Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин



Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин


Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин

Карев лежал на траве и кусал тонкие усики чемерики.
Рядом высвистывал перепел и кулюкали кузнечики.
Солнце кропило горячими каплями, и по лицу его от хворостинника прыгали
зайчики.
Откуда-то выбежал сельский дурачок и, погоняя хворостинного коня,
помчал к лесу.
Приподняв картуз, Карев побрел за ним.
Был-праздник, мужики с покоса уехали домой, и на недометанные стога с
криком садились галки.
Около чащи с зарябившегося озера слетели утки и, со свистом на полете,
упали в кугу.
Дурачок сидел над озером и болтал ногами воду.
— Пей, — нукал он свою палку, — волк пришел, чуешь — пахнет?
— Поди сюда, — поманул он пальцем Карева. Отряхивая с лица накусанную
траву, Карев подошел и снял фуражку.
— Ты поп? — бросил он ему, сверкая глазами.
— Нет, — ответил Карев, — я мельник.
— Когда пришел? — замахал он раздробленной палкой по траве.
— Давеча.
— Дурак.
Красные губы подернулись пьяникой, а подбородок задергал скулами.
— Разве есть давеча? Когда никогда — нонче.
— Дурак, — крикнул он, злобно вытаскивая затиснутую палку, и, сунув ее
меж ног, поскакал на гору.
— Отгадай загадку, — гаркнул он, взбираясь на верхушку. — За белой
березой живет тарарай.
— Эх, мужик-то какой был! — сказал, проезжая верхом, старик. —
Рехнулся, сердечный, с думы, бают, запутался. Вот и орет про нонче. Дотошный
был. Все пытал, как земля устроена…
«Это, грил, враки, что Бог на небе живет».
Попортился. А може, и Бог отнял разум: не лезь, дескать, куды не
годится тебе.
Озорной, кормилец, народ стал. Книжки стал читать, а уже эти книжки —
сохе пожар. Мы, бывало-ча, за меру картошки к дьячку ходили аз-буки узнать,
а болей не моги.
Ин, можа, и к лучшему, только про Бога и шамкать не надо.
Желтой шалью махали облака, и тихо-тихо таял, замирая, чей-то
напевающий голос:
Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я.
С Горки шли купаться на бочаг женихи, и, разводя ливенку на елецкую
игру, гармонист и попутники кружились, выплясывая казачка.
Кто-то, махая мотней, нес, сгорбившись, просмоленный бредень и,
спотыкаясь, звенел ведром.
На скошенной луговине, у маленького высыхающего озера, кружились с
карканьем вороны и плакали цыбицы.
Карев взял палку и побежал, пугая ворон, к озерку. На дне желтела
глина, и в осоке, сбившись в кучу, копошились жирные, с утиными носами,
щуки.
«Ух, сколько!» — ужахнулся он про себя и стал раздеваться.
Разувшись, он снял подштанники, а концы завязал узлом.
Подошел к траве и, хватая рыбу, стал кидать в них.
Щуки бились, и надутые половинки означались, как обрубленные ноги.
— Вот и уха, — крякнул он, — да тут, кажется, лини катаются еще.

Не спалось в эту ночь Кареву.
«Неужели я не вернусь?» — удивлялся он на себя, а какой-то голос так и
пошептывал: «Вернись, там ждут, а ты обманул их». — Перед ним встала кроткая
и слабая перед жизнью Анна.
«Нет, — подумал он, — не вернусь. Не надо подчиняться чужой воле и ради
других калечить себя. Делать жисть надо, — кружилось в его голове, — так
делать, как делаешь слеги к колымаге».
Перед ним встал с горькой улыбкой Аксютка. «Так я хвастал…» —
кольнула его предсмертная исповедь.
Ему вспоминался намеднишний вечер, как дед Иен переносил с своего
костра плахи к ихнему огню, костер завился сильней и обгоревшие полена
дольше, как он заметил, держали огонь и тепло.
Из соседней копны послышался кашель и сдавленный испугом голос.
— Горим, — крикнул, почесываясь, парень, — пожар!
Карев обернулся на шалаш, и в глаза ударило пламя с поселка Чухлинки.
Бешено поднялся гвалт. Оставшиеся мужики погнали лошадей на село.
— Эй, э-эй! — прокатилось. — Вставай тушить!
К шалашу подъехал верхом Ваньчок. — Филипп! — гаркнул он над дверью. —
Ай уехали?
— Кистинтин здесь. — Прошамкал, зевая, дед Иен. — Что горит-то?
— Попы горят, — кинул Ваньчок. — Разве не мекаешь по кулижке?
— Ано словно и так, да слеп я, родной, стал, плохо уж верю глазам.
— Ты что, разве с пожара? — спросил Карев, приподнимая, здороваясь,
картуз.
— Там был, из леса опять черт носил, целый пятерик срубили в покос-то.
— Кто же?
— Да, бают, помещик возил с работниками, ходили обыскивать. А разве
сыщешь… он сам семь волков съел. Проведет и выведет… На сколько душ
косите-то, — перебил разговор он, — на семь или на шесть?
— На семь с половиной, — ответил Карев. — Да тут, кажется, Белоборку
наша выть купила.
— Ого, — протянул Ваньчок, — попаритесь; Липка-то, чай, все за ребятами
хлыщет, — потянул он, разглаживая бороду.
— Не вижу, — засмеялся Карев. — Плясать вот — все время пляшет.
— Играет, — кивнул Ваньчок. — Как кобыла молодая.
Пахло рассветом, клубилась морока, и заря дула огненным ветерком.
— Чайничек бы догадался поставить, — обернулся он, слезая с лошади.
— Ано на зорьке как смачно выйдет: чай-то, что мак, запахнет.

Филипп положил в грядки сенца и тронулся в Чухлинку. Нужно было
закупить муки и пшена.
Он ехал не по дороге, а выкошенной равниной.
Труском подъехал к перевозу и стал в очередь.
Мужики, столпившись около коровьих загонов на корточках, разговаривали
о чем-то и курили.
Вдруг от реки пронзительно каркнул захлебывающийся голос: «Помогите!»
Мужики опрометью кинулись бегом к мосту и на середке реки увидели две
барахтающиеся головы.
Кружилась корова и на шее ее прилипший одной рукой человек.
— Спасайте, — крикнул кто-то, — чего ж глазеть-то будем! — Но, как
нарочно, в подводе ни одной не было лодки.
Перевозчик спокойно отливал лейкой воду и чадил, вытираясь розовым
рукавом, трубкой.
Филипп скинул с себя одежу и телешом бросился на мост.
Он подумал, что они постряли на канате, и потряс им.
Но заметить было нельзя; их головы уже тыкались в воду.
Легким взмахом рук он пересек бурлившую по крутояру струю и подплыл к
утопающим; мужик бледно-мертвенно откидывал голову, и губы его ловили
воздух.
Он осторожно подплыл к нему и поднял, поддерживая правой рукой за
живот, а левой замахал, плоско откидывая ладонь, чтобы удержаться на воде.
Корова поднялась и, фыркнув ноздрями, поплыла обратно к селу.
Шум заставил обернуться перевозчика, и он, бросив лейку, побежал к
челну.
Филипп чуял, как под ложечкой у него словно скреблась мышь и шевелила
усиками.
Он задыхался, быстрина сносила его, кружа, все дальше и дальше под
исток.

Тихий гуд от воды оглушился криками, и выскочившая на берег корова
задрала хвост, вскачь бросилась бежать на гору.
Невод потащили, и суматошно все тыкались посмотреть… Тут ли?
Белое тело Филиппа скользнуло по крылу невода и слабо закачалось.
— Батюшки, — крикнул перевозчик, — мертвые!
Как подстреленного сыча, Филиппа вытащили с косоруким на дно лодки и
понеслись к берегу.
На берегу, засучив подолы, хныкали бабы и, заламывая руки, тянулись к
подплывающей лодке.
В лодке, на беспорядочно собранном неводе, лежали два утопленника.
С горы кто-то бежал, размахивая скатертью, и, все время спотыкаясь,
летел кубарем.
— Откачивай, откачивай! — кричали бабы и, разделившись на две кучи,
взяв утопленников за руки и ноги, высоко ими размахивали.
Какой-то мужик колотил Филиппа колом по пятке и норовил скопырнуть ее.
— Что ты, родимец те сломай, уродуешь его, — подбежала какая-то баба. —
Дакось я те стану ковырять морду-то!
— Уйди, сука, — замахнулся мужик кулаком. — Сам знаю, что делаю.
Он поднял палку еще выше и ударил с силой по ляжкам.
Из носа Филиппа хлынула кровь.
— Жив, жив! — замахали сильней еще бабы и стали бить кругом ладошами.
— Что, стерва, — обернулся мужик на подстревшую к нему бабу, — каб не
палка-то, и живому не быть! Измусолить тебя надыть.
— А за что?
— Не лезь куда не следует.
Филипп вдруг встал и, кашлянув, стал отплевываться.
— Рубахи? — обернулся он к мужику.
— Там они, не привозили еще.
Жена перевозчика выбежала с бутылкой вина и куском жареной телятины.
— Пей, — поднесла она, наливая кружку Филиппу. — Уходился, ин лучше
станет.
Филипп дрожащими руками прислонил кружку к губам и стал тянуть.
Бабы, ободренные тем, что одного откачали, начали тоже колотить
косорукого палкой.
Филипп телешом стал, покачиваясь, в сторонку и попросил мужика
закурить.
Мимо, болезно взглядывая, проходили девки и бабы.
— Прикрой свои хундры-мундры-то, — подошла к нему сгорбившаяся
старушонка и подала свою шаль.
Его трясло, и солнцепек, обжигая спину, лихорадил, но выпитая водка
прокаливала застывшую кровь, горячила.
С подтянутого парома выбегли приехавшие с той стороны, и плечистый
парень подал ему рубахи.
С шумом в голове стал натягивать на себя подштанники и никак не мог
попасть ногой.
— Ничего, ничего, — говорил, поддерживая его, мужик, — к вечеру все
пройдет.
Народ радостно заволновался: косорукий вдруг откинул голову и стал с
кровью и водой блевать. ….читать дальше….

Сергей Есенин
Руссская Поэзия и Проза

Главная

Сергей Есенин.
www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика
















Рейтинг@Mail.ru