Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин



Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин


Яр—часть 2 — глава 4 — Сергей Есенин

Карев лежал на траве и кусал тонкие усики чемерики.
Рядом высвистывал перепел и кулюкали кузнечики.
Солнце кропило горячими каплями, и по лицу его от хворостинника прыгали
зайчики.
Откуда-то выбежал сельский дурачок и, погоняя хворостинного коня,
помчал к лесу.
Приподняв картуз, Карев побрел за ним.
Был-праздник, мужики с покоса уехали домой, и на недометанные стога с
криком садились галки.
Около чащи с зарябившегося озера слетели утки и, со свистом на полете,
упали в кугу.
Дурачок сидел над озером и болтал ногами воду.
– Пей, – нукал он свою палку, – волк пришел, чуешь – пахнет?
– Поди сюда, – поманул он пальцем Карева. Отряхивая с лица накусанную
траву, Карев подошел и снял фуражку.
– Ты поп? – бросил он ему, сверкая глазами.
– Нет, – ответил Карев, – я мельник.
– Когда пришел? – замахал он раздробленной палкой по траве.
– Давеча.
– Дурак.
Красные губы подернулись пьяникой, а подбородок задергал скулами.
– Разве есть давеча? Когда никогда – нонче.
– Дурак, – крикнул он, злобно вытаскивая затиснутую палку, и, сунув ее
меж ног, поскакал на гору.
– Отгадай загадку, – гаркнул он, взбираясь на верхушку. – За белой
березой живет тарарай.
– Эх, мужик-то какой был! – сказал, проезжая верхом, старик. –
Рехнулся, сердечный, с думы, бают, запутался. Вот и орет про нонче. Дотошный
был. Все пытал, как земля устроена…
“Это, грил, враки, что Бог на небе живет”.
Попортился. А може, и Бог отнял разум: не лезь, дескать, куды не
годится тебе.
Озорной, кормилец, народ стал. Книжки стал читать, а уже эти книжки –
сохе пожар. Мы, бывало-ча, за меру картошки к дьячку ходили аз-буки узнать,
а болей не моги.
Ин, можа, и к лучшему, только про Бога и шамкать не надо.
Желтой шалью махали облака, и тихо-тихо таял, замирая, чей-то
напевающий голос:
Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я.
С Горки шли купаться на бочаг женихи, и, разводя ливенку на елецкую
игру, гармонист и попутники кружились, выплясывая казачка.
Кто-то, махая мотней, нес, сгорбившись, просмоленный бредень и,
спотыкаясь, звенел ведром.
На скошенной луговине, у маленького высыхающего озера, кружились с
карканьем вороны и плакали цыбицы.
Карев взял палку и побежал, пугая ворон, к озерку. На дне желтела
глина, и в осоке, сбившись в кучу, копошились жирные, с утиными носами,
щуки.
“Ух, сколько!” – ужахнулся он про себя и стал раздеваться.
Разувшись, он снял подштанники, а концы завязал узлом.
Подошел к траве и, хватая рыбу, стал кидать в них.
Щуки бились, и надутые половинки означались, как обрубленные ноги.
– Вот и уха, – крякнул он, – да тут, кажется, лини катаются еще.

Не спалось в эту ночь Кареву.
“Неужели я не вернусь?” – удивлялся он на себя, а какой-то голос так и
пошептывал: “Вернись, там ждут, а ты обманул их”. – Перед ним встала кроткая
и слабая перед жизнью Анна.
“Нет, – подумал он, – не вернусь. Не надо подчиняться чужой воле и ради
других калечить себя. Делать жисть надо, – кружилось в его голове, – так
делать, как делаешь слеги к колымаге”.
Перед ним встал с горькой улыбкой Аксютка. “Так я хвастал…” –
кольнула его предсмертная исповедь.
Ему вспоминался намеднишний вечер, как дед Иен переносил с своего
костра плахи к ихнему огню, костер завился сильней и обгоревшие полена
дольше, как он заметил, держали огонь и тепло.
Из соседней копны послышался кашель и сдавленный испугом голос.
– Горим, – крикнул, почесываясь, парень, – пожар!
Карев обернулся на шалаш, и в глаза ударило пламя с поселка Чухлинки.
Бешено поднялся гвалт. Оставшиеся мужики погнали лошадей на село.
– Эй, э-эй! – прокатилось. – Вставай тушить!
К шалашу подъехал верхом Ваньчок. – Филипп! – гаркнул он над дверью. –
Ай уехали?
– Кистинтин здесь. – Прошамкал, зевая, дед Иен. – Что горит-то?
– Попы горят, – кинул Ваньчок. – Разве не мекаешь по кулижке?
– Ано словно и так, да слеп я, родной, стал, плохо уж верю глазам.
– Ты что, разве с пожара? – спросил Карев, приподнимая, здороваясь,
картуз.
– Там был, из леса опять черт носил, целый пятерик срубили в покос-то.
– Кто же?
– Да, бают, помещик возил с работниками, ходили обыскивать. А разве
сыщешь… он сам семь волков съел. Проведет и выведет… На сколько душ
косите-то, – перебил разговор он, – на семь или на шесть?
– На семь с половиной, – ответил Карев. – Да тут, кажется, Белоборку
наша выть купила.
– Ого, – протянул Ваньчок, – попаритесь; Липка-то, чай, все за ребятами
хлыщет, – потянул он, разглаживая бороду.
– Не вижу, – засмеялся Карев. – Плясать вот – все время пляшет.
– Играет, – кивнул Ваньчок. – Как кобыла молодая.
Пахло рассветом, клубилась морока, и заря дула огненным ветерком.
– Чайничек бы догадался поставить, – обернулся он, слезая с лошади.
– Ано на зорьке как смачно выйдет: чай-то, что мак, запахнет.

Филипп положил в грядки сенца и тронулся в Чухлинку. Нужно было
закупить муки и пшена.
Он ехал не по дороге, а выкошенной равниной.
Труском подъехал к перевозу и стал в очередь.
Мужики, столпившись около коровьих загонов на корточках, разговаривали
о чем-то и курили.
Вдруг от реки пронзительно каркнул захлебывающийся голос: “Помогите!”
Мужики опрометью кинулись бегом к мосту и на середке реки увидели две
барахтающиеся головы.
Кружилась корова и на шее ее прилипший одной рукой человек.
– Спасайте, – крикнул кто-то, – чего ж глазеть-то будем! – Но, как
нарочно, в подводе ни одной не было лодки.
Перевозчик спокойно отливал лейкой воду и чадил, вытираясь розовым
рукавом, трубкой.
Филипп скинул с себя одежу и телешом бросился на мост.
Он подумал, что они постряли на канате, и потряс им.
Но заметить было нельзя; их головы уже тыкались в воду.
Легким взмахом рук он пересек бурлившую по крутояру струю и подплыл к
утопающим; мужик бледно-мертвенно откидывал голову, и губы его ловили
воздух.
Он осторожно подплыл к нему и поднял, поддерживая правой рукой за
живот, а левой замахал, плоско откидывая ладонь, чтобы удержаться на воде.
Корова поднялась и, фыркнув ноздрями, поплыла обратно к селу.
Шум заставил обернуться перевозчика, и он, бросив лейку, побежал к
челну.
Филипп чуял, как под ложечкой у него словно скреблась мышь и шевелила
усиками.
Он задыхался, быстрина сносила его, кружа, все дальше и дальше под
исток.

Тихий гуд от воды оглушился криками, и выскочившая на берег корова
задрала хвост, вскачь бросилась бежать на гору.
Невод потащили, и суматошно все тыкались посмотреть… Тут ли?
Белое тело Филиппа скользнуло по крылу невода и слабо закачалось.
– Батюшки, – крикнул перевозчик, – мертвые!
Как подстреленного сыча, Филиппа вытащили с косоруким на дно лодки и
понеслись к берегу.
На берегу, засучив подолы, хныкали бабы и, заламывая руки, тянулись к
подплывающей лодке.
В лодке, на беспорядочно собранном неводе, лежали два утопленника.
С горы кто-то бежал, размахивая скатертью, и, все время спотыкаясь,
летел кубарем.
– Откачивай, откачивай! – кричали бабы и, разделившись на две кучи,
взяв утопленников за руки и ноги, высоко ими размахивали.
Какой-то мужик колотил Филиппа колом по пятке и норовил скопырнуть ее.
– Что ты, родимец те сломай, уродуешь его, – подбежала какая-то баба. –
Дакось я те стану ковырять морду-то!
– Уйди, сука, – замахнулся мужик кулаком. – Сам знаю, что делаю.
Он поднял палку еще выше и ударил с силой по ляжкам.
Из носа Филиппа хлынула кровь.
– Жив, жив! – замахали сильней еще бабы и стали бить кругом ладошами.
– Что, стерва, – обернулся мужик на подстревшую к нему бабу, – каб не
палка-то, и живому не быть! Измусолить тебя надыть.
– А за что?
– Не лезь куда не следует.
Филипп вдруг встал и, кашлянув, стал отплевываться.
– Рубахи? – обернулся он к мужику.
– Там они, не привозили еще.
Жена перевозчика выбежала с бутылкой вина и куском жареной телятины.
– Пей, – поднесла она, наливая кружку Филиппу. – Уходился, ин лучше
станет.
Филипп дрожащими руками прислонил кружку к губам и стал тянуть.
Бабы, ободренные тем, что одного откачали, начали тоже колотить
косорукого палкой.
Филипп телешом стал, покачиваясь, в сторонку и попросил мужика
закурить.
Мимо, болезно взглядывая, проходили девки и бабы.
– Прикрой свои хундры-мундры-то, – подошла к нему сгорбившаяся
старушонка и подала свою шаль.
Его трясло, и солнцепек, обжигая спину, лихорадил, но выпитая водка
прокаливала застывшую кровь, горячила.
С подтянутого парома выбегли приехавшие с той стороны, и плечистый
парень подал ему рубахи.
С шумом в голове стал натягивать на себя подштанники и никак не мог
попасть ногой.
– Ничего, ничего, – говорил, поддерживая его, мужик, – к вечеру все
пройдет.
Народ радостно заволновался: косорукий вдруг откинул голову и стал с
кровью и водой блевать. ….читать дальше….

Сергей Есенин
Руссская Поэзия и Проза

Главная

Сергей Есенин.
www.reliablecounter.com
Click here


Яндекс.Метрика
















Рейтинг@Mail.ru

Делимся с друзьями