Яр— глава 3— Сергей Есенин



Яр— глава 3— Сергей Есенин


Яр— глава 3— Сергей Есенин


— Очухайся! — кричал Филипп, снимая с Ваньчка шубу. Ваньчок, опустив
руки, ослаб, как лыко.
Гасница прыгающим отсветом выводила на белой печи тень повисшего на
потолке крюка. За печурками фенькал сверчок, а на полатях дремал, поджав
лапы калачиком, сивоухий кот.
— Снегом его, — тихо сказал Карев.
— И то снегом…
Филипп сгорстал путровый окоренок и, помыв над рукомойником, принес
снегу.
Ваньчка раздели наголо, дряблое тело, пропитанное солнцем, вывело синие
жилы. Карев разделся и начал натирать. Голова Ваньчка, шлепая губами,
отвисла и каталась по полу.
В руках снег сжимался, как вата, и выжатым творогом капал.
От Ваньчка пошел пар, зубы его разжались, и глухо он простонал:
— Пи-ить…
Вода плеснула ему в глаза, и, потирая их корявыми руками, он стал
подыматься.
Шатаясь, сел на лавку и с дрожью начал напяливать рубаху.
Филипп подсобил надеть ему порты и, расстелив шубу, уложил спать его.
— С перепою, — тихо сказал он, вешая на посевку корец, и стал доставать
хлеб.
Карев присел к столу и стал чистить водяниковую наволочку картошки.
Отломив кусочек хлеба, он посолил его и зажевал.
Пахло огурцами, смешанной с клюквой капустой и моченой брусникой.
Филипп вынул с полки сороковку и, ударяя ладонью по донышку, выбил
пробку.
— Пей, — поднес он стакан Кареву. — Небось, не как ведь Ваньчок.
— Самовар бы поставить, — почесался Филипп и вышел в теплушку.
— Липа? Лип?.. — загукал его сиповатый голос. — Проснися!
Немного погодя в красном сборчатом сарафане вошла девушка.
Косы ее были растрепаны и черными волнами обрамляли лицо и шею.
Карев чистил ружье и, взведя курок, нацелил в нее мушку.
— Убью, — усмехнулся он и спустил щелкнувший курок.
— Не боюсь, — тихо ответила и зазвенела в дырявой махотке березовыми
углями.

Лимпиаду звали лесной русалкой, она жила с братом в сторожке, караулила
Чухлинский лес и собирала грибы.
Она не помнила, где была ее родина, и не знала ее. Ей близок был лес,
она и жила с ним.
Двух лет потеряла отца, а на четвертом году ее мать, как она помнила,
завернули в белую холстину, накрыли досками и унесли.
Память ее прояснилась, как брат привез ее на яр.
Жена его Аксинья ходила за ней и учила, как нужно складывать пальцы,
когда молишься Богу.
Потом, когда под окном синели лужи, Аксинья пошла к реке и не
вернулась. Ей мерещились багры, которыми Филипп тыкал в воду, и рыбацкий
невод.
— Тетенька ушла, — сказал он ей, как они пришли из церкви. — Теперь мы
будем жить с Чуканом.
Филипп сам мыл девочку и стирал белье.
Весной она бегала с Чуканом под черемуху и смотрела, как с черемухи
падал снег.
— Отчего он не тает? — спрашивала Чукана и, положив на ладонь, дула
своим теплом.
Собака весело каталась около ее ног и лизала босые, утонувшие в
мшанине, скользкие ноги.
Когда ей стукнуло десять годов, Филипп запряг буланку и отвез ее в
Чухлинку, к теще, ходить в школу.
Девочка зиму училась, а летом опять уезжала к брату.
На шестнадцатом году за нее приезжал свататься сын дьячка, но Филипп
пожалел, да потом девка сама заартачилась.
— Лучше я повешусь на ветках березы, — говорила она, — чем уйду с яра.
Она знала, что к ним никто не придет и жить с ними не останется, но
часто сидела на крыльце и глядела на дорогу. Когда поднималась пыль и за
горой ныряла, выплясывая, дуга, она бежала, улыбаючись, к загородке и
отворяла околицу.
Нынче вечером с соседнего объезда приехал вдовый мужик Ваньчок и сватал
ее без приданого.
Весной она часто, бродя по лесу, натыкалась на его коров и подолгу
говорила с его подпаском, мальчиком Юшкой.
Юшка вил ей венки и, надевая на голову, всегда приговаривал:
— Ты ведь русалка лесная, а я тебя не боюсь.
— А я возьму тебя и съем, — шутила она и, посадив его на колени, искала
у него в рыжих волосах гниды.
Юшка вертелся и не давался искаться.
— Пусти ты, — отпихивал он ее руки.
— Ложись, ложись, — тянула она его к себе. — Я расскажу тебе сказку.
— Ты знаешь про Аленушку и про братца-козленочка Иванушку? —
пришлепывая губами, выговаривал Юшка. — Расскажи мне ее… мне ее,
бывало-ча, мамка рассказывала.

Самовар метнул на загнетку искрами.
— Готов, — сдунув золу, сказала Лимпиада и подошла к желтой полке за
чашками.
— Славная штука, — ухмыльнулся Филипп, — Рублев двести смоем…
— Чтой-то я тебя, братец, не знаю, — обернулся он к Кареву: — Говоришь,
с Чухлинки, а тебя и не видывал.
— Я пришляк, у просфирни проживаю.
— Пономарь, что ль, какой?
— Охотник.
Лимпиада расстелила скатерть, наколола крошечными кусочками сахар и
поставила на стол самовар.
Ободнялая снеговая сыворотка пряжей висела на ставне и шомонила в окно.
— Зорит… — поднял блюдце Карев. — Вот сейчас на глухарей-то хорошо.
От околицы заерзал скрип полозьев. Ваньчок, охая, повернулся на другой
бок и зачесал спину.
— Ишь наклюкался, — рассмеялась Лимпиада и накрыла заголившуюся спину
халатом. — Гусь жареный, тоже свататься приехал!
— Ох, — застонал Ваньчок и откинул полу.
— Кто там? — отворил дверь Филипп.
— Свои, — забасил густой голос.
Засов, дребезжа, откатился в сторону, и в хату ввалились трое
скупщиков.
— Есть дичь-то? — затеребил бороду брюхатый, низенького роста барышник.
— Есть.
— А я тут проездом был, да вижу огонь, дай, мол, заверну наудалую.
— Ты, Кузьмич, отродясь такого не видывал; одно слово, пестун
четвертной стоит.
Карев, поворачивая тушу, улыбался, а Лимпиада светила гасницей.
— Бейся не бейся, меньше двух с половиной не возьмем.
Кузьмич, поворачивая и тыча в лопатки, щупал волков.
— Ну, так, знычит, Филюшка, двести с четвертью да за волков четверть.
— Коли не обманываешь, ладно.
Влез за пазуху и вынул туго набитый бумажками кошелек.
— Получай, — слюнявя пальцы, отсчитывал он.
— Счастлив, брат, ты, — ткнул в бок Филипп Карева, — и скупщик, как
нарочито, пожаловал.
Карев весело помаргивал глазами и глядел на Лимпиаду. Она, кротко
потупив голову, молчала.
— Так ты помоги, — скинул тулуп Кузьмич.
Карев приподнял задние ляжки и поволок тушу за дверь.
— Ишь, какой здоровый! — смеялись скупщики.
— Мерина своротил, — щелкнул кушаком Филипп. — Как дерболызнул ему, так
ан навзничь упал.
— Он убил-то?..
— Он…
На розвальни положили пестуна и обоих волков. Филипп вынул из головней
рогожу и, накрыв, затянул веревкой.
— Н-но, — крикнул Кузьмич, и лошади, дернув сани, засемно поплелись
шагом.
Умытое снегом утро засмеялось окровавленным солнцем в окно.
Кузьмич шагал за возом и сопел в трубку.
— Не надуешь проклятого.
— Хитрой мужик, — подхватили скупщики и задергали башлыками.

— Дели, — выбросил Филипп на стол деньги.
— Сам дели.
— Ну, не ломайся.
Ваньчок встал, свесил разутые ноги и попросил квасу.
— Кто это? — мотнул он на согнувшегося над кучей денег Карева.
— Всю память заспал, — ухмыльнулся Филипп.
— Нет, самдели?
— Забыл, каналья?
— Эй, дядя, — поднялся Карев, — аль и впрямь запамятовал, как мы тебя
верхом на медведе везли?
— Смеетесь, — поднес к губам корец.
— А нам и смеяться нечего, коли снегом тебя оттирали.
К столу подошла Лимпиада. Ваньчок нахлобучил одеяло и, скорчившись,
ухватился за голову.
— Тебе полтораста, а мне сто, — встал Карев и протянул руку.
— Как же так?
— Так… я один… А ты с сестрой, вишь.
Ваньчок завистливо посмотрел на деньги.
— Ай и скупщики были?..
— Были.
— Вон оно что…
Карев схватил шапку, взмахнул ружье и вышел.
— Погоди, — останавливал Филипп, — выспишься.
— Нет, поторапливаться надо.
В щеки брызнуло солнце и пахнуло тем весенним ветром, который
высасывает сугробы.
На крыльцо выбегла Лимпиада.
— Заходи, — крикнула она, махая платком.
— Ладно.
Шел примятой стежкой и норовил напрямик. На кособокой сосне дятел
чистил красноватое, как раненое, крыло.
На засохшую ракиту вспорхнул снегирь и звонко рассыпался свистом.
С дальних полян курилась молочная морока и, как рукав, обвивала
одинокие разбросанные липы.
— Садись, касатик, подвезу! — крикнула поравнявшаяся на порожняке баба.
— И то думаю.
— Знамо, лучше… ишь как щеки-то разгорелись.
Хлестнула кнутом, и лошадь помчала взнамет, разрывая накат и поморозь.
— Что ж пустой-то?
— Продал.
— Ишь, Бог послал. У меня намедни сын тоже какого ухлопал матерого,
четвертную, не стуча по рукам, давали.
— Да, охота хорошая.
За косогором показалась деревня.
— Раменки, — крикнула баба и опять хлестнула трусившую лошадь.
Около околицы валялась сдохлая кобыла, по деревне пахло блинным дымом.
На повороте он увидел, как старуха, несшая вязанку дров, завязла в снег
и рассыпала поленья.
На плетне около крайней хаты висела телячья шкура.
— Подбирай, бабушка, — крикнул весело и припал на постельник.
За деревней подхватил ветер и забили крапины застывающего в бисер
дождя.
Баба накинула войлоковую шаль и поджала накрытые соломой ноги под
поддевку, ветер дул ей в лицо.
Карев, свернувшись за ее спиною, свертывал папиросу, но табак от тряски
и ветра рассыпался.
Ствол гудел, и казалось, где-то далеко-далеко кого-то провожали на
погост.
— Остановись, тетенька, закурю.
Лошадь почувствовала, как над взнузданными губами натянулись вожжи, и,
фыркнув, остановилась.
Свернув папиросу, он чиркал, закрывая ладонями, спичку, но она тут же,
не опепеля стружку, гасла.
— Экай ты какой, — крикнула укоризненно баба, — погоди уж.
Стряхнув солому, она обернулась к нему лицом и расстегнула петли.
— Закуривай, — оттопырила на красной подкладке полы и громко
засмеялась.
Спичка чиркнула, и в лицо ударил смешанный с мятой запах махорки.
Баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль.
Туман припадал к земле и зарывался в голубеющий по лощинам снег.
Откуда-то с ветром долетел благовест и уныло растаял в шуме хвой.
За санями кружилась, как липовый цвет, снежная пыль, а на высокую гору,
погромыхивая тесом, карабкался застрявший обоз.

Сергей Есенин
Руссская Поэзия и Проза

Главная

Сергей Есенин.
www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика
















Рейтинг@Mail.ru