаешь; звезды, как картошку, сбирать.
Карев перебил и, отмахиваясь руками, стал отказываться.
– Я тут, как кирпич, толку… Деньги-то ведь не мои.
– Зрящее, зрящее, – зашамкала прыгающим подбородком. – Ведь тебе
оставил-то он…
Лимпиада стояла и слушала. В ее глазах сверкал умильный огонек.
За окном в матовом отсвете грустили вербы и целовали листьями голубые
окна.

Аксютка запер хату и пошел в Раменки.
Ему хотелось напиться пьяным и побуянить. Он любил, когда на него
смотрели как на страшного человека.
Однажды покойная Устинья везла с ярмарки спившегося Ваньчка и,
поровнявшись с Аксюткой, схватила мужа за голову и ударила о постельник.
– Чтоб тебя где-нибудь уж Аксютка зарезал! – крикнула она и пнула в
лицо ногой.
Ребятишки, собираясь по кулижкам, часто грезили о нем, каждый думал –
как вырастет, пойдет к нему в шайку.
– Вот меня-то уж он наверняка возьмет в кошевые, – говорил с белыми,
как сметана, волосами Микитка, – потому знает, что я крепче всех люблю его.
– А я кашеваром буду, – тянул однотонно Федька, – Ермаком сделаюсь и
Сибирь завоюю.
– Сибирь, – передразнивал Микитка. – А мы, пожалуй, вперед тваво
возьмем Сибирь-то, уж ты это не говори.
– Ты все сычишься наперед, – обидчиво дернул губами Федька. – Твоя вся
родня такая… твои отец, мамка говорит – только губами шлепает. А мы все
время на Чухлинке лес воруем. Нам Ваньчок, что хошь, сделает.
– Поди-ка, съешь кулака, – волновался Микитка. – А откуда у нас
жерди-то, чьи строги-то на телегах?.. это вы губами-то шлепаете, мы у вас в
овине всю солому покрали, а вы и не знаете… накось…

Аксютка вошел в избу сотского и попросил бабку налить ему воронка.
Бабка в овчинной шубенке вышла в сени и, отвернув кран, нацедила
глубокий полоник.
– Где ж Аким-то? – спросил, оглядывая пустую лежанку.
– У свата.
– Обсусоливает все, – смеясь, мотнул головой.
– Что ж делать, касатик, скучно ему. Вдовец ведь…
Надел фуражку и покачнулся от ударившего в голову хмеля.
– Не обессудь, ягодка, дала бы тебе драченку, да все вышли. Оладьями,
хошь, угощу?
Вынесла жарницу от загнетки и открыла сковороду.
Аксютка выглядел, какие порумяней, и, сунув горсть в карман, выбег на
улицу.
У дороги толпился народ. Какой-то мужик с колом бегал за сотским и
старался ударить ему в голову.
Нахлынувшие зеваки подзадоривали драку. Ухабистый мужик размахнулся, и
переломившийся о голову сотского кол окунулся расщепленным концом в красную,
как воронок, кровь.
Аксютка врезался в толпу и прыгнул на мужика, ударяя его в висок
рукояткой ножа.
Народ зашумел, и все кинулись на Аксютку.
– Бей живореза! – кричал мужик и, ловко подняв ногу, ударил Аксютку по
пяткам.
Упал и почуял, как на грудь надавились тяжелые костяные колени.
Расчищая кулаками дорогу, к побоищу подбег какой-то парень и ударил
лежачему обухом около шеи.
Побои посыпались в лицо, и сплюснутый нос пузырился красно-черной
пеной…
– Эх, Аксютка, Аксютка, – стирал кулаком слезу старый пономарь, –
подломили твою бедную головушку!..
– Что ж ты стоишь, чертовка! – ругнул он глазеющую бабу. – Принесла бы
воды-то… живой, чай, человек валяется.
Опять собрался народ, и отрезвевший мужик бледно тряс губами.
– Подкачнуло тебя, окаянного, мою душу загубил и себя потерял до срока.
– То-то не надо бы горячиться, – укорял пономарь. – Оно, вино-то, что
хошь, сделает.
Аксютка поднялся слабо на колени и, свесив голову, отирал слабой рукой
прилипшую к щеке грязь.
– На… а… мель… – дрогнул он всем телом и упал навзничь.
– На мельницу, вишь, просится, – жалобно заохала бабка. – Везите его
скорей…
Парень, бивший топором Аксютку, болезно смотрел на его заплывшие глаза
и, отвернувшись, смахнул каплю слезы.
Мужик побежал запрягать лошадь, а он взял черпак и начал поливать
голову Аксютки водой.
Вода лилась с подбородка струей и, словно подожженная, брызгала на
кончике алостью…
Положили бережно на сено и помчали на мельницу. Дорогой он бредил о
Кареве, пел песни, ругался и срывал повязку.
Карев сидел с Лимпиадой у окна и смотрел, как розовый закат поджигал
черную, клубившуюся дымом тучу. По дороге вдруг громко загремели бубенцы и к
крыльцу подъехали с Аксюткой.
Он почуял, как в сердце у него закололо шилом. Взял Аксютку, обнял и
понес в хату.
– Ложись, ложись, – шептал бледный, как снег…
Лимпиада тряслась, как осина, и рыданья кропили болью скребущую тишину.
Аксютка встал и провел по губам рукой…
– Поди… – глухо прошептал, поманув Карева. – Хвастал я… никого не
убивал, – закашлялся он. – Это я так все… выдумал…
Карев прислонил к его голове мокрую тряпку.

Сумерки грустно сдували последнее пламя зари, и за косогором показался,
как желтая дыня, месяц.
На плесе шомонили вербы, и укромно шнырял ветерок.
– Липа, -крикнул Аксютка, хватаясь за грудь. – Сложи мне руки…
помирать хочу…
Лимпиада с красными глазами подбежала к постели и опустилась на колени.
– Крест на меня надень… – опять глухо заговорил он. – В кармане…
оторвался… Мать надела.
Судорожно всхлипывая, сунула в карман руку и, вынув из косы алый
косник, продела в ушко креста.
Аксютка горько улыбнулся, вздрогнул, протягивая свесившиеся ноги, и
замер.
За окошком кугакались совы. ….читать дальше….

Сергей Есенин
Руссская Поэзия и Проза

Главная

Сергей Есенин.
www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика
















Рейтинг@Mail.ru

Делимся с друзьями