Яр—часть 3 — глава 3— Сергей Есенин







Откулева-то выползло на востоке черное пятнышко и, закружившись, начало
свертываться в большой моток.
По яру дохнувший ветерок трепыхнул листочки кленов, и вдогон зашептал
вихорь.
Шнырявшая в сединах осины синица соскользнула с ветки и, расплескав
крылышки, упала в синь.
Карев сидел у плеса и слушал, как шумели вербы.
Волосы его трепались, и в них впутывалась мягкая сыпучая мшанина.
Он чувствовал на щеках своих брызги с плеса, и водяное кружево кидало в
него оборванные клочья.
Сердце его кружилось с вихрем, думал, как легко бы и привольно слиться
с грозою и унестись далеко-далеко, так далеко, чтобы потерять себя.
Яр зашумел, закачался, и застонала земля.
Протягивая к ветру руки навстречу, побежал, как ворон, к сторожке.
“Не шуми, мати зеленая дубравушка, дай подумать, погадать”. Упал на
траву. “Что ты не видел там, у околицы, чего ждешь? – шептал ему какой-то
тайный голос. – В ожиданьях только погибель; или силы у тебя не хватает
подняться и унестись отсюда, как вихорь?”
“Нет, все не то, – подумал он. – Это на бред похоже. Надо связать себя,
заставить или сильней натянуть нить с початка кудели, или уж оборвать”.
Яр шумел…
Черная навись брызнула дождем, и капли застучали, как дробь, по широким
листьям лопушника.
Карев встал и, открыв рот, стал ловить дождь губами.
С бородки его, как веретено, сучилась холодноватая струйка, шел босиком
по грязи, махал сапогами и осыпал с зеленых пахучих кустов бисер.
В прорванных тучах качалось солнце, и по дороге голубели лужи.
С околицы выбежала Лимпиада и зазвенела серебряным смехом.
Она была мокрая, и с косы ее капала роса.
– Дождь фартуком собирала, – сказала она и, приподнявшись на цыпочки,
подставила ему алые губы.
Карев повесил перед солнцем на колья сапоги и стал отряхать с мокрых
штанов грязь.
– Иди, замою… Филиппа нет, – обняла его за плечи. – Тес пилит.
Обмыл ноги и, сжав горсть, плеснул на нее. По щекам ее с черными
мушками грязи покатилась вода, она подбежала к луже, хотела брызнуть ногой,
но, поскользнувшись, упала.
Поднял и со смехом понес на крыльцо.
Лимпиада стирала рукавом рубахи грязь и, закрасневшись, качала ногами.
– Костя, – пристиснула она его голову, – милый, не уходи. Как
хорошо-то!
Навстречу, повиливая хвостом, выбежал с веселым лаем Чукан и, оскаливая
зубы, ловил мотавшийся на ноге Лимпиады башмак.
К вечеру в сторожку вернулся Филипп и стал рассказывать, как били деда
Иена в холодной.
– В остроге сидит, сердешный, – говорил он. – Скоро, наверно, погонят.
– Жалко, – вздыхала Лимпиада, – хороший мужик был.
Прояснившееся небо опять заволоклось тучами, и сверкавшая молния
клевала космы сосен.
Филипп чиркнул спичку и, подлезая под божницу, засветил лампадку.
В дверь кто-то заскребся; Лимпиада отворила и увидела кошку.
– Милая, – нежно протянула руки, – где ты пропадала? Я давно уж не
сержусь на тебя.
Посадила на колени, стала гладить.
Облезлые волосы спадали на сарафан и белели, как нитки.
Кошка пучила глаза и, мурлыча, сама гладилась об ее руки.

– Ты убил… – покосился с пеной у рта пристав, – ты убил…
– Я, – отозвался дед Иен. – Говорю, что я.
– Связать его! – крикнул он мужикам. – Да с понятыми в холодную
отправить.
Дед Иен сам протянул руки и заложил их назад.
– Вяжи покрепче, Петро, – сказал он мужику, – а то левая рука выскочит.
– Ладно, – мотнул головой Петро, – ты больно-то не горячись, мы ведь
для близиру.
Спотыкаясь, пошел вперед, и на губах его застыла светлая улыбка.
Пристав толкнул его на крыльцо “холодной” и ударил по голове тростью.
По щеке зазмеилась полоска крови.
– Эй, – крикнул грозно Петро, – ты что делаешь! – и, схватив
замахнувшуюся трость, сломал о худощавое колено пополам.
– Ты не хрундучи! – затопал пристав. – Я тебя, сукин сын, в остроге
сгною!
– Видал?.. – показал ему кулак Петро. – Мы такую шваль-то видывали.
– Молчать, – крикнул, покраснев, как вареный рак, и ударил его по щеке.
Петро размахнулся, и кулак его попал прямо в глаз приставу.
Покачнулся и упал с крыльца в грязь. Над бровью вскочила набухшая
шишка, и заплывший глаз сверкнул, как кровяное пятно.
– Ой, караул! – закричал он и, поднявшись на корточки, побежал к
Пасику.
– Ну, дед, сиди, – сказал Петро, – а я теперь скроюсь, а то, пожалуй,
найдут, по обличию узнают.
– Прощай, Петро, – обернулся дед, подавая развязать руки. – Мне теперь,
видно, капут – дух вон и лапти кверху.
– Прощай, дед. Спасибо тебе за все доброе, век не забуду, как ты
выручил меня в Питере.
– Помнишь?
– Не забуду.
Обнявшись, с кроткой печалью сняли шапки и расстались.
– Жалко, – ворчал Петро, – таких и людей немного остается.
Дед Иен велел сторожу открыть дверцу “холодной” и, присев на скамейку,
стал перевертывать онучи.
– Бабка-то теперича у кого твоя останется? – болезно гуторил сторож.
– Э, родной, об этом тужить неча, общество знает свое дело. Не помрет с
голоду.
– Так-то так, а как постареет, кто ходить за ней станет?
– Найдутся добрые люди, касатик. Не все ведь такие хамлеты.
Говор смолк. Слышно было, как скреблась за переборкой мышь. В
запаутинившееся окно билась бабочка.
Наутро к селу с гудом рожков подъехали стражники. В руках их были плети
и свистки.
Впереди ехал исправник и забинтованный пристав. Подъехали к окну
старосты, собрали народ и стали читать протокол.
“Мы обязываем крестьян села Чухлинки выдать нам провожатого при аресте
крестьянина Иена Иеновича Кавелина, – громко и раздельно произнес исправник.
– В противном случае общество понесет наказание за укрывательство”.
– На вас креста нет, – зашумели мужики. – Неужели мы будем смотреть,
кого кто-либо из вас посылает с каким поручением. Гляди на нас, – обернулись
все лицами к приставу, – узнавай, кого посылал вчера.
– Мошенники, – кричал пристав, – мы вас на поселение сошлем!
– Куды хошь ссылай, нам все одно. Кому Сибирь, а нам мать родная.
Деда Иена привели на допрос под конвоем.
– Так ты заявляешь, Кавелин, что совершил убийство без посторонних?
– Да.
– В какую пору дня вы его убили?
– В полдень.
– Имеешь ли оправдания, при каких обстоятельствах совершилось убийство?
– Все имеем, – закричали мужики.
– Молчать! – застучал кулаком исправник.
– Вам известно, – сказал дед Иен, – болей я говорить не стану.
– Тридцать горячих ему! – закричал пристав и, вынув зеркало, поглядел
на распухшую, с кровоподтеками губу.
Два стражника повалили его на землю и, расстегнув портки, навалились на
ноги и плечи.
Взмахнула плеть, и по старому, желтому телу вырезалась кровяная полоса.
– Кровопийцы! – кричали мужики, налезая на стражников и выламывая
колья.
– Прошу не буянить, – обратился исправник. – Староста, вы должны
подчинить их порядку. Остановите.
– Братцы, – крикнул староста, – все равно ничего не поделаешь.
Угомонитесь на минутку.
– Ишь, какой братец заявился, – крикнул кто-то. – Сказали ему, а он и
рад стараться.
Деда Иена подняли и развязали руки. Дрожа и путаясь руками, он стал
застегивать портки.
– Прощайте, братцы, – кричал он, снимая шапку, – больше не свидимся.
– Прощай, – как стон, протянули мужики и с поникшими головами смотрели,
как два стражника, посадив его на телегу, повезли в город.
Карев, прощаясь, сунул в руку деду пачку денег.
– Возьми обратно, – крикнул стражник. – Не полагается. Опосля суда…
Лимпиада стояла на колымаге и, закрывшись руками, вздрагивала от
рыданий.
– Поедем, – сказал он ей, когда стражники скрылись за селом.
– Едем, – сказала она и, дернув вожжи, поворотила лошадь на проулки.
День заутренне гудел, и с бора несся неугомонный шум.
– Ну и изверги! – говорил Карев. – В глазах хватают за горло, кровь
сосать.
По дороге летели звенящие паутинки и пряжей обвивали космы верб.
– Н-но, родная, – потрагивал Карев вожжами. – Тут, чай, за спуском
недалече.
– Ну, как же ты думаешь? – спросил, обернувшись, заглядывая Лимпиаде в
глаза. – Ведь ждать, кроме плохого, ничего не дождешься.
Лимпиада молчала, и ей как-то сделалось холодно от этого вопроса. Она
сжалась комочком и привалилась к головням.
– Какое бесцветное небо, – сказала она после долгого молчания. – Опять
гроза будет. ….читать дальше….

Сергей Есенин
Руссская Поэзия и Проза

Главная

Сергей Есенин.
www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика
















Рейтинг@Mail.ru

Делимся с друзьями