Письмо родным и записка А. С. Постольской. Ноябрь 1942 г. и 9 августа 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

Письмо родным. Ноябрь 1942 г.

(Датируется по содержанию письма.)

Я живу хорошо. Жизнь в армии мне очень нравится. По крайней мере чувствуешь себя настоящим человеком и во многом изменяешься.

После войны буду продолжать гражданскую специальность, а пока овладеваю военной. Меня не узнать сейчас, вот сфотографируюсь и пришлю карточку!

Ну, пока все.

Буду продолжать мечтать получить хоть две строчки от вас. Пиши, дорогая Таня, ведь ты сама знаешь, что значит чуть ли не полгода ни одной весточки не получить.

Мамочка! Ты только не беспокойся за всех нас. Ты только должна гордиться, что и сын и дочь, которых ты воспитала, служат в Красной Армии. Ведь ты же знаешь, что это нужно Родине!

Будь спокойна, дорогая мамуся, если нужно будет, то твои дети никогда не подведут, так воспитали вы нас, так воспитывает нас комсомол.

И если нужно будет умереть, то мы и умрем, как умирают сотни и тысячи наших славных бойцов на фронтах Отечественной войны.

Ведь сколько девушек, юношей отдают свои жизни во имя спасения нашей Родины, сколько прекрасных достойных людей бесстрашно сражаются и прекрасно умирают в боях, но не сдаются!

Разве это еще не пример!

А. С. Постольская
А. С. Постольская

И наш, долг, долг перед всем народом,- успешно овладеть военной специальностью и стать полноценными бойцами Красной Армии.

Эх, мамуся, не горюй! Ни одного гада не останется на нашей земле!!!

Пока всего!

Танюша, пиши. Береги маму, Верочку.

Целую вас всех крепко, крепко.

Горячо любящая вас Шура.

Записка.

9. 8. 1943 г.

Если погибну, то прошу сообщить моему отцу, что его наказ я выполняла, как подобает коммунисту.

Александра.

Поступив на первый курс Томского технологического (политехнического) института, Александра Постольская была полна радужных надежд. Но война сломала все ее планы. Ушли на фронт отец Сергей Александрович, член КПСС с 1918 года, брат Владимир.

С каким восторгом встретила Шура извещение о том, что ее неоднократные просьбы об отправке на фронт наконец-то удовлетворены. «Мне доверяют, меня берут на фронт,- писала она в те дни.- Я люблю свою Родину, люблю жизнь… И я буду помогать армии, фронту. Это, хорошо!!!»

В августе 1942 года Шура уже сражалась на передовых позициях в составе 758-го стрелкового полка. Боевые товарищи вскоре избрали бесстрашную, неунывающую и всегда отзывчивую девушку комсоргом 3-го стрелкового батальона. В характеристике командования полка читаем: «Постольская А. С. организовала четкую работу комсомольских организаций спецподразделений, принимает непосредственное участие в подготовке разведчиков. В бою действует смело».

7 июля 1943 года в жизни Шуры произошло большое событие: она была принята в члены великой партии Ленина. Именно в те дни на фронте начались жаркие бои со свежими силами фашистов. 3-й стрелковый батальон вынужден был вести тяжелые, непрерывные бои, прикрывая боевые порядки соседних частей. В районе села Рыбки, Смоленской области, батальон, переходя то и дело в контратаки, оттянул на себя крупные силы противника; и случилось так, что бойцы батальона в ночь на 9 августа 1943 года оказались в окружении.

Тогда-то Шура и написала свою последнюю записку, в которой заверяла, что выполнит свой долг, как подобает коммунисту.

Комсорг личным примером вдохновляла бойцов, помогала преодолевать трудности окружения. После того как был получен приказ прорвать кольцо врага и выйти из окружения, Шура вместе с группой разведчиков отправилась искать слабое место в боевых порядках врага.

Последние строки из последнего письма А. С. Постольской
Последние строки из последнего письма А. С. Постольской

Наконец оно найдено. Шура первая бросилась к цепи фашистов с призывом: «Бейте гадов!» Вслед за комсоргом устремились разведчики и взвод автоматчиков. Гитлеровцы дрогнули. В образовавшуюся брешь двинулись бойцы батальона и вскоре соединились со своей частью.

Во время наступившего затишья Шура Постольская неизменно находилась среди красноармейцев. С ними она мечтала о послевоенной жизни, декламировала свои стихи, написанные в перерывах между боями. И стоило только начаться боевой тревоге, как комсорг с автоматом в руках уже вставала впереди товарищей и увлекала их вперед.

16 августа 1943 года началось новое наступление врага на данном участке фронта. На позиции батальона брошены свежие силы гитлеровцев. Вокруг рвутся мины, ухают снаряды. Батальону вновь угрожала опасность быть отрезанным от своих. Ефрейтор Постольская, видя, как враг пытается сломить бойцов на левом фланге, бросилась на выручку. Ее автомат метко косил фашистов. «Товарищи, вперед!» – повела она бойцов в новую контратаку.

Бой, продолжавшийся несколько часов, окончился победой. Но радость бойцов была омрачена смертью их комсорга Шуры Постольской. Товарищи поклялись отомстить за гибель любимицы полка.

За выдающуюся храбрость и отвагу Александра Сергеевна Постольская была награждена орденами Отечественной войны I и II степеней.

Бережно сохранили товарищи и родные фронтовые письма героини; часть их – около 70 – была опубликована А. В. Королевой в книге «Фронтовые письма Шуры Постольской», где, к сожалению, текст писем передан с серьезными искажениями, неправильной датировкой.

Последняя записка воспроизводится по оригиналу. Ценный фактический материал о А. С. Постольской имеется в ее личном деле о приеме в члены КПСС политотделом 88-й стрелковой дивизии 7 июля 1943 года (Центральный архив Министерства обороны СССР, ф. 88, оп. 18331, д. 4) и в фондах партийного архива при Томском обкоме КПСС.

0

Письмо партизанки-разведчицы К. П. Ивановой. 13 июля 1943 г

0


Говорят погибшие герои

Родные мамулька и Ленусечка!

Крепко целую вас и желаю вам здоровья! Мамусенька, я недавно послала вам письмо и деньги…

Я сегодня уезжаю в командировку, довольно продолжительную, писать не обещаю пока, но ты не волнуйся, обо мне в любое время сможешь узнать у Л. X. Этот товарищ из одного подразделения со мной и всегда обо мне будет знать. Пиши ему чаще и обращайся к нему со всеми вопросами и просьбами, а он в свою очередь знает, к кому обращаться.

Родная мамочка, я очень скучаю по тебе и Ленуське, ты мне очень часто снишься, и я этим довольна. Приеду я, конечно, не скоро, ты сама, мамочка, понимаешь, может быть, к весне будущего года. Но ты не грусти, я здорова, чувствую себя замечательно и очень рада от сознания, что сама лично принимаю участие в деле разгрома подлейшего врага, который заставил тебя и много миллионов нашего народа так переживать. Пусть это успокаивает тебя, родная.

В будущем году соберемся снова все вместе: и папа, и я, и ты с Ленусей. Тогда будет очень о многом поговорить.Поцелуйте в письме папу за меня, я очень давно не получала от него писем. В письме к Тамарочке я просила, чтобы она написала мне о вас, я думала, что ее письмо застанет меня еще здесь, но оказалось не так, очень переживаю, что не знаю о вас ничего.

Адреса постоянного не имею, поэтому получить от вас письма не смогу. Но, мамусенька, пиши…

До свиданья, родные!

Крепко, крепко целую тебя, самая дорогая моя и любимая мамусенька, и дорогую сестренку Ленуську.

Ваша Клава. 13/VII-1943 г.

Замечательная русская девушка Клавдия Иванова в сентябре

1942 года пришла в военкомат города Борисоглебска, Воронежской области, и попросила направить ее в тыл врага: она хорошо владела немецким языком.

В первых числах октября вместе с другими добровольцами Клаву отправили в город Энгельс, Саратовской области, для обучения радиосвязи. Начались занятия. «В учебе имею хорошие успехи.- пишет она 22 ноября 1942 года своей подруге.- Не дождусь, когда смогу применить накапливаемые знания на деле. Это моя основная цель, и вся моя работа направлена на ее осуществление». Она рвалась на фронт, чтобы приблизить желанный день победы. «Надо быть уверенным в том, что после разгрома врага мы снова будем вместе,- писала Клава 31 января

1943 года своей матери и младшей сестренке Леночке.- А это требует много работы, для этого нужно пренебрегать всем и стремиться к одной цели – разгромить врага! Я лично еще очень мало сделала в этом общем деле и постараюсь оправдать звание члена Ленинского комсомола».

Наконец учеба закончена. 24 февраля 1943 года Клава Иванова направляется на фронт. Письма стали приходить редко. В качестве радистки разведывательных групп Клава несколько раз пересекала линию фронта. «Я, как и все патриоты нашей Родины, делаю общее дело во имя победы над врагом,- пишет она в редкие дни пребывания в советском тылу.- Окончится война, и мы снова будем вместе, а сейчас надо переживать все, в будущем предстоит еще много трудностей, чтобы окончательно сломить подлого фашистского зверя».

13 июля 1943 года, перед уходом на очередное задание в тыл гитлеровцев, девушка написала последнее письмо. В сентябре 1943 года в тылу фашистов оборвалась короткая жизнь патриотки. Клаве Ивановой было всего 20 лет.

Письма К. П. Ивановой сохранились у ее матери С. И. Ивановой.

0

Записка Героя Советского Союза комсомолки М. Т. Кисляк из харьковского гестапо. Не позднее 18 июня 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

(18 июня 1943 года М. Т. Кисляк и ее товарищи были повешены.)

Товарищи!

Погибаю за Родину, не жалея жизни. Прощайте, дорогая сестра Наташа и мама, и папа.

Мария.

18 июня 1943 года в деревне Ледное (пригород Харькова) фашисты повесили трех молодых патриотов: Марию Тимофеевну Кисляк, 1925 года рождения, Федора Давидовича Руденко, 1923 года рождения, и Василия Андреевича Бугрименко, 1924 года рождения.

Отважные комсомольцы не покорились «новому порядку» и беспощадно боролись с врагом. Старшему из них, Ф. Д. Руденко, не исполнилось еще и 20 лет. М. Т. Кисляк только накануне войны окончила Харьковский медицинский техникум.

Во время первой оккупации города гитлеровскими войсками Мария Кисляк у себя на квартире скрывала и лечила двух раненых красноармейцев, которые в феврале 1943 года, после освобождения Харькова, снова стали в ряды защитников Родины.

М. Т. Кисляк
М. Т. Кисляк

Весной 1943 года Ледное вторично заняли фашисты. Мария Кисляк, Василий Бугрименко, Федор Руденко и другие комсомольцы Ледного организовали подпольную группу для борьбы с оккупантами. Федор Руденко уже был знаком с военным делом: в феврале 1943 года он ушел добровольцем в Красную Армию, но под Чугуевом попал в плен, бежал и вернулся домой, в Ледное, где сразу же вступил в подпольную группу.

Записка М. Т. Кисляк из гестаповской тюрьмы в Харькове
Записка М. Т. Кисляк из гестаповской тюрьмы в Харькове

В конце мая 1943 года Руденко, Кисляк и Бугрименко были арестованы и отправлены в гестапо города Харькова. Более двух недель гестаповцы терзали молодых комсомольцев. 18 июня 1943 года измученных, но непокоренных патриотов привезли в Ледное, чтобы повесить на глазах у всех жителей. Федору Руденко перед казнью не удалось сказать ни слова: палачи заткнули ему рот. Тогда Мария Кисляк крикнула: «Прощайте, тато и мамо и все друзья, погибаю за Родину. Товарищи, убивайте немцев, очищайте нашу землю от гадюк».

Так расправились гитлеровцы с Марией Кисляк и ее товарищами
Так расправились гитлеровцы с Марией Кисляк и ее товарищами

Целые сутки палачи не разрешали снять с виселицы тела героев. Они хотели запугать советских людей, но добились обратного. Остановить борьбу против гитлеровского режима фашисты были не в состоянии.

Марии Тимофеевне Кисляк Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза.

0

Письма членов подпольной комсомольской организации города Донецка. Август 1942 г.- 29 мая 1943 г.

0

Говорят погибшие герои

Письма С. Г. Матекина жене и детям. Август – 5 октября 1942 г.

(Последнюю записку С. Г. Матекин написал за день до смерти.)

Шура,

я хотел бы рассказать тебе о многом таком, что не является личным делом. У меня мало надежд увидеть вас, потому что понимаю, что вы не можете навещать меня. В воскресенье передай для меня табак, но только через окно, иначе – не надо. Завтра дам тебе расписание и адреса, по которым надо идти и собирать зерно. Привет всем, будьте здоровы. Поцелуй детей. С. Г. Матекин

Савва.

Мои дорогие Шура и детишки!

Я буду счастлив, если вам удастся услышать в этих строках слова страсти и любви и, может быть, последнее «прощай». Лучшим воспоминанием обо мне пусть будет моя любимая песня «Раскинулось море широко». Я имею основания не сомневаться в худшем исходе дела.

Здесь одна только формальность соблюдается. Соотношение счастливых по отношению к несчастным – два процента максимум. В это число я, конечно, попасть не могу, и поэтому будьте здоровы и счастливы.

Ваги Савва. Шура,

что может сделать человек, находящийся в тюрьме под угрозой верной смерти? И все же они боятся меня. Скажи об этом нашим. Я знаю, что для меня уже все кончено и что этот момент наступит скорее, чем можно предположить. Прощай. Я прошу тебя сказать всем, что это не конец. Я умру, но вы останетесь жить.

Прощай, Шурочка!

Мои дорогие дети Вова и Люся,

я всегда старался дать вам воспитание, сделать из вас людей, полезных для страны, настоящих, цельных людей. Моим большим желанием было увидеть тебя, Вовочка, ученым, а тебя, Люся, ром. Но кем бы вы ни стали, я твердо убежден, что мои дети не обманут надежд своего отца, который ради блага Родины, ради спасения своего народа, ради счастья своих детей не пожалел жизни. Будьте счастливы.

Ваги отец.

Я считаю, что мои дни сочтены. Ты и детишки простите меня за все… Знайте, что за вас всегда готов был отдать свою жизнь. Я умираю спокойно и стойко. Когда найдешь нужным, объясни все детям – за что и как…

Крепко целую тебя за все и от чистого сердца. Простите и прощайте и будьте счастливы.

3.10.42. Был допрос. Чувствую плохой исход дела, спешу в мыслях прожить всю свою короткую жизнь. Воспитай детишек, будь счастлива и здорова.

Ваги Савва.

Оставь все заботы обо мне. Займись устройством своей жизни. Я человек уже обреченный. Передач не носи. Не отрывай крохи от себя. Я для расстрела и так хорош…

Письмо С. В. Скоблова. 23 – 29 мая 1943 г.

(Письмо передано после ареста из тюрьмы в Авдотьино.)

До свиданья, дорогие друзья!

Я умираю на 24-м году жизни. В расцвете сил и творческой мысли должно приостановиться биение моего пульса, а в жилах застыть горячая кровь. В застенках немецкого гестапо последние минуты своей жизни я доживаю гордо и смело.

В эти короткие, слишком короткие минуты я вкладываю целые годы, целые десятки недожитых лет, в эти минуты я хочу быть самым счастливым человеком в мире, ибо моя жизнь окончилась в борьбе за общечеловеческое счастье…

Прощайте, дорогие товарищи, навсегда прощайте!

С. В. Скоблов
С. В. Скоблов

Лист последнего письма фашистской тюрьмы товарищам по борьбе
Лист последнего письма фашистской тюрьмы товарищам по борьбе

Коллективное завещание восемнадцати членов подпольной организации. 29 мая 1943 г.

(Завещание писалось в камере тюрьмы в ночь с 29 на 30 мая 1943 года.)

Друзья!

Мы погибаем за правое дело… Не складывайте рук, восставайте, бейте врага на каждом шагу. Просьба ко всем – не забывайте наших родителей…

Друзья! Слушайте совет – бейте немца! Прощай, русский народ! Не гневайся!

Осенью 1941 года немецко-фашистские полчища захватили Донбасс. Вместе с другими непокоренными советскими людьми на борьбу с оккупантами вступили комсомольцы Сталино (Донецка). Во главе их стал С. Г. Матекин.

Савва Григорьевич Матекин родился в 1902 году. В 20-е годы, когда на дальнем Севере только еще налаживалась жизнь, уехал на полуостров Ямал и там воспитывал ребятишек. Позже работал в глубинных районах Сибири, затем в Донбассе. В сентябре 1941 года ушел на фронт. Оказался со своей частью в окружении. Потом плен, удачный побег. Поскольку фронт находился уже слишком далеко, вернулся домой, в Буденновку,- один из рабочих поселков города Сталино (Донецка).

Устроился заведующим учебной частью 68-й школы, в которой работал до войны. Матекин решил здесь создать подпольную организацию из учителей и учеников поселка. Не боясь гестаповцев, он и его ближайшие помощники – учителя С. В. Скоблов и Б. И. Орлов – организовали подпольную комсомольскую группу.

В группу вошли учителя и ученики 68-й Буденновской средней школы, 101-й школы села Авдотьино, молодые шахтеры окружающих рудников. Подпольщики избрали штаб в составе С. Г. Матекина, Б. И. Орлова и С. В. Скоблова.

Штаб поручил Степану Скоблову создать типографию. Борис Орлов и ученик Авдотьинской школы Евгений Диденко вызвались добыть оружие. Учительницы Тоня Романчук, Лида Каравацкая и пионервожатая Авдотьинской школы Варя Татарчук взялись распространять листовки среди населения, вовлекать молодежь в подпольную организацию.

Подпольщики собирались в доме у Матекина, изучали военное дело. Жена Матекина, Александра Яковлевна, преподавала санитарное дело. Первоначально комсомольцы распространяли листовки. Осенью 1941 года Василий Гончаренко добыл первые шесть винтовок и три ящика с патронами. Подпольная организация росла: уже через два месяца в группе было 42 комсомольца. По их примеру начали создаваться подпольные комсомольские группы в рабочих поселках Донецка: Кураховке, Екатериновке, Мушкетове и др. После нескольких налетов на фашистских солдат накопились запасы оружия. В начале 1942 года подпольщики взорвали железнодорожный мост, вывели из строя электростанцию в Кураховке. Комсомольцы портили вражеские автомашины, продовольствие, уничтожали горючее, нападали на фашистских солдат, устраивали крушения поездов.

Ваня Клименко и Володя Кириллов испортили 20 немецких автомашин, которые были подготовлены к отправке на фронт со станции Мушкетово. Недалеко от города, в Елизаветинском лесу, трое комсомольцев сидели в засаде, когда мимо них проходил отряд гитлеровцев. Их было более десятка. Однако отважные комсомольцы решили напасть на отряд. Гитлеровцы были ошеломлены и бросились врассыпную.

Оккупанты повсюду искали подпольщиков. В одной из школ Буденновки они специально провели диктант, чтобы по почерку выявить авторов листовок. Но ученики разгадали полицейскую уловку, и затея фашистов сорвалась. А на следующий день комсомольцы выпустили специальную листовку с обращением к донецким рабочим. Они писали: «На каждой шахте, в каждом поселке и селе организуйте партизанские отряды, помогайте партизанам, скрывайте их от полиции, не давайте фашистам увозить в Германию хлеб, промышленное оборудование и другие ценности. Работая на шахтах, на предприятиях, в учреждениях, срывайте выполнение приказов и планов гитлеровских властей, вредите немцам, портите оборудование и продукцию, готовьтесь с честью встретить Красную Армию!»

Юношам и девушкам приходилось работать в очень трудных условиях. Смертельная опасность подстерегала их на каждом шагу. «Пусть будет трудно… Пусть голод костлявой лапой на сердце скребет, даже тогда я не отступлю от борьбы за народное дело» – так писал в те дни в своем дневнике Степан Скоблов.

Осенью 1942 года был арестован организатор и вдохновитель подпольщиков Савва Григорьевич Матекин. Почти два месяца пыток не сломили отважного советского патриота. 7 октября 1942 года гитлеровцы расстреляли С. Г. Матекина у Калиновской шахты.

После ареста С. Г. Матекина во главе подпольщиков стал Степан Васильевич Скоблов, кандидат в члены ВКП(б), 1919 года рождения.

Еще энергичнее стала работать А. Я. Матекина – жена павшего героя. Организация продолжала расти, усиливалось сопротивление врагу. По заданию штаба, в состав которого после гибели С. Г. Матекина вошел Евгений Диденко, в начале 1943 года в Авдотьине развернула свою деятельность вторая подпольная комсомольская группа численностью 25 человек. Наладив связь со штабом партизанского движения Южного фронта, комсомольцы продолжали диверсии, взрывали воинские эшелоны, склады.

22 мая 1943 года гестапо арестовало 18 комсомольцев. Их пытали в здании полевой жандармерии в Авдотьине. Молодые советские патриоты стойко переносили мучения. Накануне казни они написали коллективное завещание друзьям.

30 мая 1943 года рано утром фашисты расстреляли Степана Скоблова, Бориса Орлова, Лидию Каравацкую, Варвару Татарчук, Льва Кадыкова, Антонину Романчук, Николая Градова, Ивана Григорюка, Василия Романчука и Николая Лящука. Через два дня около станции Караванная были расстреляны Клавдия Каравацкая, Надежда Дорохина, Василий Худокормов, Ида Брилева, Владимир Шустицкий и Василий Карасев. 3 июня 1943 года были казнены Евгений Диденко и Василий Гончаренко. Но борьба не прекратилась. Подпольная организация продолжала мстить фашистам за смерть патриотов. На смену убитым встали их товарищи и друзья.

Письма С. Г. Матекина написаны на обрывках бумаги, в которую его жена завертывала бутылку с квасом; бутылку она приносила в тюрьму и потом уносила ее. Другую часть своих предсмертных записок осужденный на смерть выбросил на обочину дороги в момент, когда его вели на работу. Его жена шла за ним на некотором расстоянии и подобрала записки. Завещание 18 подпольщиков написано чернильным карандашом на носовом платке.

В 1965 году Указом Президиума Верховного Совета СССР С. Г. Матекин награжден орденом Отечественной войны I степени, а С. В. Скоблов – орденом Красного Знамени.

Письма и записки были частично опубликованы в газете «Социалистический Донбасс» 14 июня 1944 года, в газете «Комсомольская правда» 2 июля 1944 года, на итальянском языке в книге П. Мальвецци и Дж. Пирелли «Письма обреченных на смерть борцов европейского Сопротивления» (стр. 701 – 702).

0

Последние битвы восточного фронта— Вилли Фей

0

Танковая атака на прорыв к «Крепости будапешт»

На Рождество прозвучала тревога! Дивизию готовили к переброске в Венгрию.

Погрузка проходила между Рождеством и Новым годом в Насельске, что недалеко от Модлина. Двумя днями позже мы выгрузились в Раабе (Дьере), и батальон приготовился к наступлению. Сосредоточение происходило по обоим берегам Дуная восточнее города Комаром. Дивизия «Викинг» была на правом фланге, на левом — «Тотенкопф». Им было приказано прорваться между Татой и Дунаем и на первом этапе наступления через леса, покрывающие северные отроги гор Вертеш, выйти в район Бичке — Жамбек, расположенный к востоку от них. На втором этапе они должны были наступать на Будапешт.

Наступление началось 1 января 1945 года в 6 часов вечера без артиллерийской подготовки. Горные тропы были сильно минированы, а дороги перекрыты множеством противотанковых заграждений. Несмотря на это, задачи первого этапа были выполнены в короткий срок. 4 января штурмбаннфюрер Майердресс вошел в деревню Дунаальмаш на третьей машине от головы колонны. На фермах в засаде стояли вражеские Т-34/85, которые открыли огонь по нашим головным машинам с расстояния 5 метров. Командирский танк получил попадание в боковую часть башни. Майердресс погиб мгновенно. Позднее его доставили в Вену и похоронили рядом с героическим летчиком Новотны.

Рубеж Бичке — Жамбек был достигнут 5 января. Сопротивление противника непрерывно усиливалось. Начались контратаки, и наступление пришлось остановить. Соседние дивизии не смогли поддержать темпы наступления — слишком много сил отнимало обеспечение флангов. Оборонительные бои шли до 6 января. Потом нас перебросили в район Платтензее,[10] и мы по обледенелым дорогам двинулись в новый район сосредоточения. Наступление началось 18 января. В 4.30 утра мы наткнулись на электрифицированные заграждения и мины. Противник упорно держал оборону, и прорваться удалось только к вечеру.

Штульвайссенбург[11] был взят 21 января, но мы понесли большие потери. Погибли Лишевски, Гриммингер и Крехан; Ганс Эггерт получил тяжелое ранение и ослеп на один глаз. Повернув на северо-восток к Будапешту, 25 января мы вышли к реке Вали между Дунаем и Вал ем. Атаки противника усиливались. Ожидавшаяся танковая атака на наши фланги началась 29 января со стороны Вертешача. С нее началось танковое сражение под Петтендом. Было подбито около 200 вражеских танков.

30 января противник усилил натиск. Мы больше не могли удерживать позиции и отошли на запад по обоим берегам озера Веленце.

Будапешт пал 12 февраля. Штурмбаннфюрер Лакманн, командир нашего полка, был тяжело ранен. В роте осталось всего два танка. Одним из них командовал унтершарфюрер Райф, вторым — командир из 3-й роты. Все остальные командиры погибли или были ранены.

5-й танковый полк «Викинг» — наступление на Бичке, Венгрия, январь 1945 года

На Рождество 1944 года полк был переброшен по железной дороге из района Модлина под Варшавой через Словакию в Венгрию. Местом назначения был район недалеко от Комарно, где также располагался командный пункт полка. Сосредоточение происходило 1 января 1945 года в районе Таты. Мы получили указания от армейских частей, которые понесли большие потери, занимая позиции восточнее Таты. Передовые части, состоявшие из 1-го батальона полка «Германия» и остатков 2-го батальона 5-го танкового полка под командованием гауптштурмфюрера Флюгеля, вышли на исходные позиции при свете звезд в 2 часа ночи 2 января. Танки головного взвода Гроссрока выстроились вдоль шоссе. Первой целью «Германии» был Агостиан. Русские, чувствовавшие себя в безопасности, были захвачены врасплох и бежали, причем некоторые были подняты с постелей. Были освобождены почти 1000 пленных немцев и венгров. Нескольких солдат армии и войск СС, вырвавшихся из Будапешта, нашли убитыми в придорожной канаве. Дальнейшее продвижение в течение дня было невозможно, так как узкие долины и ущелья гор Вертеш были заминированы и блокированы противотанковыми орудиями.

Подготовка к следующей атаке ясной ночью со 2 на 3 января была затруднена минными полями. Мы прорвали позиции противотанковой артиллерии и повернули в направлении на Тарьян и Вертештольну, уже занятые частями полка «Германия» (под командованием Пляйнера). На рассвете внезапной атакой во фланг разведывательное подразделение уничтожило позицию противотанковой артиллерии на опушке леса восточнее Вертештольны. В ходе дальнейшего наступления, на острие которого шел взвод Керкхоффа, на извилистой дороге и крутом, лесистом склоне у каждого поворота происходили ожесточенные стычки на малых дистанциях, сопровождавшиеся ураганным огнем с флангов. После оживленных переговоров между штабами корпуса и дивизии с одной стороны и командирами дивизии и полка с другой, сопровождавшихся крепкими выражениями, командир дивизии лично убедился, что в этой сложной местности сражаться под силу только горным стрелкам. На выезде из поросшего лесом оврага командир головного взвода обершарфюрер Меннер был смертельно ранен, а затем была подбита и машина оберштурмфюрера Керкхоффа. После стычек с рассеянными вражескими частями и опасных налетов вражеской авиации у Тарьяна мы снова наткнулись на противотанковый рубеж. Поддержку с воздуха нам оказала группа пикирующих бомбардировщиков полковника Руделя.

4 января место головного принял 1-й танковый батальон гауптштурмфюрера Хайна. Наступать вдоль дороги, как гласил приказ, было невозможно из-за труднопроходимой местности. В оврагах и на вершинах холмов располагались позиции артиллерии, прикрытые противотанковыми пушками. Батальон Пляйнера остановился. Западнее Вастеля было подбито пять вражеских танков. Гауптштурмфюрер Флюгель получил ранение. Состоялся разговор с Дорром, командиром головного батальона. Разведка силами пехотинцев должна была определить, есть ли в городе противник и можно ли там пройти танкам.

Задача боевой группы оберштурмбаннфюрера Даргеса: атаковать через высоту 204 в направлении на Бичке; занять автомобильный и железнодорожный узел Бичке и перерезать дорогу Бичке — Будапешт. Начало атаки — поздним вечером.

Из-за сложной гористой местности танки приходилось втаскивать на склоны тягачами. На рассвете к атаке присоединился пехотный батальон «Норге» штурмбаннфюрера Фрица Фогта. Несмотря на туман, обстрел с флангов усилился. Особенно старались тяжелые минометы со стороны Жамбека. Русские, ориентируясь по шуму наших двигателей, попытались организовать противотанковый рубеж, который был уничтожен, не успев развернуться. Нам достались пятнадцать грузовиков. К некоторым из них еще были прицеплены пушки. Непрерывный массированный огонь с флангов вынудил боевую группу принять решение: атаковать поместье Хедьикш. Штаб русского корпуса бежал, бросив немало карт.

Пять «пантер» под командованием гауптштурмфюрера Лихте под прикрытием тумана внезапно атаковали город Бичке в километре к западу от поместья. На полпути к Бичке туман вдруг рассеялся, и две «пантеры» тут же были подожжены. Остальные три машины, укрывшись дымовой завесой, отступили к поместью. Всем танкистам, хотя некоторые из них были ранены, удалось покинуть машины. Боевая группа заняла круговую оборону в поместье. Поместье представляло собой участок размером примерно 200 на 150 метров, окруженный с трех сторон стеной и открытый с востока. Силы обороняющихся состояли примерно из восемнадцати бронированных боевых машин, частей разведывательной роты и пехотного батальона «Норге».

Ввиду недостатка сил задачу взятия Бичке выполнить не удалось. Дозоры в направлении Жамбека и вдоль пути снабжения были отбиты противником. Русские усилили активность авиаразведки и начали обстреливать поместье из тяжелых минометов. Затем противник круглосуточно вел плотный огонь из всех видов оружия по поместью. Особенно неприятны были обстрелы из пулеметов разрывными пулями по верхушкам деревьев. Стена была разнесена на куски. Особая заслуга в этом принадлежала советским ИСам, пробивавшим путь для атакующих. Ночью атаки следовали через каждые два-три часа, иногда силами до полка, и наступающим удавалось ворваться на территорию поместья. Наши штурмовые группы, подбадриваемые криками «Ура!» всех окруженных, оборонялись, ведя огонь из автоматов и «панцерфаустов». Из-за темноты иногда трудно было отличить своих от чужих. Танковые атаки были отбиты с тяжелыми потерями для противника. Было уничтожено более двадцати русских танков. Исправные трофейные противотанковые пушки по возможности пускались в дело.

Продовольствие и боеприпасы удалось подвезти на отремонтированных танках. На них же вывезли раненых. Оберштурмфюрер Хохенестер и штабсшарфюрер Шниер работали без отдыха. В ночной рукопашной схватке среди других тяжелое ранение от взрыва вражеской ручной гранаты получил гауптштурмфюрер Хайн.

Боевой дух окруженных, включая норвежцев, был на высоте. Мы наблюдали за сосредоточением противника, бесконечной колонной шедшего по дороге Жамбек — Будапешт. Попытка нарушить коммуникации противника провалилась из-за недостатка собственных сил, и хорошо защищенный город Бичке захватить было уже невозможно.

После шести дней и ночей тяжелейших оборонительных боев «пантеры» были отозваны для получения новых заданий. Уцелевшие Pz-IV и штурмовые орудия под командованием оберштурмфюреров Бауэра и Веертса вместе с батальоном «Норге» остались в поместье.

Русские не сдавались и продолжали безуспешно атаковать круговую оборону. Еще через три дня поступил приказ прорываться, что и было выполнено с минимальными потерями в течение ночи. Наблюдатели соседней дивизии «Тотенкопф» передали по радио в штаб дивизии «Викинг»:

«После героического сопротивления боевая группа «Викинга» прекратила огонь».

Рассказ оберштурмфюрера Карл-Хайнца Лихте, кавалера Рыцарского креста

5-й танковый полк СС «Викинг» во второй попытке деблокирования Будапешта Венгрия. 20 января 1945 года.
Атака на Шарошд. Мы вышли на исходные позиции рано утром. Моя 5-я рота (на «пантерах») вместе с саперами атаковала ферму на гребне холма, покрытого пшеничными полями. Ферма была захвачена, и к нам вышло много пленных. Потом из глубины русских позиций появились контратакующие танки, которые подожгли ферму. Густой дым от пожара ограничил нам видимость. Мы отошли от фермы. Когда колесные машины вышли за радиус действия орудий, 5-я рота вступила в танковое сражение. Было замечено несколько танков ИС. Численно превосходящий противник обошел нас и атаковал во фланг. Потом был уничтожен первый наш танк. Машина начальника административно-хозяйственной службы нашего 2-го батальона, который исполнял обязанности командира экипажа, была подбита и загорелась. Я приказал по радио: «Пятисотый — роте: отойти к окраине города!» Одновременно я схватил дымовую гранату, чтобы бросить ее и скрыть от вражеских глаз наш отход. В этот момент раздался сильный удар. Я увидел яркую вспышку. Потом — темнота…

Дымовая граната упала на решетку моего танка. От нее шел густой дым. Стрелявшие по нам русские, видимо, решили, что мы подбиты, и больше по нам не стреляли. Это было на руку мне и моему экипажу. Но я этого не понимал — я был ранен первым попаданием в башню и потерял сознание…

Очнувшись, я обнаружил, что вишу вниз головой на сиденье наводчика. Я почувствовал, как кто-то схватил меня за воротник, слегка приподнял, а потом снова отпустил, сказав, что это бесполезно. Потом он исчез. Я лежал, полупарализованный от боли. По лицу ручьями катился пот, когда я оторвал душивший меня провод микрофона. Из последних сил я выполз из люка.

Мои зимние штаны зацепились за штурвал башни. Я увидел, как русский подошел поближе, встал на колено и начал целиться в меня. В мозгу мелькнула мысль: конец! Инстинктивно я свалился в снег, словно убитый. Должно быть, Господь приглядывал за мной и приложил к этому руку. Мой друг, Альфред Гроссрок, командир 6-й роты, тоже заметил меня и устремился ко мне на своей «пантере», стреляя из пулеметов по русской пехоте. Он погрузил меня за башню и отвез прямо на полевой перевязочный пункт, где наш добрый доктор Кальбскопф немедленно занялся моими ранами.

Танки в арьергардных боях под Штульвайссенбургом

5-й танковый полк СС «Викинг» в Венгрии
Рассказ унтершарфюрера Зигфрида Мелинката, 2-я рота 5-го танкового полка СС
16 марта 1945 года, окраина Штульвайссенбурга, район озера Балатон. Командир танка Pz-IV № 201 с разбитым ведущим колесом, стоящего в заграждении на дороге.

Наша пехота, набранная с бору по сосенке из тыловых частей, бежала к окраине города. Русские вели по ней огонь, и многим не суждено было подняться. Два наших Pz-IV и самоходка стояли на самой окраине перед домами и ждали, что будет дальше. Вдруг русские открыли ураганный огонь из всех орудий и минометов. Облака пыли совершенно закрыли нам обзор. Задним ходом мы оттянулись еще ближе к окраине. Я проехал через баррикаду и поставил танк между соседними домами. Мы не стали глушить двигатель и поставили радиостанцию на прием. Все люки были наглухо закрыты. Машина моего друга Ханнеса Имена, второй Pz-IV, прошла чуть дальше по улице и скрылась из вида. Воздух вокруг нас был наполнен рыжей пылью от разбитой выстрелами черепицы и кирпичей. Мой наводчик, фламандец, беспокойно вертелся на сиденье. «Спокойно, сынок. Пока русские стреляют, в атаку они не пойдут», — сказал я, и он кивнул в ответ. Вражеские противотанковые пушки вели огонь вдоль главной улицы, и я видел, как снаряды пролетают перед нами. Постепенно огонь стих. «Вот теперь они пойдут в атаку», — подумал я. Мы выехали вперед и заняли позицию за баррикадой. Рядом с нашим танком раздался взрыв. В воздух взлетели кирпичи, из которых была сложена баррикада. Я услышал голос Георга, механика-водителя: «Мощность подается только на одну гусеницу; мы можем только крутиться».

«Вылезай и посмотри, в чем дело!» — крикнул я в переговорное устройство. Проклятие! Только этого нам не хватало — русские уже двинулись вдоль улицы! «Нам отстрелили ведущее колесо», — доложил Георг. Я стал лихорадочно соображать. «Башню на левый борт, огонь!» Фламандец открыл огонь из пулемета вдоль дороги, заставив русских искать укрытия. Но это было ненадолго, и вскоре они устремились к нам, перебегая от дома к дому. «Ойген! — крикнул я радисту. — Ноги в руки, и беги к Ханнесу! Скажи, чтобы он побыстрее подошел и взял нас на буксир!» Ойген посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и тут же исчез. «Георг, сбрасывай гусеницу и подцепляй тросы», — приказал я механику-водителю. Георг выскочил и начал хлопотать над гусеницей. Тем временем русские подобрались уже угрожающе близко. «Целься ниже! — крикнул я наводчику. — Ты бьешь над головами!»

«Невозможно, унтершарфюрер, — ответил он. — Ствол и так лежит на баррикаде». Как бы мы ни старались, мы больше не могли стрелять по ним из башенного пулемета. «Продолжай стрельбу!» — приказал я. Даже если пулемет и не мог попасть в цель, он все равно сдерживал противника. Русские подошли к нам на шестьдесят метров. Наша пехота — три или четыре человека — сделала еще несколько выстрелов и снялась с позиций. Мы остались за баррикадой одни. «201-й вызывает Рысь (позывной командира боевой группы)… 201-й вызывает Рысь… Сижу за баррикадой с отстреленным ведущим колесом. Пехота отошла. Русские в полусотне метров. Немедленно нужна буксировка!» — крикнул я по радио. В ответ получил: «Рысь — 201-му. Соблюдать дисциплину в эфире!» Я ответил в последний раз, цитируя знаменитую фразу Гетца фон Берлихингена, предложив ему «поцеловать меня в зад», и крикнул фламандцу: «Давай сюда автомат и гранаты!» Наводчик и заряжающий тут же исполнили приказ. Их лица были пепельно-серыми. Я успел как раз вовремя — фигуры вражеских солдат были уже на расстоянии броска. Я швырнул в них несколько гранат. Потом я поднял МР-40 и вел огонь до тех пор, пока в магазине не кончились патроны. Несколько русских были ранены или убиты, остальные попрятались за домами. В это время на дороге показался Pz-IV, двигавшийся на полной скорости. Слава Богу, это оказалась машина Ханнеса! Рядом с нашим танком его механик-водитель развернул машину на 180 градусов и остановился. Ойген и Георг тут же забросили канаты крест-накрест на буксирную балку и вскочили на танк.

Ханнес сразу же двинулся вперед. Он тащил нашу машину корма к корме. Над нами свистели снаряды противотанковых пушек, но они пролетали слишком высоко, не задевая нас. Наверное, русские просто стреляли вслепую в нашу сторону. Отступая, мы открыли огонь из башенного пулемета и пулемета радиста по баррикаде и соседним домам. Так мы прикрывали свой отход. Мы скрылись от русских за поворотом. Напряжение стало спадать. Мы молча закурили. Ханнес медленно тащил нас от линии фронта к ремонтной мастерской. Нам снова удалось выжить.

Сражение за Вену

В боях, последовавших после отступления от Штульвайссенбурга, условия диктовала Советская Армия, обладавшая численным превосходством. Ее танковые группировки рвались на запад, чтобы занять Вену. Танковые части 6-й танковой армии СС, после Арденнского наступления спешно усиленные необстрелянными резервистами из ландвера и личным составом флота и люфтваффе, несли все большие потери, которые больше некем было восполнять.

Сложности с передачей приказов в группе армий Балька тоже явно не способствовали уверенности в успешном исходе операции.

Подробное описание обстановки содержится в книге начальника штаба 6-й танковой армии оберштурмбаннфюрера СС Георга Майера «Драма от Будапешта до Вены», вышедшей в издательстве «Munin Verlag».

Танкистам лишь изредка доводил ось участвовать в организованных сражениях. Как правило, в бой вступали отдельные роты и взводы, а командир и его экипаж часто оказывались брошенными на произвол судьбы и сражались до конца.

Вот рассказ о действиях 501-го танкового батальона СС:

«В последующих боях в Венгрии и на плацдарме у Грана,[12] а также во время штурма Фюнфкирхена,[13] батальон был вновь придан 1-му танковому полку СС («Лейбштандарт»). Батальону удалось уничтожить немало советских ИСов, но вскоре он был ослаблен; было недостаточно машин, чтобы буксировать в тыл поврежденные танки во время быстрого отступления. Лишь несколько «королевских тигров» было подбито в бою. Большинство машин были уничтожены собственными экипажами».

По-видимому, так же обстояли дела и в других танковых частях дивизий войск СС. В распоряжении автора было лишь несколько докладов командиров танковых частей на этом участке.

Последние рассказы командира экипажа Эрнста Баркманна из танкового полка «Дас Райх», наверное, можно применить и к остальным танковым экипажам, оказавшимся в похожем положении:

«Дивизия была переброшена на левый фланг группы армий.

Танки дивизии достигли Веспрема своим ходом и в Херенде, небольшом городишке западнее Веспрема, были погружены в эшелон, следовавший через город Папа в Рааб».

Кто не успел, тот опоздал!

Рассказ Эрнста Баркманна об «одиссее» 4-й роты танкового полка «Дас Райх»

4-я танковая рота прикрывала погрузку 2-го танкового батальона «Дас Райх», почти не имея топлива в баках. Русские наступали на север через железную дорогу, и рота, стоявшая последней в очереди на погрузку, оказалась в ловушке без горючего.

С огромным трудом мы добыли необходимое топливо на близлежащем аэродроме и прибыли в распоряжение ближайшего армейского корпуса вермахта с десятью «пантерами» 4-й роты.

В ту же ночь мы были брошены в контратаку вместе с армейскими танкистами и потеряли две «пантеры» при отступлении. Танки армейской части в этой контратаке были уничтожены полностью. Предоставленные собственной судьбе, мы вброд преодолели мелкую речушку, пересекли железнодорожную насыпь и продолжили движение среди ударных частей противника. Нам удалось установить контакт с 1-й танковой дивизией СС «Лейбштандарт», которая вела арьергардные бои, и выйти в расположение танкового полка.

Оберштурмбаннфюрер Пайпер хотел отобрать у нас все восемь танков. В его собственном полку было всего десять боеготовых машин. У него было полно свободных экипажей. Мы же должны были выбираться к своим без танков. Как бы не так! Мы не собирались отдавать свои машины. Он отчитал нас, сказав, что обычно хорошо обходится со своими гостями, но в этой ситуации ему до нас нет дела, и мы на собственной шкуре испытаем ярость и боевой дух его полка. Мой ротный, унтерштурмфюрер Кноке, ткнул меня локтем в бок.

В течение следующих нескольких дней, до 28 марта, мы доказывали славному оберштурмбаннфюреру Пайперу, что по части боевого духа танкисты «Дас Райха» ничуть не уступают коллегам из «Лейбштандарта», и сдружились с ним. Потом мы прикрывали отступление слева и справа от шоссе, постоянно ведя бои с противником и попадая в невероятные и опасные ситуации. Днем мы удерживали позиции на вершинах холмов, нас списывали со счетов, о нас забывали, и потом приходилось прорываться к своим через города, занятые противником.

Когда один взвод ввязывался в бой, другой спешил к нему на выручку и помогал вырваться. На рассвете мы были атакованы девятью Т-34. Вражеские танки обошли нас справа и слева и обрушились со всех сторон. Самый смелый из Т-34 прорвался справа от шоссе и протаранил одну из «пантер», прежде чем снаряд моего танка снес ему башню. Нам удалось подбить все девять Т-34. Все танковые бои происходили без поддержки пехоты. Мы были «пожарной командой». Несмотря на поврежденный ствол орудия, нам удалось с позиции на обратном склоне холма подбить вражеский И С и отбуксировать с поля боя два подбитых им наших танка. Противник отбросил «Лейбштандарт» к северо-западу от озера Нойзидлер в направлении Венского леса.

Когда две машины, включая мою, были подбиты, мы взорвали их на глазах у противника. Распрощавшись с Йохеном Пайпером, 28 марта 1945 года мы прибыли в расположение 2-го танкового полка СС «Дас Райх» в Айзенштадте. Нас уже давно записали в покойники.

Новая советская маскировка
Рассказ обершарфюрера Баркманна
Гауптштурмфюрер Матцке, командир 1-го танкового батальона «Дас Райха», приказал мне провести разведку в направлении на Гроссенцерсдорф к северу от Дуная. В мое распоряжение был направлен инженерный взвод полка на бронетранспортерах под командованием гауптшарфюрера Карстена. Мы выехали на край участка, по которому наступал противник, и обнаружили длинную колонну войск, двигавшуюся в западном направлении, к нам. Я разместил танки на позициях и выдвинулся с бронетранспортерами Карстена вперед, чтобы еще немного разведать местность.

Русские присоединились или, вернее сказать, следовали за огромной массой невооруженных венгерских солдат, гонведов.

Когда русские поняли, что их маскировка не сработала, у железнодорожной насыпи завязалась перестрелка. Я приказал танкистам наступать, а сам, играя в пехотинца, вел огонь из MG-42 с командирской машины своего друга.

Таким образом, наступающие русские части достигли Гроссенцерсдорфа. Был организован заслон из частей, которые срочно требовались в Вене. Во время отступления через Имперский мост был получен приказ прикрыть направление парка развлечений Пратер. Знаменитое «чертово колесо» уже давно было повреждено. Парк развлечений уже занимали русские, вошедшие в него с востока.

Утром 13 апреля я вел «пантеру» в направлении Флорисдорфского моста и из-за проблем с управлением угодил в воронку, из которой меня некому было вытащить. Невольно оказавшись в таком укрытии, мы обороняли танк, а когда это стало невозможно, Хорте взорвал его выстрелом «панцерфауста» из соседнего дома. Огонь вражеской пехоты загнал нас в подвал. С помощью второго «панцерфауста» мы пробили дыру в стене и ушли через соседний подвал. Нам снова повезло! Через несколько сот метров мы вышли к плацдарму у Флорисдорфского моста. Положение было катастрофическим и с каждым часом становилось все хуже. Под огромным пролетом моста оказывалось все больше частей и штабов.

Тяжелораненые солдаты лежали в относительной безопасности вплотную друг к другу у самого берега Дуная. Весь огонь противника был сосредоточен на этом небольшом участке. Наша пехота продолжала безжалостно и упорно сражаться под градом снарядов русских пушек и минометов, удерживая последний заслон на пути противника. Один из Pz-IV 6-й роты еще действовал, но вскоре был подбит и он.

Плацдарм нужно было удержать до наступления темноты.

Танковые подкрепления на плацдарм?

Меня вызвал штандартенфюрер Леман. Он спросил, сумею ли я, несмотря на ранения, перебраться через мост и передать приказ командиру 6-й танковой роты оберштурмфюреру Бошке перебросить оставшиеся танки его роты с северного берега Дуная, чтобы укрепить плацдарм.

Я подумал, что смогу, и взял с собой весь экипаж. Один из нас должен был дойти. Прыгая от колонны к колонне под шквалом пуль, мы перебрались через Флорисдорфский мост и нашли Бошку и его танки.

Командир 6-й роты двинулся на помощь с тремя танками. Все три машины были подбиты еще на мосту. Машина Бошки шла головной и не дошла до цели совсем чуть-чуть, остановившись у южного конца моста. Он выпрыгнул из башни танка и подвернул ногу. Другого раненого командира вытащил с середины моста оружейник 6-й роты, подъехавший на мотоцикле с коляской и увезший его в тыл. Дух товарищества снова и снова проявлялся в каждое мгновение сражения.

Командиры дивизии и полка пытались убедить командующего обороной Вены, что приказ фюрера не взрывать Имперский мост, который мог попасть в руки русских целым и невредимым, был чистой воды безумием. Этот мост позволил бы им нанести удар по флангам и тылу наших войск к северу от Дуная, пока на Флорисдорфском мосту шли бои «до последнего человека». Однако тот не поддавался на уговоры. Он продолжал невозмутимо стоять под вражеским огнем без каски, в фуражке и с гранатой на ремне. Мы чувствовали, что он распрощался с жизнью и ищет смерти от рук противника, потому что не видит другого выхода.

Генерал фон Бюнау, командующий обороной Вены, отправил своего начальника штаба к командующему 6-й танковой армией СС генерал-полковнику Зеппу Дитриху, чтобы доложить о положении на плацдарме и запросить новые приказы.

Командующий был согласен с мнением командира «Дас Райха», что мост необходимо взорвать после наступления темноты и эвакуации всех раненых. Он отдал командиру полка «Дас Райх» оберштурмбаннфюреру Отто Вейдингеру приказ взорвать Флорисдорфский мост, за который, согласно приказу фюрера, отвечал комендант Вены. Дитрих полагал, что никто лучше Вейдингера не будет знать, когда последний человек из его полка перейдет мост. Отход начался с наступлением темноты. После получения известия о том, что последний солдат 3-го батальона «Дас Райха» перешел на другой берег, командир полка выждал еще час и приказал взорвать мост. Заряд, подорванный электрическим запалом, обрушил часть среднего пролета моста. По крайней мере, здесь противник не мог переправить тяжелую технику, и дивизия получила передышку. Части II танкового корпуса СС покинули Вену 14 апреля, спасая город от полного разрушения.

Последний марш 3-го танкового полка СС «Тотенкопф»

Мартин Штайгер, 1-я рота 3-го танкового полка СС «Тотенкопф»
Мы перешли границу между Венгрией и Австрией у озера Нойзидлер и продолжили отступление в сторону Ланценкирхена, что к югу от Винер-Нойштадта. Здесь рота снабжения в полном составе была переведена в пехоту. Мы заняли позиции у канала вместе с кадетами расположенного в городе военного училища. Вскоре после полудня на Пасху русские ворвались в Ланценкирхен. Мы не смогли удержать оборону и отошли к Винер-Нойштадту.

Последний рубеж обороны прошел по подножию Альп от Санкт-Пелтена до Кремса. Дивизия заняла позиции в районе Кремса. Измотанные войска наконец-то получили небольшую передышку.

Бреши удалось частично заткнуть, наскоро переучив на танки часть личного состава люфтваффе. Потом возник дефицит танков. Унтершарфюрер Райф тоже был ранен, и последним командиром 1-й роты в составе вновь сформированной боевой группы оберштурмфюрера Неффа стал обершарфюрер Штайгер. Боевая группа Неффа, пять танков (из них две «пантеры») — вот и все, что осталось от 3-го танкового полка. Боевой группе был придан зенитный взвод со счетверенными зенитными пушками, смонтированными на корпусах американских танков.

Уцелевшие танки были переведены из Рорендорфа в Креме и заняли позиции на берегах Дуная. Ранним утром 8 мая наш сон разорвал мощный залп русской артиллерии, ставший, по-видимому, последним залпом войны. Нефф и Лумитш прибыли на командный пункт и зачитали последний приказ по полку уцелевшим командирам экипажей: «Германия безоговорочно капитулировала. Мы получили приказ обеспечить отход дивизии и удерживать русских от возможной переправы через Дунай до 17.00».

В 17.00 мы вышли из Кремса, чтобы 9 мая соединиться с тыловыми частями дивизии в Ноймаркте. Прибыв туда, мы узнали, что они уже ушли дальше на запад. Основные силы дивизии остановились в Прегартене, недалеко от Линца. Здесь мы встретили американские войска, которые не позволили нам переправиться. Тем временем русские догнали километровую колонну дивизии «Тотенкопф» и потребовали сдачи дивизии. Командиры собравшихся дивизий («Тотенкопф», «Гроссдойчланд» и частей люфтваффе) два дня вели переговоры с американцами и русскими.

Указания Союзников гласили, что все немецкие войска, которые 8 мая 1945 года находились на территории, занятой русскими, должны были отправиться в советский плен. Все немецкие войска, которые находились на территории, оккупированной американцами, должны были попасть в плен к американцам.

Бригадефюрер Беккер снова обратился к дивизии, отметив, что его собственная участь уже решена. Он должен был попасть к русским. Несмотря на все старания передать дивизию американцам, те отказались ее принять, сославшись на распоряжение Союзников.

Таким образом, дивизия «Тотенкопф» в полном составе, вместе с ее командиром Беккером была оставлена на милость русских. Последствием этого решения стало массовое бегство на запад, начавшееся в ночь с 12 на 13 мая. Оно постепенно разрослось и обрело масштабы общей паники, в которой людей затаптывали и давили машинами. Но лишь немногим удалось пробраться через американские позиции. Большинство было остановлено американскими танковыми частями и передано русским.

По словам очевидцев, марш на восток, длившийся неделями, еще больше проредил ряды наших храбрых товарищей по дивизии. Те, кому удалось бежать на запад, избежали этой жестокой участи и спаслись от медленной смерти. Но и их ждали плен, заключение, осуждение, измена, голод и страдания.

Мы были бессильны перед лицом свершившегося факта. Лишенные дома, подвергнутые остракизму, переданные в руки врагов, с разбитыми сердцами мы вернулись в Германию после шести лет войны.

Последние бои за Данциг, Готенхафен и Арнсвальде

Район боевых действий Арнсвальде — Кюстрин — Готенхафен — Данциг, февраль — март 1945 года

Получив последние тринадцать «королевских тигров» 25 января 1945 года, 27 января 503-й тяжелый танковый полк СС начал погрузку для отправки на Восточный фронт. Увы, пойти в бой в полном составе батальону так и не довелось. Еще в Берлине его разделили на две группы. Первая под командованием оберштурмбаннфюрера Фрица Херцига отправилась с двенадцатью «королевскими тиграми» в район Арнсвальде,[14] а вторая была направлена в район Ландсберг[15] — Кюстрин.[16]

Первая группа под командованием Херцига 4 февраля попала в окружение в Арнсвальде вместе с танковым вспомогательным батальоном, примерно 1000 человек, снятых с поездов по дороге в отпуск для формирования частей, предназначенных для затыкания брешей, и примерно 5000 гражданских. «Королевские тигры» 503-го танкового батальона легко могли прорваться сквозь кольцо, но это значило бы бросить на произвол судьбы остальные части и гражданское население. Когда к внешней стороне кольца были подтянуты части III (германского) танкового корпуса СС, началась операция «Зонненвенде» («Солнцеворот») с задачей деблокировать части, окруженные в Арнсвальде. Еще один удар планировалось нанести в районе Ландсберг — Кюстрин во фланг советским войскам на Одере (2-я гвардейская танковая армия и 61-я армия).

В первый день наступления немецкий ударный клин прорвался к Арнсвальде. По узкому коридору, который «королевские тигры» обороняли от упорных атак противника, началась эвакуация раненых и мирного населения, а также снабжение окруженных войск.

15 и 16 февраля в распоряжении русских было мало танков, но зато они смогли организовать надежную противотанковую оборону. 17 февраля советская 2-я гвардейская танковая армия бросила в бой многочисленные ИСы, положив конец «Солнцевороту».

Места боев в районе Данцига[17] и Готенхафена[18] менялись почти ежедневно, и это сражение оказалось достойным испытанием для «королевских тигров», действовавших в основном без поддержки. Они сражались до последнего и в конечном итоге были полностью уничтожены. Признанием заслуг всех танкистов, сражавшихся в этом районе, стал похвальный отзыв в сводке вооруженных сил от 10 апреля 1945 года:

«В разгар боев за Готенхафен особенно выдающихся успехов добился унтерштурмфюрер СС Карл Бромман, командир роты 503-го тяжелого танкового батальона. Несмотря на три ранения, он вместе со своим экипажем уничтожил шестьдесят шесть танков, сорок четыре орудия и пятнадцать грузовиков».

Потрепанные остатки 503-го тяжелого танкового батальона в районе Данцига 30 марта начали погрузку и сумели по морю добраться до Свинемюнде,[19] чтобы принять участие в битве за Берлин. Часть батальона осталась в Данциге и участвовала в боях в качестве пехоты. Они капитулировали 9 мая под Шивхорстом.[20] Многие из них не вернулись из плена.

Шесть «королевских тигров» тяжелого танкового батальона СС прибыли в район Берлина. Они оказали решительную поддержку упорно оборонявшимся пехотинцам и истребителям танков, отражавшим наступление танковых частей Красной Армии в ходе последней битвы за столицу рейха и во время прорыва к Эльбе.

«Королевские тигры» в танковых сражениях в Померании

Фриц Кауэрауф, унтерштурмфюрер СС, командир экипажа 503-го тяжелого танкового батальона СС
«7 февраля, пройдя курсы подготовки командиров роты, я переправился через Одер по единственной все еще открытой переправе у Штеттина[21] и через Штаргард[22] прибыл в Цахан.[23] Там я связался по радио со своей частью, окруженной в Арнсвальде. Я получил приказ принять три боеспособных «королевских тигра» из семи, находившихся в ремонтной мастерской в Штаргарде, и прорываться в Арнсвальде через Рец.[24]

Ночью мы приняли три готовых танка и отправились в сторону Реца. Мы уже приближались к Рецу, уже захваченному противником, когда командование корпуса развернуло нас в сторону Якобсхагена.[25] По имевшимся сведениям, русские уже двигались к Балтийскому морю, угрожая отрезать толпы беженцев, стремившихся из Померании в направлении Штеттина. Еще затемно мы прибыли на командный пункт 1-го батальона танкового полка СС «Герман фон Зальца» дивизии «Нордланд».

На рассвете 8 февраля 1945 года я, Фриц Кауэрауф, 22-летний унтерштурмфюрер 503-го тяжелого танкового батальона СС (батальона «королевских тигров» III (германского) танкового корпуса СС), на КП танкового батальона полка «Герман фон Зальца» получил приказ явиться к его командиру, оберштурмфюреру Паулю-Альберту (Петеру) Каушу. «Возьмите один «королевский тигр» и три штурмовых орудия оберштурмфюрера Вильда и отправляйтесь с ними по мосту через Ину в Цигенхаген[26] и Кляйн-Зильбер,[27] чтобы остановить предполагаемое наступление русских!»

Отдав приказ, Кауш вышел вместе со мной на улицу и представил меня оберштурмфюреру Вильду. Потом он попрощался, пожелав нам успеха в выполнении задания.

Я принял командование «королевским тигром» и экипажем унтершарфюрера Линдля, с которым мы были хорошо знакомы. Линдль проделал часть пути вместе с нами, но потом пришлось его оставить.

От командного пункта, расположенного южнее от Якобсхагена за холмами к западу от реки Ина, мы отправились к этим холмам. В ярком свете дня перед нами открылась пугающая картина. Мы увидели бесконечные колонны русских, наступавшие через гряду холмов восточнее Ины, протянувшись от юга до севера. Здесь были танки, артиллерия, машины всех типов. Часть артиллерии была даже на конной тяге. Обершарфюрер Вильд, направленный в мое распоряжение как специалист по танковым атакам, получивший в Курляндии в 1944 году Рыцарский крест из рук самого генерал-фельдмаршала Моделя, согласился со мной — нужно что-то делать, поскольку «если они продолжат наступление, они выйдут к Балтике и могут отрезать наши войска, отходящие из Курляндии», которые еще не были полностью переброшены в Штеттин. Поскольку наших четырех танков было явно слишком мало, учитывая подавляющее численное превосходство противника, я отправил Вильда в тыл за подкреплениями. Ему быстро удалось привести еще два «королевских тигра» под командованием оберштурмфюрера Каеса и около десятка самоходок из 1-го танкового батальона СС «Герман фон Зальца» с ротой парашютистов. С этими силами, к которым также присоединились самоходки 11-го батальона САУ («Нордланд») под командованием штурмбаннфюрера Шульц-Штреека, около полудня мы двинулись в направлении Цигенхагена. Нам пришлось остановиться еще до реки, чтобы уничтожить противотанковые позиции на окраине Цигенхагена. Парашютисты наступали по обе стороны от дороги по маленькому мостику через Ину к Цигенхагену.

Мы двинулись следом за ними. В голове колонны шли две самоходки, за ними — наши «королевские тигры». Пройдя по мосту, мы вошли в Цигенхаген вместе с парашютистами. Начались бои за каждый дом, но мы смогли довольно быстро пройти до поворота налево и дальше до поворота направо. Здесь обе головные самоходки остановились под огнем противотанковой артиллерии. Огонь вела противотанковая пушка у церкви с дистанции 150–200 метров. В этом месте дорога, по которой мы двигались, выходила к дороге, по которой советские войска наступали на Гросс-Зильбер.[28] Завязалась перестрелка между двумя самоходками и противотанковой пушкой, но никто не мог попасть в цель из-за дорожной насыпи. Снаряды уходили в стороны. Атака остановилась.

Учитывая ситуацию, решение о продолжении атаки с высоты «королевского тигра» предстояло принимать мне.

Я попросил командира самоходок сообщить, где находится вражеское орудие, а потом, воспользовавшись паузой в перестрелке, мы быстро выехали из-за угла и подбили захваченное врасплох русское орудие фугасным снарядом. Мы тут же продолжили атаку. За нами двигались два «королевских тигра» Каеса и штурмовые орудия Вильда. Успех операции зависел только от нас. Но мы снова остановились: поперек дороги, между двумя домами была видна цепочка мин. Русские вели ураганный огонь из винтовок. Это сразу же становилось заметно, стоило только открыть люк, чтобы выкинуть стреляные гильзы. Парашютисты пробивались по улице к нашей позиции от дома к дому, пока мы прикрывали друг друга. Сам город еще оставался в руках русских.

Моя просьба прислать саперов для разминирования осталась без ответа. Наконец я получил приказ вылезти из танка и убрать мины самостоятельно. Приказать-то было легко, а вот подумать о том, как это сделать, никто не догадался. Но помощь пришла в лице незнакомого товарища в парадной форме, вероятно, возвращавшегося из госпиталя после ранения. Он пробежал мимо нашего танка и укрылся в доме справа от минного заграждения. В руках у него был вещмешок, набитый взрывчаткой. Это казалось невозможным, но, выскакивая из дома и забегая обратно, он уничтожил все мины, ставя на них гранаты или подрывные заряды. Всего мин было от пяти до десяти. Это был великолепный подвиг, который навсегда останется в памяти очевидцев.

Этот незнакомый унтерштурмфюрер, которого мы изо всех сил прикрывали огнем пулеметов, сделал еще одну вещь, оказавшую огромное влияние на ход нашей атаки. Он обнаружил угрозу танку за домом и привлек наше внимание, отчаянно жестикулируя и указывая рукой в сторону улицы и перекрестка. Я приказал заряжающему Тушкевичу заменить снаряд. Он вытащил из пушки длинный 120-мм фугасный снаряд и заменил его противотанковым. К счастью для нас, только в этот момент примерно на середине высоты дома появился дульный тормоз, который мог принадлежать только ИСу, и гигантский русский танк оказался в каких-то пятидесяти метрах от нас. «Прямо по курсу… Противотанковым… Дистанция 50… Цель — «Иосиф Сталин»… Целиться между башней и корпусом… Огонь!» Фриц Лукеш выстрелил. Русский танк остановился, его люки распахнулись, и мой экипаж радостно закричал. Но его ствол все еще смотрел на нас. «Вы с ума сошли?! Огонь!» И еще раз: «Огонь!» ИС стоял перед нами, охваченный пламенем и сотрясаемый взрывами боекомплекта. И тут мы заметили кое-что еще. Слева от подбитого русского танка появились еще две машины того же типа. Видимо, их экипажи были изрядно напуганы — покинув машины, они разбежались. Мы не стреляли по этим танкам, стоявшим с задранными вверх стволами. Судя по всему, их экипажи не ожидали столкнуться с нами и никогда не видели «королевский тигр» так близко. Парашютисты радостно махали нам руками. Мы получили по радио поздравления. Но нужно было продолжать наступление! Когда пожар в русском танке немного утих, мы объехали его и вышли на маршрут наступления русских, сбрасывая их с дороги в разные стороны. Русские были в наших руках, в руках парашютистов и следовавших за нами самоходок обершарфюрера Вильда. Мы пробивались вперед в сопровождении парашютистов, понимая, что успех уже обеспечен. Мы получили еще два или три попадания, ушедших рикошетом, но наступление русских на север было сорвано. К вечеру мы достигли южного выезда из Кляйн-Зильбера в направлении на Реец и заняли оборону тремя «королевскими тиграми».

С нами оставались не больше семи парашютистов — слишком мало, чтобы по очереди занимать два пулеметных гнезда. Парашютисты прошли тяжелый путь и были совершенно измотаны. Тем не менее они продолжали воевать с прежним упорством.

Ночью мы с Каесом попытались пешком добраться до КП, который тоже перенесли вперед, но это нам не удалось. В городе позади нас по-прежнему царил хаос. Мы узнали, что неизвестный унтерштурмфюрер, взорвавший мины и предупредивший нас о танках, был убит вражеским снарядом. Это известие потрясло нас — мы считали, что за свой подвиг он достоин как минимум Рыцарского креста. Ближе к утру до нас добрался грузовик, который привез по 200-литровой бочке бензина на каждый «королевский тигр». У нас не было еды, но мы и не были голодны. Заправка танков из бочек была непростым делом. Всю ночь вокруг бродили отбившиеся от своих русские и запряженные в пустые телеги лошади. Чтобы отдохнуть, мы попытались устроиться поудобнее в тесном нутре своих танков. Один из нас постоянно дежурил в командирской башенке. Когда отступающая русская артиллерия открыла огонь по городу, мы так толком и не успели поспать.

К утру был получен приказ взять оставшуюся восточную часть города. Для этого нужно было отойти назад метров на сто. Из-за возникшей путаницы мы, несмотря на договоренность, снова оказались в голове колонны. Сложившееся положение не благоприятствовало развитию атаки. Господство в этой местности можно было обеспечить и другими средствами, что впоследствии и произошло. Поскольку пехотного прикрытия, в отличие от предыдущего дня, у нас не было, я запросил по радио прислать «песчаных кроликов» — так мы в переговорах по радио обозначали пехоту. Однако вместо ответа на просьбу мы получали все новые и новые приказы немедленно атаковать. Наконец, я крикнул вниз механику-водителю: «Менке, мы идем или не идем?» Весь экипаж ответил в один голос: «Идем, унтерштурмфюрер». Поскольку передатчик по ошибке не был выключен, наш разговор, как оказалось, услышали в штабе Штайнера (в то время командовавшего 11-й армией СС), где контролировали наши и вражеские радиопереговоры. В результате члены экипажа получили благодарность, но, впрочем, они так об этом и не узнали.

Тогда я отправил по радио сообщение: «Орел-1 вызывает Радугу! Наступаю к выезду из города, прошу следовать за мной!» и приказал экипажу: «Полный вперед, к выезду из города!» Менке повел машину вперед. Пройти нужно было всего 500–600 метров, и я надеялся, что танки и штурмовые орудия пойдут следом, чтобы мы смогли пробиться без поддержки пехоты. На окраине Кляйн-Зильбера мы оказались совершенно одни. Постоянные попытки установить радиосвязь успеха не имели, и даже мое требование поддержать нас с тыла или я отхожу осталось без ответа. Мы не могли поверить, что остальные не пошли за нами. Только позднее, в госпитале, я узнал, что «королевский тигр» оберштурмфюрера Каеса, шедший за нами, подожгли русские, и он загородил дорогу шедшим следом самоходкам. К счастью, Каес и его экипаж отделались лишь легким испугом. Остановившись на окраине города, мы решили подождать еще пятнадцать минут — дольше продержаться мы бы все равно не смогли. Когда никто не появился, мы медленно двинулись назад, время от времени обстреливая русских из пулеметов. Нам удалось пройти только половину дороги: русские успели устроить на пути нашего отступления баррикаду из телеги и какого-то сельскохозяйственного оборудования. Мы попытались медленно объехать заграждение, но левая задняя часть танка соскользнула в кювет, и ствол задрался в небо. Отстреливаться из курсового или башенного пулемета стало невозможно. Русские тут же подобрались вплотную и по приставным лестницам полезли на танк. На какое-то время мы оказались беспомощными. Я приказал Менке вытащить танк на дорогу на полной мощности и через просвет между фермами вывести машину из города. Сначала показалось, что у нас все получится. Но уже у самого выхода из города раздался мощный взрыв и блеснула вспышка. Танк тут же остановился. «Покинуть машину!» — крикнул я вниз и выскочил из башенки. В этот самый момент в башню попал второй снаряд, разворотивший мне голень. Уже когда я спрыгивал с танка, машина получила третье попадание. Я видел, как убегает один из моих товарищей. На самом деле спаслись двое.

Они выбрали верное направление и вышли к нашей линии обороны уже к вечеру. Там, за дорожной насыпью, стояла самоходка и третий наш «королевский тигр», потерявший ход из-за отказа электросистемы. Он мог стрелять только из двух пулеметов. Парашютисты, сражавшиеся с нами накануне, тоже были там. Всего этого я не знал, валяясь возле подбитого танка. При падении, увидев неподалеку русских, я закричал и вскинул руки. Упав на землю, я вытащил из кармана брюк пистолет. Однако русские пока не обращали на меня внимания. Их больше занимало зрелище горящего «королевского тигра». В нем погибли наши товарищи: наводчик Фриц Лукеш, семнадцатилетний саксонец из Трансильвании, и Бруно Тушкевич, заряжающий, до последнего надеявшийся отбить у врага родную деревню в Померании. Их «королевский тигр» стал им могилой! Байссер, радист, которого я видел убегающим, и механик-водитель Менке отделались ожогами. Передняя часть нашего «королевского тигра» и его орудие были видны с самоходки, к которой прибежали двое моих товарищей. Оттуда меня быстро заметили. Когда я пополз к загону для скота — двум навесам с воротами между ними, и наша самоходка, и русские на ферме вдруг ожили. Самоходка открыла огонь фугасными снарядами по ферме и рядом с хлевом, у которого я лежал, стараясь при этом не задеть меня осколками. Русские вынуждены были укрыться. Тем временем из провода от наушников и деревянной палки я попытался соорудить турникет для левой ноги, ступня которой вместе с ботинком безболезненно болталась в изорванных брюках. Потом я перевернулся на живот и замахал рукой. Вдруг оба бедра пронзила боль. Сзади стоял русский, стрелявший по мне от бедра из пулемета. Первые две пули попали в меня, а потом он не смог удержать оружие, и ствол увело влево.

Я обернулся и застрелил его из пистолета, а потом открыл огонь по второму, высунувшемуся из-за угла. Застреленного мной русского за ноги утащили за угол хлева. Я лег на спину, чтобы видеть оба угла конюшни. Больше никто не вышел, но в меня бросили ручную гранату. Она упала мне на живот. Я успел ее схватить и отбросить в сторону. Едва граната вылетела из моей руки, как раздался взрыв, и кусок металла длиной четыре или пять сантиметров, распоров мне губу, застрял под нижним передним зубом. Я тут же его вытащил. После взрыва я громко вскрикнул, надеясь, что русские сочтут, что со мной покончено. В центре небольшого хлева снова появился русский — тот, второй, в которого я стрелял. Никто не обратил на него внимания. Вдруг я увидел, как и русские, укрывавшиеся за хлевами, трех человек из экипажа самоходки, стоявшей у края фермы, которые пытались вдоль дороги добраться до меня. Они добрались до соседней фермы и были уже почти на расстоянии крика, но вдруг развернулись и скрылись в направлении своей самоходки. Я был подавлен. Но потом я подполз к деревянным воротам между двумя хлевами и увидел, что сразу за воротами лежит русский пулемет с диском наверху, а за ним — два человека. Из-за шума боя никто не обратил на меня внимания. Я уже давно вставил в пистолет вторую обойму. Потом, приставив пистолет к щели в воротах и направив его на русских, сидевших на расстоянии вытянутой руки от пулемета, я напомнил себе оставить один патрон для себя. Но все пошло совершенно не так. Я прицелился, выстрелил, прицелился, выстрелил, снова прицелился и, уже ничего не видя, выстрелил… Но пистолет заклинило! Все кончено! Зашвырнуть пистолет подальше! Нет, еще не все кончено! Ползти, ползти и снова ползти. Ползти туда, куда убежали товарищи, приказал я себе, и у меня получилось! Я укрылся под грудой картошки. Вне себя от злости из-за того, что я не смог втащить в укрытие раненую ногу, я потерял сознание.

Позднее я вспомнил, как в облачном небе кружил русский истребитель, и парашютист, стоявший возле меня, стрелял из автоматической винтовки по ферме. Двое наших в кожаной форме спросили меня: «Унтерштурмфюрер, как вас лучше подхватить?» Я радостно крикнул им в ответ: «Хватайте за плечи, и убираемся отсюда!» Бегом, не останавливаясь, они протащили меня 200 или 300 метров по прямой к самоходке. Только когда мы оказались возле нее, третий человек, парашютист, тоже побежал назад. Командир нашего третьего «королевского тигра» подошел ко мне и доложил, что его танк полностью вышел из строя. Я приказал ему взорвать затвор орудия и поджечь машину. Это было исполнено. Не помню, кто вез меня на самоходке, но около половины десятого утра они доставили меня на главный перевязочный пункт. Позднее мне удалось выяснить имя одного из моих спасителей. Его звали Леонард Тойниссен, и он не вернулся из боев за Берлин. Кто-то нашел его расчетную книжку и послал ее по почте его родителям без записки и обратного адреса. В последнем письме он сообщал, что его танк пришлось взорвать в Кляйн-Зильбере, и все его пожитки сгорели вместе с танком. Последними его словами, адресованными родителям, были: «Да не оставит вас Господь».

Когда меня несли с перевязочного пункта к санитарной машине, там стояли несколько человек из 11-го танкового полка, и один из них прокричал мне в ухо: «Унтерштурмфюрер, мы все видели — все самое интересное!» В госпитале я узнал, что пехота дивизии «Нордланд» заняла местность, где мы сражались, и это позволило примерно через неделю пробить кольцо окружения вокруг наших частей в Арнсвальде. Часть «королевских тигров» нашего 503-го тяжелого танкового батальона СС, которые удалось вывести оттуда, была отправлена поездом для обороны Данцига.

Во время прорыва к Арнсвальде также был тяжело ранен и доставлен в госпиталь кавалер Рыцарского креста обершарфюрер Филипп Вильд.

Что же касается эффектной атаки, которую предприняли мы с Каушем и Вильдом, то уже после войны, в конце 1945 года, в госпитале Ратценбург в казармах Белов (госпиталь СС, охранявшийся британскими солдатами), я узнал от гауптштурмфюрера из штаба 11-й армии СС (Штайнера) в Померании: прослушивая переговоры русских, они, к огромной радости и облегчению нашего штаба, отметили сильное возбуждение среди русских, когда наш головной «королевский тигр» подбил три ИСа, и наша танковая колонна пересекла пути наступления русских.

Феликс Штайнер написал об этом в своей книге «Добровольцы, идея и самопожертвование», изданной в 1958 году в Геттингене, с высоты своего положения бывшего генерала войск СС:

«Дивизия «Нордланд» атаковала и с ходу уничтожила большую прорвавшуюся колонну русских. Теперь фронт стабилизировался. Теперь беженцы смогли переправиться через Одер».

Между Одером и Эльбой, 1945 год

Переброска «Королевских тигров» на рубеж обороны по Одеру

После боев в Нормандии 502-й тяжелый танковый батальон СС был переформирован в Зеннелагере/Падерборне и получил «тигры II». Из-за сильных авианалетов на сборочный завод Хеншеля в Касселе произошла задержка с поставкой полного комплекта танков, батальон отправился на Восточный фронт, на Одер, имея всего 29 «королевских тигров» из положенных по штату сорока пяти. Нас доставили по железной дороге в Штеттин, где мы и разгрузились 11 марта. Командир взвода 2-й роты 502-го тяжелого танкового батальона СС Эрнст Штренг, уже проявивший себя в Нормандии в составе 2-го танкового полка «Дас Райх», вел журнал боевых действий своей роты и из командирской башенки «королевского тигра» наблюдал за последними боями батальона на Восточном фронте и под Берлином.

Несколько недель в конце осени и зиму 1944/45 года мы провели в Зеннелагере, недалеко от Падерборна. Мы никогда не испытывали стыда от того, что находились далеко от войны. Мы слишком хорошо знали, что суровые дни в Зеннелагере преследовали только одну цель: закалить нас и наилучшим образом подготовить к последней битве, которая должна была начаться в ближайшие месяцы!

Поэтому зима в Вестфалии пролетела незаметно. В один из последних дней февраля 1945 года пробил наш час. Из Берлина пришел приказ о немедленной переброске батальона на Восточный фронт. Точный пункт назначения сначала держали в секрете, но батальону было приказано погрузиться в течение сорока восьми часов не менее чем на двенадцать эшелонов — и в путь!

Закипела работа. Танки 1-й роты въезжали на погрузочную эстакаду станции Зеннелагер. Наши машины грузились в Нойхаусе и Падерборне. Мы работали всю ночь при свете ручных фонарей, загоняя гигантские туши танков на платформы и закрепляя их. В пять часов утра наш тяжело груженный эшелон пустился в дорогу, и тогда мы узнали, что нас отправляют в Штеттин, где мы должны вступить в бой за крупный порт, служивший основным центром снабжения частей в Курляндии.

Атака под Захсенхаймом

Мы оказались в районе западнее излучины Одера между Франкфуртом и Кюстрином. Здесь западный фронт русских изгибался вдоль русла реки. Линия фронта проходила приблизительно от Лебуса через Захсенхайм, Зелов, Горгаст, через Одерские болота и снова выходила к берегу реки. На расстоянии двухдневного перехода лежал Берлин, сердце Германии, со всем военным и политическим руководством страны и четырьмя с половиной миллионами жителей. В этой излучине Одера в ходе наступления в январе и феврале Красная Армия захватила плацдарм, с которого можно было начинать новые операции.

За предыдущие несколько недель к русскому плацдарму, представлявшему страшную угрозу Берлину и немецкому Восточному фронту, были стянуты огромные массы войск. Был сформирован танковый корпус СС. Многочисленные пехотные и танковые дивизии были подтянуты из тыла и усилили оборону вдоль высот к западу от низин.

Потери за день напрямую зависели от численности стянутых войск. Полностью окруженная старая крепость Кюстрин, один из основных узлов обороны на Восточном фронте, из последних сил отбивалась от постоянных атак русских полков. Казалось, что небывалое сосредоточение русской полевой и противотанковой артиллерии и танков на столь малой площади вселяло в красноармейцев уверенность в победе. Около 3 часов дня ротному приказали прибыть на КП батальона. Обратно он вернулся на машине.

«Всем командирам немедленно явиться для постановки задачи! Приготовить танки!» По карте командир объяснил план атаки, намеченной на ночь. Нам предстояло начать атаку в центре вражеского плацдарма под Захсенхаймом и прорвать фронт совместно с дивизией парашютистов и целым танковым батальоном. Мы должны были дойти до Одера по совершенно незнакомой местности, в условиях вражеского сопротивления и в ночной темноте.

Мы озабоченно переглянулись, подумав об одном и том же. Мы не стеснялись высказать свои опасения и возражения, зная наверняка, что любая подобная операция с нашей стороны обречена на провал. С другой стороны, для нее были весомые причины. Одна из них — сосредоточение вражеской артиллерии, которую, как надеялось командование, можно было уничтожить в течение ночи, когда эффективность наблюдателей снижается, а также множество позиций противотанковой артиллерии.

Соблюдая интервалы между машинами, мы двигались к кипевшему фронту по извилистым грунтовым дорогам, через долины и холмы, оставляя за собой длинный шлейф пыли. За последней грядой холмов был укрыт прожектор, который должен был наводить на цель самолеты люфтваффе, поддержка которых была обещана на эту ночь. По имевшимся данным, наши передовые позиции находилисьрядом с противоположной окраиной города. Танки вышли к противнику, но на линии фронта было по-прежнему тихо.

До полуночи оставалось несколько минут. Наш взвод шел головным; остальные танки следовали колонной по дороге. Туда-сюда носились посыльные, выкрикивавшие названия частей, имена, какие-то ответы.

Вдруг громыхнул взрыв, блеснула яркая вспышка. Остальные орудия взвода Шройфа тоже вступили в бой. Артиллерия, минометы, танки — в ход пошли все орудия убийства и разрушения.

К шуму саперных лопаток и бряцанью котелков добавились рев мощных двигателей, лязг гусениц и пронзительные вопли. В темноте трудно было что-либо различить. Только по радиопереговорам можно было понять, что происходит. Мимо нас по дороге бежали окровавленные солдаты. Впереди фугасные снаряды и пулеметные очереди долбили по ближайшей ферме, занятой противником.

Около часа ночи была занята первая вражеская позиция. Плоская равнина была залита красноватыми отсветами горящих ферм и танков. Наша колонна медленно продвигалась вперед. Слева от нас яркой голубоватой вспышкой взорвался вражеский танк. Строчки трассирующих пуль хлестали по бортам танков, улетая рикошетом в стороны и вверх.

Теперь наши танки вышли ко второй линии обороны противника, освещенной горевшими фермами, резкие черные силуэты которых виднелись в тылу. Нам было приказано принять вправо, чтобы прикрыть самый уязвимый фланг. Мы двигались в полной темноте, натыкались на воронки и другие препятствия, и лишь по вспышкам пламени из выхлопных труб соседних танков можно было догадаться, где они.

Медленно светало. Призрачные тени холмов и деревьев стали обретать форму и цвет. Взводы построились. Передовые части полков жестами показывали свое местонахождение, и части начали разворачиваться и перегруппировываться.

Наши пулеметы и орудия открыли огонь точно поверх голов нашей наступающей пехоты. Перед нами кучки людей в бурых шинелях торопливо отходили по полям назад, мгновенно исчезая в тумане. Десять… двадцать… тридцать стволов били трассирующими очередями по рядам противника и молочной пелене за ними. Русские в беспорядке отходили к следующей полосе обороны. Но вдруг на ряды атакующей пехоты обрушился целый вихрь минометных снарядов, вынудивший редкие цепи залечь и молотивший по вжавшимся в землю телам. Солдат подбрасывало в воздух, швыряло на землю, распарывало горячими осколками. Отовсюду слышались крики и стоны.

Далеко впереди виднелись русские противотанковые орудия, спешно подходившие справа и занимавшие позиции на обратном скате высоты, чтобы образовать широкую линию обороны.

Мы немедленно открыли огонь по вражеской батарее из четырех танковых орудий с дистанции 1200 метров. Остальные наши танки все еще были скрыты за усадьбой. Из-за холма по нам открыли огонь десять орудий, и их снаряды падали все ближе к нашим танкам, стоявшим посреди чистого поля. Дуэль продолжалась несколько минут. Потом замолчали первые два противотанковых орудия, подбитые нашими снарядами. Почти тут же танк Шаубингера получил попадание в башню; еще через несколько секунд наша машина получила несколько попаданий в лоб и по гусеницам. Хельвиг доложил о попадании в башню и повреждении орудия. Попадания посыпались одно за другим. Шаубингер отходил в небольшую низину. Мы не заметили, как Хельвиг тоже отошел. Град вражеских снарядов немедленно сосредоточился на нашей машине. Заряжающий, не выдержав напряжения и надышавшись пороховой гари, свалился без сознания. Попадание снаряда сдвинуло с места рычаг переключения скоростей заднего хода. Прошло несколько долгих и неспокойных секунд, прежде чем механик-водитель понял, в чем дело. Но каждая секунда грозила обернуться новым, смертельным попаданием. Взвод Шройфа, состоявший в тот момент всего из двух машин, находился слева от дороги и не мог поддержать нас огнем.

Только Шройф и наш танк оставались лицом к лицу с противником и вели бой. Чтобы подменить заряжающего, мы втащили в танк пехотинца.

Все остальные танки с различными повреждениями уже были далеко в тылу, у Захсенхайма. Штаб батальона послал вбой 1-ю роту, чтобы поддержать нас и нанести контрудар. На полной скорости, с большими интервалами между машинами, первый взвод роты подошел к нам, прекратил огонь и начал атаку на позиции противотанковых орудий. Увы, мы не смогли сообщить командиру взвода Баралю об угрозе, поскольку его рота в этом бою использовала другую радиочастоту. В последовавшем бою он был смертельно ранен.

Далеко впереди от шедшей левее дороги, обсаженной по обе стороны тополями, отделилось несколько черных букашек. В них мы опознали вражеские танки. На расстоянии около километра от нас они ярко вспыхнули, так и не поняв, что происходит и откуда прилетели снаряды. Над ними, словно над заводскими трубами, поднялись густые клубы черного дыма, и они остались стоять на равнине огненными факелами.

Около 11 часов командир батальона приказал уцелевшим танкам вернуться в Захсенхайм. Весь участок фронта был передан первой роте. Все ее машины были обездвижены огнем противника, и только ночью их удалось оттащить в тыл и отремонтировать. Мы собрались на окраине Захсенхайма и двинулись через город и дальше направо по проселочной дороге к Зелову.

У этой дороги мы пополнили запасы топлива и боеприпасов и выполнили самый неотложный ремонт. Только на правой гусенице нашего танка пришлось заменить одиннадцать звеньев. Затем последовало совещание с командирами, на котором прозвучали доклады о количестве побед и были рассмотрены причины срыва атаки. Только благодаря дальновидности и быстрой реакции немногочисленных танковых командиров вся эта затея не потерпела фиаско.

Шаубингера и Оберхубера отпустили в ремонтную роту. Нам временно на усиление передали штабной танк. Поскольку Хельвигу было приказано занять позицию сразу за передней линией окопов, рядом с фермой, Шмидт занял оборону на правом фланге, в поместье, далеко выдвинувшись вперед. Мы подъехали к КП батальона и заняли позицию чуть левее дороги. Одновременно мы служили радиорелейной станцией для передачи приказов с ротного КП во время ежечасных радиообменов. Перед нами, на железнодорожной насыпи и за ней, занимали позиции части бригады самоходок, составлявшие первую линию немецкой противотанковой обороны.

За насыпью на немецких позициях стояло больше двух десятков выгоревших остовов вражеских танков, подбитых на очень небольшой площади. Они были немыми свидетельствами ожесточенности бушевавших здесь оборонительных боев. Ни одному русскому танку, несмотря на их массированное применение, не удалось прорвать немецкую линию фронта.

Мы сидели на крыше замаскированного танка в саду возле фермы до самого заката. Потом мы приняли первое дежурство, когда нам предстояло передавать или отвечать по радио на вечерние доклады и запросы. На всякий случай мы направили орудие на насыпь и дорогу в 800 метрах перед нами. Ребята из штаба боевой группы притащили в подвал солому и устроили там постели. Мягкий свет белых свечей тускло освещал подвал и отражался в блестящих поверхностях оружия. Повсюду стояли или были развешены по стенам ящики с ручными гранатами и патронами, телефоны, карты и стальные каски.

Часовые на крыше башни сменялись через каждые два часа. На случай тревоги никому не разрешалось уходить за пределы слышимости крика. Как бы то ни было, о сне не было даже и мысли — приходилось бодрствовать из-за постоянных приходящих и отправляемых сообщений, приема продовольствия, запросов и приказов по радио, проверки постов и наблюдения. Все чувства были напряжены. Мы слушали обстановку на линии фронта и множество усиленных наступившей ночью шумов на передовых позициях.

Ночь тянулась медленно, час за часом.

Ночная попытка деблокировать «Крепость Кюстрин»

Шройф совещался с командиром почти всю середину дня 26 марта. Хельвиг, которому в усиление накануне вечером дали Шаубингера, поджег два русских танка. В тот же день пришел устный приказ отходить. Все танки должны были к 8 часам вечера собраться для отхода у командного пункта роты. По возможности отходить следовало незаметно для противника и в разное время. Далее прошел инструктаж.

Приказы давались в устной форме. После того как прибудет последний танк, танковый корпус в соответствии с приказом планировал в тот же вечер нанести удар по обе стороны от Горгаста всеми наличными танками и двумя егерскими дивизиями при поддержке корпуса артиллерии народного ополчения, чтобы деблокировать Кюстрин.

Поступил дополнительный приказ из штаба батальона:

«1-й роте, за которой следует 2-я рота, совместно с приданными пехотными частями, бронеразведывательным батальоном и саперными частями начать наступление из Горгаста в 01.00. 3-я рота наносит удар на 1 км правее вдоль шоссе совместно с танковым батальоном. Батальон штурмовых орудий занимает левый фланг. Разграничительной линией служит ручей от Горгаста в направлении Одера».

Уже несколько недель советские войска, наступавшие с востока, юга и севера, топтались под окруженной крепостью Кюстрин. В рядах обороняющихся стали появляться бреши. Они отступали в глубь крепости, снова смыкая фронт. Однако в последние несколько дней обороняющиеся сгрудились на небольшой площади и могли надеяться только на помощь извне. В противном случае их ожидало скорое и полное уничтожение.

В эту ночь все имевшиеся в крепости силы должны были совершить попытку прорыва.

«Вперед!» Ревя двигателями, мы двинулись по деревенской улице в сторону домов. У окраины деревни нас приветствовали разрывы первых снарядов вражеской артиллерии. Впереди — задержка за задержкой. Что происходит? Командир, отчаянно ругаясь, вернулся назад на разведывательной бронемашине, заставил всех резко повернуть направо и застрял в воронке от снаряда. В деревне царил дух разрушения, как и в Захсенхайме. На малом ходу и на низких передачах мы двинулись по пастбищам справа от дороги. 1-я рота под командованием кавалера Рыцарского креста Кальса уже подошла к вражеским окопам, развернувшись в боевое построение. Все выключили двигатели. Вокруг нас стояла мертвая тишина — густой туман глушил все звуки. Мы забрались обратно в «коробку» и надели наушники. Благословения от артиллеристов долго ждать не пришлось. Головные танки запустили двигатели. Моторы взревели.

К ним присоединялись все новые и новые танки. Пятнадцать танков устремились вперед. Со стороны головных танков донеслись звуки отчаянной пулеметной стрельбы. По высокому темпу стрельбы легко было узнать немецкие пулеметы. Атака началась, и немецкие танки тут же в нее включились. Взрывы снарядов, мин, гранат усиливали шум боя. Время от времени тьму разрывали белые осветительные ракеты. Метровые языки пламени из выхлопных труб больше слепили нас, нежели освещали дорогу. Казалось, что мы движемся вперед со скоростью пешехода. Основные ударные силы, еще недавно сосредоточенные, рассыпались по широкой равнине. Чуть левее, на захваченных передовых позициях противника, среди буков еще сверкали вспышки винтовочных выстрелов.

Головные танки уже давно их миновали. Трассирующие пули русских хлестали по надвигавшейся стальной стене. Мы не могли стрелять в темноту, рискуя попасть по своим. Главная линия русской обороны должна была лежать в километре от нас. Все остановились. Похоже, стрелковому полку требовалась перегруппировка. До нас доносился топот ног пробегающих рот, крики, брань, обрывки разговоров. Потом мы снова сосредоточились для продолжения атаки. Спустя несколько секунд поступил общий тревожный вызов, повторившийся три раза: «Внимание! Внимание! Мины! Мины!», потом — сведения о местонахождении минного поля. Три танка 1-й роты неподвижно застыли на минном поле с разорванными гусеницами. Атака снова застопорилась, последовал приказ всем остановиться. Сначала саперы должны были расчистить путь машинам. Драгоценное время стремительно утекало.

Если полоса минного заграждения остановила наступление уже здесь, то сколько таких полос будет ближе к вражеским траншеям?

Для продолжения атаки 2-я рота со взводом Шройфа во главе прошла по расчищенному проходу следом за командирской машиной. Наш взвод прикрывал левый фланг. На востоке уже занималась заря, но из-за тумана видимость была ограничена.

К этому времени 3-я рота должна была выйти к главной линии обороны противника на правом фланге, но она тоже задержалась из-за мин. Один танк был подбит из «базуки» на проволочных заграждениях и сгорел. Еще один подорвался на минном поле.

Потом они, похоже, попытались прорваться сквозь линию обороны русских силами роты разведывательных бронемашин и саперов. На высокой скорости, разбрасывая дымовые гранаты, чтобы укрыться от огня противника, одиночные бронетранспортеры рванулись из глубины минного поля справа от нас. Под прикрытием дымовой завесы двинулись и остальные. В отчаянном рывке стальная фаланга достигла проволочных заграждений и растворилась, словно призрак, в море тумана. Успех нашей атаки висел на волоске. Шройф провел все свои машины через проход, проделанный саперами, и вместе со следовавшей за ним пехотой вышел к переплетениям колючей проволоки. Однако оборона противника была очень сильна. Особенно досаждали невидимые нам пулеметы на флангах. Они прижимали наступавшую пехоту к земле. Смерти вопреки пехотинцы поднимались, бросались на огонь, пытаясь добраться до вражеских траншей, и один за другим падали, сраженные пулями. Пулеметы из-за колючей проволоки не умолкали ни на минуту.

Советская артиллерия открыла заградительный огонь, сосредоточив его на участке атаки. Ударные роты пытались укрыться в многочисленных воронках. Бескрайние бурые поля лежали пустые и заброшенные, быстро превращаясь в море воронок, перепахиваемое снова и снова.

Вражеские танки застали нас врасплох, выскочив из-за фермы и прилегающих зарослей кустов и деревьев в тылу противника, метрах в пятистах от нас. Первое попадание в корпус получила машина Шройфа. Все, кто был на его частоте, тут же среагировали на тревожный сигнал. Спустя считаные секунды все башни повернулись в сторону новых целей, и первая вражеская машина исчезла в огненной вспышке взрыва.

Вторая попыталась двигаться под прикрытием пылающего остова соседа, но и ее постигла та же участь. Вспышки выстрелов следовали так часто, что никто не мог с уверенностью записать победу на свой личный счет. Мы продолжали тщательно следить в бинокли за этим опасным направлением. К полудню рядом с этим укрытием горели, оставляя шлейфы маслянистого черного дыма, четыре русских танка. То же касалось и противотанковых орудий. Десять, если не двадцать раз храбрые красноармейцы пытались подобраться к брошенным ими орудиям, но наши наводчики были начеку и немедленно их уничтожали. И все же русские с достойным восхищения упорством повторяли попытки добиться своего!

Судя по поступавшим по радио сообщениям и приказам, наступление остановилось, а то и вовсе было прекращено. Еще несколько вражеских танков были отброшены или подбиты при попытке выйти с противоположного края города. Многочисленные столбы пламени отмечали места успешных танковых боев. Но, несмотря на некоторый успех на правом фланге, это ни в коем случае не означало, что атаку можно считать успешной, пока не прорвана основная линия обороны и не продолжено наступление в направлении на Кюстрин. Для этого саперы должны были расчистить проход в минном поле, где уже застряли пять машин.

Бои вспыхивали то тут, то там на протяжении всего утра. В середине дня нашему взводу разведывательных бронемашин под командованием лейтенанта Юстуса было приказано эвакуировать в тыл тяжелораненых. Он смело бросился вперед и высадил войска из машин, организовав прикрытие левого фланга.

Снова наши пулеметы поливали огнем позиции русских, прикрывая операцию. Потом нужно было оттащить на буксире танки, застрявшие на минном поле. Нам не хватало сил отбуксировать машины, потерявшие гусеницы. Сначала нужно было починить гусеницы, что можно было сделать только под покровом темноты. Наводчики, выскакивавшие, чтобы завести тяжелые буксирные тросы, являли собой пример мужества и бесстрашия. Около трех часов дня все подвижные танки, кроме трех, оставшихся прикрывать позиции, отошли назад. При этом Шаубингер наскочил на мину и остановился.

Чтобы помочь нам прикрывать позиции, в наше распоряжение направили Хельвига и Оберхубера. Но это можно было сделать только после эвакуации всех подбитых машин.

Наконец настала ночь. Под ее прикрытием вперед должны были выйти обещанные эвакуационные взводы.

В ответ на настоятельные просьбы Шаубингера мы наконец сдались и попытались вытащить его с минного поля или хотя бы затащить его на перебитую гусеницу, чтобы он мог выбраться своим ходом. Но, видимо, не судьба. Мы были от него всего в нескольких метрах, когда все внутри танка содрогнулось от мощного взрыва. Следующая мина взорвалась под нашей гусеницей. Никто из тех, кто стоял вокруг, серьезно не пострадал, хотя всех разметало взрывной волной. Один из катков был сорван; часть звеньев гусеницы была наполовину снесена взрывом. Продержатся ли они, пока мы уходим в безопасное место? Мы медленно покинули проклятое место и со скоростью пешехода поплелись к деревне.

У въезда в деревню мы быстро починили гусеницы. Ну, или, по крайней мере, попытались это сделать — вражеские самолеты нескончаемым потоком сыпали на нас осветительные, зажигательные и фугасные бомбы.

Мы лихорадочно стучали молотками, вставляя выбитые звенья, чтобы в любом случае убраться с этого места к утру.

Когда был забит последний палец, до утра оставалось совсем немного времени. Мы укрылись в стальных стенах, изможденные и готовые спать хоть до конца света.

Машина Шройфа стояла чуть в стороне от дороги — она потеряла гусеницу. Нам раздали еду. За нашими спинами занималась заря нового дня, а мы ковыряли ложками в котелках остывший завтрак. Равнина все еще была скрыта густым туманом. Предыдущей ночью на левом фланге была организована еще одна атака, чтобы поддержать отряд в несколько тысяч человек, прорывавшийся из Кюстрина к линии фронта. После первого успеха танков, подтянутых с других участков, и бригады штурмовых орудий, атака застопорилась. На пути храбрецов непреодолимым препятствием встали мины и упорное сопротивление противника. Красная Армия проявляла высокий воинский дух и волю к победе, удерживая старые позиции.

Посыльный на мотоцикле привез приказ командира: «Немедленно вывести машину и, следуя за мотоциклистом, вытащить танк Харландера на левом фланге, пока туман не рассеялся совсем!»

Без малейшей благочестивой мысли мы выполнили приказ, отчаянно ругаясь и ворча не столько из-за характера задания, сколько из-за невероятных усилий, которых оно требовало от нашей машины. Довольно часто танки, которым приходилось буксировать другие танки, возвращались с поломками ведущих механизмов, гусениц или двигателей.

Боже милосердный, ну и картину мы застали на передовой! Танк съехал с гусеницы и стоял на мягкой черной земле. Надежды, что его удастся вытащить, было мало. Все же мы попытались подтащить гусеницу на место и втянуть танк на нее. Но от этой затеи вскоре пришлось отказаться — туман начал рассеиваться, и русские поняли, что мы задумали. Над нами засвистели пулеметные очереди, послышались пистолетные выстрелы и взрывы гранат.

Поэтому мы подцепили танк в том виде, в каком он был, и ударили по газам! Металлические тросы, подцепленные крест-накрест, с рывком натянулись. Одна из стальных скоб с грохотом лопнула. Мы подцепили к днищу запасной трос и снова потянули. Метров через десять или двадцать мы ненадолго остановились. Наш путь отмечала метровой глубины черная борозда. Только днище корпуса не давало танку уйти глубже в мягкий грунт. Потом мы укрылись за небольшой возвышенностью. Мы отдохнули и дали остыть двигателю. Следующий рывок привел нас за длинную кирпичную конюшню, служившую командным пунктом и местом сбора раненых. Отсюда танк можно было отбуксировать обычным способом.

Мы отправились на КП роты и доложили командиру о прибытии. Мы попросили его прислать к нам ремонтную бригаду с необходимыми запчастями, чтобы заменить изношенные передние ведущие колеса. Наша огневая позиция находилась в 400 метрах левее, слева и сзади от фермы. Мы не смыкали глаз шестьдесят часов, устали и страдали от голода и жажды. Но сначала нужно было позаботиться о машине: залить топливо, погрузить боеприпасы, почистить оружие, проверить двигатель и устранить кое-какие неисправности. Третья ночь принесла прохладу.

Мы тщательно осмотрели стоявший неподалеку ИС, полностью исправный и на ходу. На нас произвело огромное впечатление его 120-мм орудие, надежное оборудование, литые детали и дизельный двигатель.

Переход к обороне

3 апреля Шройф осмотрел район боев, обозначенный на карте, определил огневые позиции с хорошими секторами обстрела и организовал подготовку позиций силами штабной роты и снабженцев.

Наше отправление было намечено на девять часов следующего утра. Однако за несколько минут до этого на наши танки обрушился град крупнокалиберных снарядов. Наш отход был под вопросом. Пока вокруг рвались снаряды, мы прятались за стенами и деревьями, ожидая малейшей паузы, чтобы добежать до танка. Мы хотели выбраться из этого угла, но пришлось расплатиться несколькими ранеными. Нам не довелось выслушать инструктаж на дальней окраине Литцена.

Со дня на день должно было последовать давно ожидаемое крупное наступление. Были введены новые меры безопасности, из-за которых поспать по ночам почти не удавалось. Во-первых, был значительно урезан расход бензина. Продовольствие стали подвозить на конных повозках, посыльные стали передвигаться пешком. Боеприпасы, особенно фугасные снаряды, включая небольшой резерв, были распределены по частям на несколько дней боев. Необходимо было обеспечить готовность вступить в бой в любое время, особенно по утрам. Тщательная чистка внутреннего оборудования, радиостанции, оружия, боеприпасов, прицела и двигателей чередовалась с осмотром форменной одежды.

Ежедневные сводки вермахта звучали угрожающе. Англичане и американцы приближались к Эльбе, двигаясь через южную и центральную часть Германии. Русские победоносным маршем вошли в Вену, заняли город и продолжали наступление на Санкт-Пельтен. Все это сильно беспокоило наших товарищей, особенно Родингера и других уроженцев Австрии.

Все мы полностью отдавали себе отчет в том, что бои, скорее всего, так или иначе завершатся не позднее чем через четыре недели.

Наступление советских войск на Берлин 16 апреля 1945 года

16 апреля 1945 года.

Было четыре часа утра. Экипажи, предпочитавшие проводить ночи, зарывшись в теплую солому на дне воронки рядом с танком, а не внутри стальной машины, вдруг почувствовали, как задрожала земля. Русская артиллерия дала первый залп, за которым тут же последовало раскатистое эхо второго. Солдаты, медленно пробуждавшиеся ото сна, слышали гром новых залпов, сливавшийся с грохотом разрывов.

Крупное наступление русских войск, которого немецкие войска на Одере ожидали уже несколько недель, началось, а с ним началась и последняя великая битва за Германию. Артиллерийская подготовка необычайной ярости и силы, загремевшая в предрассветный час, словно бы подняла занавес третьего акта ужасной драмы. Русские орудия выстроились на многие километры по фронту и в глубину буквально колесо к колесу.

Таща за собой одеяла, мы поспешили выбраться из воронки, не замечая ночного холода, забрались, затаив дыхание, на танк, открыли тяжелые стальные люки и, вздохнув с облегчением, заняли места в машине. Быстрыми механическими движениями мы застегнули форму и кожаные куртки, надели микрофоны и наушники и схватили пистолеты и бинокли.

До рассвета было еще далеко, но в обзорных зеркалах мы видели, как на востоке пламенеет небо. От равнин вдоль Одера, от холмов у Лебуса и Рейтвейна до самого Зелова все, казалось, было охвачено огнем. Вокруг нас бушевала смертоносная стальная буря. Тысячи вражеских орудий обрушивали стальную смерть на крошечный пятачок земли. Тяжелая артиллерия вела огонь с того берега Одера. Взрывы были слышны, наверное, в десятках километров вокруг. Одна за другой над крышами и развалинами домов промелькнули три десятка черных теней самолетов, сбрасывавших пачками тяжелые зажигательные и фугасные бомбы на каждый клочок леса, на каждый город далеко в нашем тылу.

В дыму и пламени пожаров впереди и позади нас виднелись очертания деревьев, крыш укреплений, баррикад, кусков орудий и комьев земли, подброшенной в воздух взрывами. Впереди, чуть справа взрывались бункеры и дома.

В наушниках раздавалось лишь тихое гудение передатчиков и приемников, а борта танка дрожали от рева мощных двигателей. Заряжающий приготовил противотанковые снаряды, подготовил пулеметы и стал заталкивать вещмешки и одеяла в боевое отделение. Наводчик проверил электрический спусковой механизм, прицел и переговорное устройство.

Снаружи вступили в бой немецкие батареи, выстреливая весь боекомплект с максимальной скоростью. Над нашими батареями сверкали зарницы выстрелов орудий всех мыслимых калибров. Мина за миной вылетали из стволов минометов, отправляясь на восток. Серовато-черные клубы дыма наползали со стороны равнины вдоль Одера на нашу «позицию Харденберг», расположенную западнее на холмах.

В последний раз во Второй мировой войне немецкий фронтовик вылез из окопа после многочасового обстрела, чтобы отразить натиск Красной Армии.

От ближайших стрелковых ячеек до тыловых траншей сотни тысяч солдат ждали решающего часа за пулеметами, на командных пунктах, у орудийных прицелов и за штабными картами. Резервы были подняты по тревоге и выдвигались в районы сосредоточения или занимали оборону. От передового пехотного батальона до штаба немецких войск в Цоссене туда и обратно летели радиосообщения, доклады и приказы. В жаркую схватку вступили эскадрильи немецких истребителей и бомбардировщиков. Воздух звенел от гула моторов и взрывов. Целые пучки пулеметных трасс впивались в тела самолетов, которые разваливались и падали на землю, взметая в небо грибовидные облака огня. Тяжелые орудия и зенитные автоматы многочисленных частей ПВО, развернутых на этом участке обороны, воздвигали огненную завесу перед длинноствольными немецкими орудиями, подвергавшимися ударам с воздуха.

Обе стороны несли огромные потери.

Минутная стрелка часов ползла как никогда медленно. Пять часов… Шесть часов… Над Одерскими болотами поднималось кроваво-красное солнце, с трудом пробивавшееся сквозь завесу дыма.

Основная часть немецкого фронта на Одере оказалась в железных объятиях противника. Доклады с позиций нашей пехоты поступали все реже. Видимо, один за другим рвались телефонные провода.

Семь часов… Восемь часов…

До сих пор наша рота «тигров», приданная дивизии «Курмарк» на правом фланге плацдарма, не получила никаких приказов вступить в бой. За полчаса до этого мы слышали шум боя пехоты. Стаккато пулеметов, казалось, становилось все ближе.

Стена наших солдат в двух-трех километрах впереди, похоже, испытывала на себе невероятный натиск советских полков, уверенных в победе. Нигде мы не наблюдали отхода наших войск с высот. Однако прорыва русских танков можно было ожидать с минуты на минуту. Судя по времени, сражение достигло кульминации. Мы тихо сидели в машине и слушали, погруженные в собственные мысли, размышляя о товарищах, занимавших передове окопы. Как часто за годы войны мы оказывались в гуще событий на фронте вместе с теми, кто теперь оставался в том аду, вгрызаясь в землю. Просто сидеть и беспомощно ждать было мучительно трудно.

Около 8.30 огонь вражеской артиллерии, кажется, стал слабеть. Мы постоянно осматривали горящие деревни и затянутые дымом участки фронта в поисках прорвавшихся танков. Бездумно, даже не испытывая голода, мы через силу жевали бутерброды, приготовленные радистом.

Наконец незадолго до девяти часов мы ощутили уверенность, что наши передовые части сумели выдержать натиск превосходящих сил. Пока командир несся впереди танков на своем джипе, разведывая местность, Шаубингер вел роту на позиции.

Взревев двигателями и сбросив маскировку, наши танки выползли из воронок и из-за метровых земляных валов и выехали на деревенскую дорогу. Решив пойти в объезд, наши танки развернулись назад и, разбившись повзводно, с большими интервалами двинулись из деревни на равнину. Метрах в трехстах мы попали под мощный удар авиации, но поврежденных машин не было.

Вдоль дорог и проселков к линии фронта глубокими маршевыми колоннами с лязгом двигались бронированные резервные части. Командир II танкового корпуса СС обергруппенфюрер Кляйнхайстеркамп, лично направлявшийся на передовую, выслушал наш доклад об исполнении приказа и пожелал нам удачи. В 13.00 рота вышла через Дольгелин и Фалькенберг к полковому КП на правом фланге дивизии. Через два часа нам предстояло вместе с батальоном офицерского училища нанести контрудар на Шенфлис, занятый русскими.

Слева и справа от железнодорожной насыпи восточнее Шенфлиса остатки отважных войск зарылись в землю по обе стороны от направления наступления, замедляя движение противника, словно опора моста в окружении бурого потока.

Командир дал нам указание: мы должны были наступать сначала на Шенфлис при поддержке штурмовой группы из курсантов офицерского училища, а затем продолжать движение в соответствии с указаниями, передаваемыми по радио, и вместе с батальоном, который к тому времени уже должен был нас обогнать, нанести удар в направлении насыпи. Из-за плохой видимости и узости деревенских улиц, о применении танков в строю не могло быть и речи. Была уже половина третьего дня. Время стремительно утекало, и у нас было всего несколько минут, чтобы обсудить с Шаубингером план наступления.

Время пришло. Наши стальные гиганты длинной колонной выскочили с лесной просеки в широкое, шедшее под уклон поле и по низине двинулись в обход достроенных уступом оборонительных позиций. Бойцы фольксштурма из своих окопов махали нам руками. За нами над равниной поднимался километровый шлейф пыли. В лесу правее Шенфлиса ждал пехотный батальон, сосредоточившийся для атаки. Из его состава была выделена штурмовая группа, которая должна была действовать вместе с нами. Не останавливаясь, мы направились к деревне, сопровождаемые слева и справа курсантами офицерской школы.

Мы ворвались в занятую противником деревню через опасный узкий проход, в котором места хватало только одному танку. Лязг гусениц, несших нас по обломкам телеграфных столбов, кирпичей, крыш, снесенных взрывами, оглушительным эхом отражался от стен. Когда танк начал выпускать смертоносные снаряды по садам и развалинам домов, внутри запахло горячим маслом. Время от времени среди руин мелькала бурая форма русских солдат. Фугасные снаряды и пулеметные очереди выбивали их с позиций. Справа и слева от нас люди в грязно-бурых мундирах покидали укрытия и бежали, пригнувшись, к выходу из города. Позади них вспухали голубоватые облачка разрывов ручных гранат наших солдат, из-за домов стучали автоматные очереди. Многие русские вскакивали, вскидывали руки и падали навзничь. Другие отлетали, словно получив удар невидимого кулака, и больше не поднимались. Мы медленно преодолевали противотанковое заграждение в конце деревни. Мягкий грунт вдоль дороги проминался под весом нашей машины. Наконец заграждение осталось позади, и мы двинулись по долине в чистое поле. Позади курсанты энергично и храбро довершали зачистку Шенфлиса.

Буровато-зеленое пастбище лежало перед тми как на ладони, поднимаясь к железнодорожной насыпи — нашей настоящей цели, находившейся примерно в полутора километрах. Оттуда следовало ожидать огня противотанковых орудий, как минимум — полевой артиллерии, а то и танковой атаки. Мы прошли уже половину расстояния до насыпи, но из окопов, вырытых вдоль нее, не донеслось ни выстрела.

Шаубингер, как мы и договаривались, повернул вправо. Мы же продолжали двигаться вверх по дороге через поля к тоннелю под насыпью. Через двести метров нас остановили траншеи, шедшие перпендикулярно нашему движению. Из них тут же появились русские, атаковавшие нас с флангов из «базук». Мы едва отбились от них ручными гранатами и автоматами. Чуть в стороне Шаубингер столкнулся с той же проблемой. Мы по радио договорились подождать, пока не подтянется наша рота. Поскольку наши пулеметы не давали русским ни малейшего шанса на отступление, они продолжали упорно обороняться в окопах.

Вскоре остальные наши танки вышли из деревни и выстроились в линию. Пехотный батальон тоже вышел из Шенфлиса. Поступил приказ продолжить контратаку. К сожалению, против окопов настильный огонь был бессилен, и как бы ни пытались наши отважные штурмовые группы ворваться в окопы, их неминуемо сметали огнем и засыпали ручными гранатами. В безграничной ярости мы пробились через траншеи почти до самого домика путевого обходчика. Но мы тут же оказались под угрозой противотанковых групп, которые нам с трудом удалось удержать на почтительном расстоянии гранатами и пулеметными очередями. Поскольку остальные танки не последовали за нами, мы не могли оставаться здесь в одиночестве, и пришлось вернуться к общей линии. У «тигра» Шаубингера были повреждены гусеницы, и его пришлось отпустить в тыл. Мы снова двинулись вперед, оставляя траншеи за спиной.

Пока Харландер прикрывал движение огнем, Кунке вел свой танк через набитую людьми траншею. Гусеницы его машины вгрызались в землю, осыпая стены окопа и придавливая тела. Так всегда и заканчивалась эта страшная игра.

Упорные, яростные бои в траншеях шли с переменным успехом несколько часов. Решительного успеха не могла добиться ни одна из сторон. В бой были брошены наши подкрепления, но мы понесли огромные потери.

Ровно в четыре часа дня на участки обороны слева от нас обрушился мощный артобстрел. Он продолжался полтора часа, после чего противник снова начал атаковать волна за волной. В вечерних сводках говорилось: «Наши войска сумели удержать фронт. Наиболее глубокие вклинения противника удалось срезать». А с оказавшегося под ударом участка шли просьбы о помощи: «Нам нужны люди! Нам нужны боеприпасы!»

Командир уехал в тыл, в штаб полка. Он хотел договориться об артиллерийской поддержке, но не получилось — не было снарядов.

Вечером наш механик-водитель доложил о неисправности рулевого управления. С огромным трудом мы вели машину то вперед, то назад, пока не вышли на свой огневой рубеж.

Только около полуночи нашему батальону удалось одну за другой отбить занятые противником немецкие траншеи. Как потом рассказывали нам пехотинцы, в окопах перед ними развернулась ужасная картина. Они были буквально заполнены сотнями убитых русских.

Чуть позже с участка слева от нас около железнодорожной насыпи пришел немецкий лейтенант. Он попросил нас открыть огонь по домику путевого обходчика, в котором скопилось множество русских. Поскольку цель находилась за пределами нашего сектора обстрела, мы передали просьбу по радио экипажу Оберхубера. Несмотря на то что наша огневая позиция весь день находилась всего в нескольких сотнях метров от домика, мы так и не смогли определить, чьи войска его занимают. Русским очень повезло. Еще больше нас сбивало с толку то, что метрах в ста пятидесяти слева от домика в небо регулярно взлетали белые ракеты, обозначавшие наш передний край. Для нас, немцев, бои осложнялись еще и тем, что в рядах атакующей Красной Армии были целые подразделения, одетые в немецкую форму и каски и вооруженные немецким оружием. В тот же день приказом по армии немецким солдатам было указано подворачивать оба рукава мундиров, чтобы отличаться от противника. Но от этого воевать не стало легче. Как бы невероятно это ни звучало, мы видели сотни русских в нашем «фельдграу», вносивших сумятицу в наши ряды.

Тем временем мы пребывали в приподнятом настроении. Если на других участках фронт удержался так же хорошо, как и на нашем, то и на следующий день успехи русских будут в лучшем случае незначительными.

Мы получили приказ подготовиться к буксировке нашего танка машиной Хельвига. Поле боя нужно было очистить к утру. Хельвиг отбуксировал нас в тыл через долину и по равнине. Вокруг стояла тихая ночь. Над нами кружились густые облака пыли, поднявшейся с пересохшей земли. Звезды блекли. Утро 17 апреля постепенно сменяло ночную мглу.

Доложив о прибытии ротному, мы сдали танк в ремонтную роту. После этого мы должны были принять танк Кулемана и приготовиться вместе с Хельвигом действовать совместно с левофланговым полком дивизии. Основная линия обороны была перенесена на высоты Харденберга. Нашим передовым позициям пришел конец. Мы рассчитывали удержать «позицию Харденберга», протянувшуюся по высотам вдоль долины Одера, которые были более удобны для обороны.

На рассвете мы въехали в лесистую местность, отмеченную на карте, и заняли позицию на высоте примерно в километре от полкового КП, располагавшегося на ферме справа от дороги Фалькенхаген — Лебус.

Метрах в трехстах от леса Хельвиг потерял левую гусеницу, выезжая из оврага, и простоял неподвижно до вечера.

В 9 часов утра посыльные на мотоциклах созвали командиров на совещание в штаб полка. Более часа мы напрасно прождали радиосвязи с ротой.

Едва мы добрались до своего танка, как русские батареи начали массированный обстрел. Снаряды осыпали лес вокруг нас. От их взрывов в небо взметались грибы дыма и грязи, закрывавшие солнце. Осколки стучали по танковой броне.

По другую сторону насыпи, километрах в трех или четырех от нас, было замечено интенсивное движение танков и колонн. По наводке передового артиллерийского наблюдателя артиллерия дала по ним лишь несколько залпов, поскольку снаряды разрешалось расходовать только для отражения вражеских атак. 150-мм минометы обрушили на противника несколько залпов тяжелых снарядов, и над пеленой пыли поднялся высокий столб черного дыма. В 17.00 — тревога! Все наличные танки были направлены на левый фланг дивизии, откуда поступило донесение об атаке крупных сил русской пехоты и танков. Получив устные распоряжения командира, мы вместе с оставшимися машинами немедленно направились следом за ним к шоссе.

Наши танки вели упорные и отчаянные оборонительные бои за каждый забор, за каждый окоп и каждую ферму, и поля вновь покрылись телами убитых и раненых. Шаубингер и несколько танкистов из разных экипажей были ранены осколками бомб, сброшенных русскими самолетами. На следующую ночь Шаубингер умер от ран на главном перевязочном пункте.

В тот же день мы получили обратно из ремонта свою машину. Чтобы добраться до расположения роты засветло, мы тут же двинулись к линии фронта.

В городке Фалькенхаген мы ненадолго остановились рядом с машиной Харландера, которую чинили на одной из ферм ребята из нашей ремонтной роты. Когда мы прибрались за собой, обитатели фермы любезно напоили нас кофе с пирогом. Приказ коменданта об эвакуации города вызвал бурю негодования. Мы услышали немало обидных и резких слов.

Лавина продолжила движение 19 апреля. Хотя оборонительные рубежи по Одеру по обе стороны от Франкфурта держались, русские войска оказались уже в угрожающей близости к Ораниенбургу и восточным окраинам Берлина. На юге их сильные танковые части глубоким клином вошли в Лаузиц. Здесь бои шли с особенным ожесточением. Снова немецкие солдаты пытались сдержать натиск русских войск.

По Берлину в это время поползли слухи об армии, которая спасет город.

Отступление на запад

Запросив распоряжения из штаба батальона, располагавшегося в районе Фюрстенвальде, мы вскоре получили ответ: «Немедленно занять позиции у северного выезда из Беркенбрюка». Мы отправились туда и прибыли в город, преодолев на большой скорости 20 километров по огромному сосновому бору. Танки приняли топливо и боеприпасы из оставшихся запасов роты снабжения. В Эльсбрухе, лежавшем по другую сторону от железнодорожной насыпи в полутора километрах к северу, армейских запасов не было вовсе.

После нескольких часов работы нам удалось очистить орудийный ствол длиной в 6,5 метра от порохового нагара и смазать его маслом, залить 800 литров горючего и загрузить в танк 22-килограммовые снаряды. Вдруг со стороны Нойендорфа и располагавшегося посреди леса Штайнхефеля донесся шум нового боя. Мотопехота «Гроссдойчланда» вела в лесу отчаянную схватку за небольшой плацдарм восточнее Фюрстенвальде, в который еще сутки назад вошли русские танки.

По лесным просекам в тыл нескончаемым потоком тянулись бронетранспортеры, переполненные бледными, окровавленными, стонущими ранеными. На опушке леса раненым оказывали первую помощь, а затем отправляли их дальше. Усиленные танками штурмовые группы атаковали русских, медленно продвигавшихся по просекам, а наши 1-я и 3-я роты готовились встретить русские танки на дороге Демниц — Штайнхефель. Однако им пришлось отойти — вражеская пехота постоянно угрожала флангам. В качестве последнего средства на передовую вывели счетверенную зенитку, но вскоре она была подбита выстрелом противотанкового орудия. Пушки нашего зенитного взвода были установлены на мощных тягачах, поэтому были слишком заметны на открытой местности. Все немецкие танки, кроме нашей машины, получили повреждения гусениц, двигателей или орудий и были отправлены на ремонт в Заров. Командир ходил от танка к танку, погруженный в беспокойные мысли, и, хмурясь, снова отдавал знакомые распоряжения и расспрашивал обо всем.

Пришел приказ оборонять плацдарм любой ценой до полуночи следующих суток, чтобы держать открытым для отступающих войск шоссе Франкфурт — Берлин. Ответственность и забота о более чем 1000 человек и бесценных танках тяжким грузом легла на плечи нашего командира.

Вскоре после наступления темноты все боеготовые танки батальона были собраны вместе и брошены на отражение танковой атаки русских между Штайнхефелем и Демницем. Ее удалось отбить, уничтожив пятнадцать вражеских танков. Сырые поля накрыла холодная и влажная пелена тумана, которую затем снесло усилившимся ветром. Дрожа от холода, мы натянули плотные шинели и, едва стих шум боя, прилегли, чтобы урвать хотя бы чуть-чуть сна. Вернувшаяся на «Фольксвагене» разведка сообщила, что необходимо срочно вступить в бой у железнодорожной насыпи в районе Кетшендорфа, поскольку там были замечены русские танки, двигавшиеся к Фюрстенвальде. Из длинных зданий армейской базы снабжения и с ее многоэтажных складов на насыпь и немецкие войска обрушился шквальный пулеметный огонь. В огненном вихре мы по-прежнему различали стук немецких пулеметов. В сумятице боя усилились оглушительные взрывы снарядов тяжелых минометов и глухие хлопки ручных гранат. Где-то там, должно быть, находились наши передовые позиции. Там же была возвышенность, с которой мы могли бы вести наблюдение, пока танк следует за водителем «Фольксвагена».

Мы перебежками бросились к правой стороне дороги мимо 50-мм противотанковой пушки, через простреливаемую насыпь и перепаханное поле. Вокруг свистели пули. Уходя от очередей вражеских пулеметов, мы упали в неглубокую канаву между насыпью и полем. Со стороны придорожных кустов, метрах в пятидесяти от нас, раздавался рев мощных танковых двигателей. Время от времени вспышки выстрелов высвечивали черные корпуса стальных чудовищ. Из-за заборов и из кустов непрерывно раздавались винтовочные выстрелы и пулеметные очереди. Мы на секунду выглянули из канавы. Ближайшие русские были от нас всего в тридцати метрах, и время от времени до нас доносились их хриплые крики. Передовое пулеметное гнездо было брошено. Нужно было двигаться — в наши планы не входило схватиться с противником врукопашную.

И вот, вернувшись прежним путем, мы преодолели окопы и насыпь, на машине устремились к танку, залезли в него и выехали к кромке леса.

Вдоль проходившей левее обсаженной деревьями дороги прямо на нас двигался вражеский тяжелый танк. Вспышка голубовато-красного пламени от нашего снаряда, выпущенного с дистанции 400 метров, остановила его. Из машин повалил черный маслянистый дым, а у борта гигантским фейерверком начали рваться боеприпасы. После третьего противотанкового снаряда и над вторым советским танком в синее вечернее небо взметнулось пламя, и над окраиной города на несколько часов повисло облако черного дыма. Третий танк сгорел ярким пламенем меньше чем в трехстах метрах от нас, извергая черный дым. Его раскаленные стальные борта с шипением лопнули, и горящее топливо подожгло ближайшие заборы. Повсюду в воздухе летали стальные осколки. Через несколько минут и у нашего танка сорвало снарядом крышку люка. Угловые зеркала разлетелись вдребезги, но никто не пострадал. Пехотный лейтенант снова запросил поддержки танков на своем участке траншей.

Вместе с Родингером мы попытались определить, насколько велика угроза нашему левому флангу. Мы бесшумно проползли через подлесок к железнодорожной насыпи, где на склоне окопались отдельно от остальных двое пехотинцев.

К полуночи, до которой оставалось еще около шести часов, выступ немецкого фронта к северу от реки Шпрее уже сослужил бы свою службу, обеспечив отход 9-й армии на юг по открытому шоссе, и его можно было бы эвакуировать.

Автомобильный мост в 12 км к востоку от Фюрстенвальде подлежал уничтожению немецкими саперами в три часа утра. К этому времени вся техника уже должна была уйти за Шпрее.

На окраине города над нами ревели русские самолеты. Штурмовики Ил-2 были особенно опасны. Когда такие самолеты строем пикировали на нас, они казались извергающими огонь шарами, брошенными солнцем на землю. Облака грязи от разрывов бомб взлетали выше деревьев. Мы съехали с дороги и, круша телеграфные столбы и заборы, укрылись в лесу. На другой стороне моста, по обе стороны от шоссе, все тягачи и эвакуаторы были готовы за ночь отбуксировать на другой берег поврежденные танки. Вскоре нас отправили на ремонт в Бад-Заров, где располагалась ремонтная рота.

Над головой уже свистели снаряды вражеской артиллерии. Некоторые из них рвались на бетонном покрытии шоссе. В ту же ночь снаряд разорвался в расположении нашей ремонтной группы в Кетшендорфе, тяжело ранив Вифеля, Зеккеса, Маркса и Рота. Незадолго до рассвета мы прибыли на северную оконечность озера Шармютцель, в Бад-Заров — популярное место отдыха берлинцев. Здесь фельджандармерия собрала тысячи солдат, отставших от своих частей, и направила их на ближайший сборный пункт. Дороги были переполнены взволнованными людьми, среди которых были солдаты, шедшие на запад. Повсюду было заметно приближение конца. На лицах женщин, стариков и детей были написаны ужас и отчаяние.

У западного выезда из курортного городка мы впервые за несколько дней встретили Шмидта, командира штабных танков. В доме у дороги нас встретили радостные приветственные крики товарищей. Потом отворилась дверь, и вошел Шройф, дежурный офицер 1-го батальона. Всем танкам, остававшимся на ходу, было приказано немедленно выдвигаться в район Кетшендорфа, на север от шоссе. Командование планировало утренней атакой отбросить русских, переправлявшихся через Шпрее, обратно на северный берег реки. «Тигры» нужно было подготовить к бою в срок. Через несколько минут все командиры ушли.

Снаружи взревели моторы, и черные стальные машины выехали из леса на дорогу. В лунном свете серебром сверкало озеро. Издалека доносился бесконечный гул линии фронта, проходившей дугой с востока через север на запад, в сторону Берлина.

В предрассветных сумерках снова стала видна лента дороги. Она шла вдоль берега озера в направлении на Шторков. Прежде чем двигаться дальше, нужно было залить в баки бензин. Через Рейхенвальде, вдоль северного берега озера Шторков, мы двинулись к северной окраине Шторкова. Все перекрестки были забиты отбившимися от частей и ранеными солдатами. В зависимости от того, к какой дивизии они принадлежали их направляли на ту или иную улицу и увозили дальше. Окружающие леса были переполнены колоннами легковых машин, частей снабжения, штабов и медицинских частей, к которым уже присоединились бегущие на запад женщины и девушки.

Около 5 утра в хвосте колонны мы двинулись по дороге на Прирос. В городе для эвакуации населения уже были выделены грузовики тыловых частей.

В мешках, корзинах, сумках и тележках стар и млад старались увезти свои нехитрые сокровища: мыло, консервы, шоколад и галеты. Земля была усеяна страницами директив, листовок и секретных документов. Солдаты с удивлением ели, рассовывали продукты по карманам, вслушиваясь в далекий гул орудий, и продолжали отступление через деревню. Они шли по дороге на запад, взрытой колесами и гусеницами, колоннами грузовиков и тягачей. Поверженная армия двигалась в направлении на Кёнигсвустерхаузен — Луккенвальде — Магдебург.

Обширные леса за Приросом, казалось, впитывали бесконечный поток бегущих и колонны отступающей армии. Машины двигались по дороге в два, а то и в три ряда, время от времени цепляя друг друга, с утра до вечера и даже по ночам. На опушке леса, сразу за деревянным мостом через реку Даме, среди больших озер, с раннего утра работала наша ремонтная рота, стараясь побыстрее привести танки в порядок. Все машины нужно было подготовить к бою до вечера. Вечерний налет бомбардировщиков не задел мост, но взрывы бомб всего в 10 метрах от нашего танка, среди домов, превратили стены и квартиры в груду развалин. Воронки на берегу озера были достаточно глубоки, чтобы в них мог скрыться целый фермерский дом вместе с крышей. Мы долго копались в развалинах, надеясь услышать тех, кто мог оказаться под обломками, но ничего не нашли.

На дороге из Прироса в Кёнигсвустерхаузен непрерывный поток машин, штурмовых орудий, передвижных радиостанций, тягачей с пушками, грузовиков и танков перемежался с санитарными машинами, машинами тыловых частей и транспортерами боеприпасов, телегами и самоходными орудиями, перетекая по мосту и скрываясь в густом лесу на западе. Среди них шли люди: сотни, тысячи людей с лошадьми и повозками, с велосипедами и тележками, тачками, детскими колясками, стремившиеся попасть куда угодно, лишь бы подальше от русских.

Поскольку ночью узкий коридор был перекрыт русским танковым клином, подругой стороне дороги потокдвигался назад, надеясь найти где-нибудь обход.

Над Берлином разбрасывались листовки: «Армия Венка уже в пути. Она принесет вам избавление и победу». И берлинцы, как и солдаты, снова этому поверили.

Доложив о прибытии командиру на полковом КП, мы получили приказ немедленно двигаться на левый фланг дивизии на помощь Кунке. Однако пока мы получали указания по карте, по радио пришло сообщение, что наше вмешательство не требуется. Значительная часть наших танков находилась в ремонте из-за боевых повреждений или механических неисправностей, поэтому те машины, которые еще оставались в строю, вели постоянные бои. Еще до полуночи к нам на передовую пришел Вальтер с суточными пайками. Он рассказал нам о своем невероятном побеге через Центральную Германию на Восточный фронт после того, как англичане заняли Падерборн. Вальтер заведовал базой снабжения в части батальона, оставшейся в Хевельхофе. Он привез нам письма из дома и приветы от друзей. Большинство из нас уже три месяца ничего не слышали о своих семьях. Наши письма исправно уходили, но вот в ответ мы ничего не получали.

Чтобы вырваться из смертельного кольца, которое могло замкнуться вокруг нас, штаб армии приказал нашей дивизии «Курмарк» в ночь с 19 на 20 апреля отойти на позицию за шоссе Фюрстенвальде — Франкфурт рядом с полком, занимавшим участок справа и линию обороны по Одеру.

До сих пор начиная с 16 апреля эта отважная дивизия успешно удерживала линию обороны, несмотря на рвавшиеся вперед массы советских войск и техники, допуская лишь незначительные прорывы противника. Поскольку русским удалось прорваться севернее, у Зелова и Кюстрина, советские танки и пехота хлынули через эту брешь на открытое пространство, угрожая окружить немецкий танковый корпус у Одера. Победители сразу овладели огромными запасами вооружений и техники, и пока мы были охвачены неразберихой, для советских дивизий был открыт путь на Берлин.

Всю ночь наши части отступали на указанные позиции. Наши танки оставались перед полковым КП в резерве полка до 5 часов утра. Темные поля все еще скрывал густой туман, и сквозь молочно-белую пелену едва можно было различить нашу отступающую пехоту.

Нам было приказано рассчитать отступление так, чтобы к рассвету они вышли из поля зрения противника и завершили отход. Мы двинулись обратно на восток, по дороге на Франкфурт через Фалькенхаген, свернули направо в леса и явились в распоряжение дивизии. К тому времени, когда мы получили снабжение, почистили оружие и связались со штабом дивизии, солнце уже давно сияло в безоблачном небе. Наступило 20 апреля. Верховное командование вермахта бросило в бой последние резервы из Цоссена — 250 человек против сотен русских танков и самолетов. На тот момент удар на Берлин с юга представлял наибольшую опасность: к городу приближались 400 танков. Резервов уже не оставалось.

Сделав свои дела, мы попытались пару часов вздремнуть. Мы ужасно устали. Мы были на ногах почти без перерыва с 16 апреля и держались из последних сил. В начале дня по радио пришел приказ из штаба танкового корпуса, по которому мы должны были развернуться в районе восточнее Фюрстенвальде и ждать распоряжений из штаба батальона. Мы немедленно двинулись в путь. Еще когда мы проезжали Фалькенхаген в западном направлении, советские батареи начали ожесточенный обстрел города. Солдаты и колонны автомашин двигались по проселочной дороге Вильмерсдорф — Фалькенхаген. Поток машин натыкался на противотанковые заграждения на выезде из города. В этой толчее громко переругивались беспокойные мужчины с конными упряжками, обозленные солдаты и беспомощно плачущие матери. Мы вылезли из танка и с большим трудом навели порядок, то прибегая к угрозам, то взывая к здравому смыслу.

Чуть-чуть не доезжая до Фюрстенвальда, три наших боевых машины сошли с дороги налево и направо и укрылись в ельнике. Командный пункт роты мы расположили в домике обходчика у железной дороги Франкфурт — Фюрстенвальде — Берлин. За пару часов до этого наши саперы уже взорвали эту двухколейную дорогу в нескольких местах, приведя ее в негодность на ближайшие недели.

Мы встретились с товарищами из других экипажей в гостиной домика обходчика. Нам было что рассказать друг другу об опыте последних боев. Понимание и сочувствие со стороны товарищей удивительным образом успокаивало.

За окном совсем стемнело. Время незаметно, но стремительно приближалось к полуночи. Мы услышали окрик часового.

Почти тут же в теплую прокуренную комнатушку вошел приведенный часовым командир 2-й роты Курт Ной. В нескольких словах он сообщил, что только что прибыл с КП батальона, где получил приказ немедленно ввести танки в бой в районе Хайнерсдорфа. Ожидавшие нас на дороге проводники из штабной роты просили поторопиться. Попрощавшись с товарищами, мы набили карманы печеньем и шоколадом, затолкали под кожаные куртки пару десятков пайков и, зажав под мышками бутылки с вином, устремились по тропинке в лес. Мы быстро залезли по лобовой броне, по орудию в башню и надели наушники с микрофонами. Под громкий рев двигателя широкие гусеницы в ночной тьме пробивали путь через лес к дороге. После развилки у мельницы неподалеку от Демница машин на дороге стало заметно меньше. Наша линия обороны на южном фланге русских танковых армий, рвавшихся к Берлину, была в каких-то десяти километрах к северу. У противотанковых заграждений на выезде из Демница возникла заминка. Водители машин и погонщики повозок лезли в драку друг с другом, чтобы проехать первыми. Дорога на Штайнхефель была совершенно пуста. Мы проехали замок, поместье, несколько домов для работников с фермы и в растерянности остановились у северной развилки на дороге в Хайнерсдорф. Даже наш проводник на батальонном «кюбельвагене» потерялся где-то в темноте. Едва мы выбрались наружу, чтобы в свете ручного фонарика свериться по карте, как появился Кальс, командир 1-й роты, возвращавшийся из Хайнерсдорфа, и направил нас к замку, где мы должны были ожидать дальнейших указаний. Когда танк остановился в сени каштанов, росших вдоль дороги к замку, и были выставлены часовые, было уже три часа утра. Мы наконец-то смогли улечься в танке и поспать до рассвета.

Едва проспав полчаса, мы были бесцеремонно разбужены. У танка стоял мотоциклист. Мы должны были немедленно явиться к командиру. Мы поднялись по широкой лестнице и спустились по коридорам и лестницам в каменный подвал, где в неровном свете свечей расположился наш штаб.

Внизу было ужасно холодно. Когда мы вошли, командир стоял, склонившись над картой. Он посмотрел на нас и жестом предложил взглянуть на карту, испещренную синими и красными стрелками. Поскольку русские атаковали на юг из районов Марксдорфа и Мюнхеберга через Хайнерсдорф и сплошной линии обороны больше не существовало, появления вражеских танков в городе можно было ожидать с минуты на минуту. Штабные танки и несколько «тигров» 3-й роты занимали огневые позиции в километре к юго-западу от Хайнерсдорфа. Некоторые позиции прошлой ночью пришлось оставить, когда были израсходованы все снаряды. Наш танк немедленно занял огневую позицию у северной окраины Штайнхефеля, в 500 метрах восточнее Темпельхофского леса.

Около шести утра туман начал рассеиваться. На дороге, шедшей в Хайнерсдорф, ревя двигателем, появился немецкий танк. Он остановился рядом с нами. Последовал приказ ротного: «Немедленно следуйте за ним на своей машине в направлении Хайнерсдорфа».

У дороги на Хайнерсдорф стояли два больших автобуса Берлинского управления транспорта. Один из них сгорел, другой уткнулся в кювет. Через полчаса мы достигли позиции, указанной Шройфом, и заняли место, указанное ожидавшим нас Родингером, в 300 метрах слева от дороги, между Темпельхофом и Хайнерсдорфом, развернувшись в направлении на Мюнхеберг. Справа от нас импровизированную линию обороны занимала рота фольксштурма в бурых мундирах, пробившаяся прошлой ночью под покровом темноты из-под Мюнхеберга через русские позиции. В основном это были пожилые мужчины. Они рыли окопы в сыром грунте рядом с нашей машиной. Необученные и плохо вооруженные, они должны были стать легкой добычей для русских. Незадолго до десяти часов мы получили приказ занять позицию на холме Хайнерсдорфской мельницы к юго-западу от деревни. У машины Хельвига было повреждено орудие, и его нужно было немедленно сменить. Сделав крюк в направлении тыла, мы выехали на дорогу, где увидели смеющегося и машущего нам руками Шройфа. Его танк, тяжело поврежденный и брошенный экипажем, стоял на обратном скате слева от дороги на окраине города, где ему удалось отбить все атаки. Мы медленно въехали на холм и явились к командиру для устного доклада. Мы просили его срочно доставить топливо, поскольку из-за постоянных отступлений каждой машине был необходим небольшой запас.

Мы заняли огневую позицию на обратном склоне холма, нависавшего над деревней, примерно в 200 метрах от Хайнерсдорфской мельницы. На востоке поле обзора простиралось на многие километры до самого Литценского леса. Справа были видны Марксдорф и Фалькенхаген, дальше на юге — Аренсдорф. С поросших лесом холмов на востоке двигался сплошной поток танковых колонн и конных артиллерийских упряжек русских дивизий. Рядом с ними мимо Хайнерсдорфа и через Мюнхеберг в сторону Берлина маршировали советские пехотные полки. У нас на глазах в сторону нашего тыла, на запад, шли целые дивизии Красной Армии. Это означало поражение. Что будет дальше?

Дальнейшие события легко было предсказать. Русские минометы и артиллерия переносили огонь все ближе к гребням холмов. Вражеские снаряды взмывали в небо, словно гигантские рыбы, опрокидывались и, падая на глинистую землю, рвались повсюду вокруг нас, взметая в воздух комья земли и черные столбы грязи. Земля кипела и тряслась, и казалось, что борта нашего танка тоже дрожат. Холмы были окутаны дымом. Вокруг нас потемнело. Обломки и осколки снарядов со свистом рикошетили и стучали по броне. Мы плотно закрыли все люки и отвели машину метров на сто вниз по склону, так как вокруг ничего не было видно. На вершине холма по-прежнему продолжали рваться снаряды. Обстрел продолжался больше получаса. Мы медленно вывели танк обратно на огневую позицию. В солнечном свете были отчетливо видны цели. Казалось, они находились на расстоянии вытянутой руки и выглядели очень заманчиво. Забыв о прошлом опыте, русские скапливались за деревянным сараем, а батареи стояли на открытых позициях.

И снова наши снаряды со свистом неслись в сторону вражеских войск среди горящих машин. С наших позиций было видно, как остановились наступавшие. Однако через несколько минут на высоты у Хайнерсдорфской мельницы снова обрушилась вражеская артиллерия. Вспышки взрывов плясали на склонах, словно блуждающие огоньки. Голубоватый пороховой дым медленно полз мимо мельницы в сторону дороги, где другие танки батальона вели тяжелую дуэль с советской противотанковой артиллерией.

В 2 часа дня командир передал по радио: «Прекратить бой. Всем явиться ко мне!» Штаб батальона приказал немедленно ввести наши танки в бой на западной окраине Штайнхефеля в направлении на Нойендорф. Мы проехали мимо заболоченных лугов и сухих полей к югу от Хайнерсдорфской мельницы и вышли к Штайнхефелю по дороге через Хазенвинкель.

Мы заняли позиции к западу от садов замка Штайнхефель, готовые отразить атаку русских танков со стороны Буххольца. Машина командира стояла на песке у дороги на Нойендорф. Дрожа от холода, мы стояли под брезентовым навесом и рассматривали в полевые бинокли лес, лежавший примерно в 1200 метрах от нас. Залитые дождем равнины перед нами были совершенно пусты. Людей не было видно. Мы снова напомнили командиру, что нужно срочно пополнить запасы топлива. Он пообещал, что бензин скоро подвезут.

Незадолго до 4 часов дня прибыл посыльный с КП батальона, который передал устный приказ немедленно двинуть «тигры» в Хазенфельде и приготовиться к отражению танковой атаки на этом направлении. У КП к нам присоединились машины Хельвига, Оберхубера, Кулемана и Мюнстера, прибывшие из ремонтной роты. Укрываясь за большими фермами, мы направились в сторону врага и заняли позиции южнее города и железнодорожной станции. Восточнее большой деревни вдоль холмов у Хайнерсдорфа и по широкой равнине до Аренсдорфа тянулись окопы нашей пехоты, занятые слабыми ротами фольксиггурма.

На востоке происходило то же, что и в утренние часы. Сильные танковые и пехотные соединения русских, шедшие со стороны Дольгелина, двигались маршем через леса у Литцена в направлении Хайнерсдорфа; танк за танком, за ними — пехота и повозки. Курт Ной и Оберхубер открыли огонь по колоннам противника, широко разбросанным по полю. Бурые массы устремились обратно в лес, на холмы и на укрепленные позиции перед холмами.

Наши фугасные снаряды летели один за другим, пронзая кирпичные и деревянные стены, рассеивая мощными взрывами русских солдат, искавших укрытия. Около 400 человек бросились обратно на холм вместе с лошадьми и телегами, преследуемые нашими снарядами. Как бы невероятно это ни звучало, но на весь участок фронта не осталось ни одной немецкой батареи. Артиллерия могла бы более эффективно бороться с натиском русских на Берлин.

Новый приказ: «Сбросить противника с высот у Хайнерсдорфской мельницы!» Пока наш взвод оставался в неполном составе, нам были приданы Кулеман и Оберхубер.

Оставив Оберхубера чуть позади, в резерве, мы с Кулеманом двинулись на утреннюю огневую позицию на холме к югу от Хайнерсдорфа. Наши снаряды внезапно обрушились на вражеские пушки, самоходные орудия, грузовики и телеги, скопившиеся в долине. Через несколько минут над разбитыми машинами заплясало пламя. С каждым выстрелом замешательство и хаос внизу лишь усиливались. Прибыл посыльный из нашей 3-й роты, машины которой стояли у дороги на Хайнерсдорф метрах в трехстах к северу от нас, и попросил срочно помочь отбуксировать подбитый «тигр», чтобы не пришлось его взрывать.

Одновременно мы получили по радио сообщение от командира, после которого о помощи не могло быть и речи. Всем танкам было приказано немедленно вернуться на позиции южнее Хазенфельде. Уже на подъезде к городку второе сообщение направило нас в Аренсдорф. До заката оставалось не более часа. Тяжелые танки на полной скорости неслись к ближайшей железнодорожной станции, двигаясь по следам впереди идущих танков. На участке, с которого мы отходили, образовалась дыра, но, даже оставаясь там, мы едва ли смогли бы предотвратить катастрофу. Переходя с одного участка на другой, мы израсходовали почти все топливо. Дело в том, что поредевшим порядкам наших измотанных пехотинцев поддержка требовалась на всех участках. Мы видели лишь лишенные эмоций лица; в глазах солдат не было ни проблеска надежды — ничего, кроме отчаяния. Времени для вопросов больше не было. Оставалось только сражаться.

Мы нагнали роту еще до въезда в город.

Пехотинцы боевой группы СС обороняли Аренсдорф от численно превосходящего противника. У них не оставалось уже ничего, кроме упорства, отваги и опыта. В деревне и за ее пределами стоял непрерывный гул рвущегося металла и грохот взрывов русских снарядов. Полковой адъютант ввел нас в курс дела, и заряжающие отправили в стволы противотанковые снаряды. Мы с шумом прошли через Аренсдорф мимо штаба полка. Поступили донесения о том, что русские танки уже вышли к окраине, поэтому мы закрылись в башне и боевом отделении. Наши танки двигались под дождем из деревянных балок, брусчатки и кусков бетона. Повернув налево, мы всем взводом (Оберхубер шел слева, а Хельвиг — справа) вломились в сады на северо-западной окраине деревни. Гусеницы наших танков размалывали в щепки деревья, стены и балки. Ной занял участок у дороги на Фалькенхаген в восточной части деревни. Нас обдала волна горячего воздуха. Артиллерия, минометы, танки — все адские машины буйствовали вокруг нас. Огненный вал надвигался на немецких солдат, скорчившихся в окопах, словно неподвижные и усохшие мумии. Он прокатился по немецким позициям, словно полчище демонов. Лязг гусениц, металлический гул русских танков постепенно приближался к деревне, и мы еще энергичнее стали пробивать тяжелыми танками стены и заборы, чтобы выйти на огневые позиции и отправить первые снаряды в черные туши вражеских танков. Вспышки мощных взрывов при свете уходящего дня казались нестерпимо яркими. Наши позиции окатывал настоящий душ из дизельного топлива; от взрывов в воздух взлетали целые башни; гусеницы с треском разматывались среди бушующего пламени. Мы уже давно перестали считать победы.

Захваченные врасплох, вражеские танки и самоходки начали отступать. Они отчаянно огрызались из-под толстых бронированных шкур, пока не гибли от прямого попадания.

Но и на нашей позиции на окраине деревни разверзся ад. Русские противотанковые пушки, танки и артиллерия обнаружили противника, и мы испытали новый, ни с чем не сравнимый ужас. Все вокруг замерло. Мы затаили дыхание.

Русские начали поспешно посылать снаряд за снарядом через пылающее поле в руины домов и стоящие рядом с ними немецкие танки. Но к встрече с этими танками, отважившимися остановить наступление Сталина так близко от цели и поджечь так много боевых машин, русские не были готовы!

Мы без остановки вколачивали один снаряд за другим в позиции противника. Один раз мы получили мощный удар в толстую лобовую броню. Внутреннее пространство боевой машины осветила слабая вспышка; нас немного помотало по боевому отделению. Сверху на башню с грохотом посыпались обломки стены. Мы вели безжалостное танковое сражение, которое требовало от нас всех знаний и инстинктов.

На расстоянии 800 метров один из наших снарядов поразил черный корпус вражеского танка, и через несколько секунд тот был охвачен пламенем. Мы насчитали одиннадцать пылающих факелов вражеских машин.

Когда на равнину опустилась ночь, наши топливные баки почти опустели, и это сильно нас беспокоило. Мы удержали оборону, но надолго ли? Мы потеряли, наверное, половину боевой группы. Среди развалин города еще пылали танки.

Из полуразрушенных траншей в деревню потянулась группа окровавленных людей. Машина Оберхубера прикрывала участок справа от нас. На несколько минут в нашем секторе обороны наступила тишина — заметное затишье перед бурей, которую стоило ожидать с минуты на минуту. Над русскими позициями, охватывавшими нас кольцом, повсюду взвивались в небо сигнальные ракеты. Эти звезды, ярко вспыхивавшие в небе, были для нас знаком возобновления наступления на отчаянно оборонявшийся Аренсдорф.

Новые и новые залпы с ревом проносились в воздухе, и среди руин, на улицах и в окопах гремели мощные взрывы снарядов. Бесконечный вихрь стали и железа терзал твердую землю. Перед натиском этой невидимой силы хотелось закричать. Каждый из нас внутренне содрогался, и дело было не в том, что дрожала земля. Нет, это сама смерть держала нас за глотку, тряся нас изо всех сил. Мы хотели выбраться из этого ада! Никто больше не проронил ни слова — мы слушали, что происходит снаружи, сквозь закрытые люки. Наша антенна, поврежденная осколком, склонилась к земле. Взрывы крупнокалиберных снарядов прогоняли через боевое отделение волны горячего воздуха.

Если бы нам пришлось уходить, перспективы были далеко не радужные — на остатках топлива мы могли пройти не больше километра. Нужно было добыть топливо, иначе все пропало. Только после нескольких настойчивых попыток удалось восстановить радиосвязь с машиной командира. Мы сообщили о своем положении и попросили немедленно доставить топливо. Мы приказали всем танкам открыть огонь из пушек и пулеметов по местности перед нашими позициями, где русские уже подошли слишком близко. Трассирующие очереди жемчужными нитями полосовали предполье, перехлестываясь с пулеметными очередями других танков. Фугасные снаряды вырывались из ствола, оставляя за собой длинный огненный хвост, и уносились в темноту. Вражеские снаряды проносились прямо над нашими головами. Немецкие позиции на окраине деревни безмолвствовали. Из окопов никто не стрелял. Неужели они все погибли или погребены заживо?

Под непрекращающимся градом снарядов экипажи стали нервничать. Они все чаще стали выходить на связь по радио. Кроме того, нас продолжало беспокоить отсутствие топлива. Хельвиг доложил о повреждении орудия и самостоятельно вернулся к КП полка. Экипаж Кулемана и вовсе перестал выходить на связь. Что же случилось там, на правом фланге?

Со страшным ревом снаряды проносились над нашими головами. Сорок орудий, сосредоточенных на востоке, били по деревне крупнокалиберными снарядами, оставлявшими за собой след, подобный хвосту кометы.

Рядом с нашей машиной пехотинец полз в деревню через воронки и развалины обратно. Высунувшись из башни, мы крикнули ему: «Кто остался на передовой? Почему вы больше не стреляете?» Наши вопросы сыпались один за другим. Он на мгновение остановился, перевел дух и, морщась от боли, крикнул в ответ: «Траншеи разрушены! Кроме убитых и раненых, там никого не осталось!» Он пополз дальше через сад. Итак, мы остались одни. Страдания тех, кто был впереди нас, уже закончились. Срочно доложив обстановку в штаб полка, я запросил пехотное прикрытие. Танкистам было не под силу разглядеть в темноте вражескую пехоту, поэтому мы приказали остальным боевым машинам открыть огонь из всех стволов. Потом мы получили попадание, которое вывело из строя наш башенный пулемет. Красные трассеры неслись над открытым полем. Огонь артиллерии по деревне полностью прекратился.

На левом фланге обороны деревни рвались ручные гранаты, шел ближний бой. В каких-то 100 метрах от нас русские пулеметы вели методичный огонь по нашим траншеям; в ночном воздухе жужжали рикошетящие пули. По-

11* 323 том раздался животный рев приближающейся волны: «Ура! Ура!» Они уже близко! Мы приготовили ручные гранаты и автоматы. Шум пехотного боя в деревне становился все громче. Мы передали по радио, что вот-вот следует ожидать, что русские атакуют наши танки. Кулеман сообщил, что его машина тяжело повреждена огнем противотанковой артиллерии. Его радист, рослый блондин родом из Мем- мингена, был убит, остальные — ранены. Экипаж покинул танк и вернулся на КП полка. Танк попал в руки наступавших русских. Мы открыли люки и приготовили автоматы, осветительные ракеты и ручные гранаты, разложив их на крыше башни и приготовившись к любому развитию событий. Сдвинув наушники, мы вслушивались в звуки, доносившиеся из гнетущей темноты. Оберхубер доложил, что первые русские ворвались в деревню среди развалин домов. Самое время было отойти к центру деревни, пока танк не взорвали. Мы тут же связались по радио с машиной командира и запросили немедленных указаний. Оберхубер получил приказ отойти за противотанковое заграждение.

Наш радист бил в темноту короткими пулеметными очередями. Слева и справа мы заметили движущиеся фигуры, скрывшиеся в темноте после короткой автоматной очереди. Русские обошли наш танк, ничего не предпринимая. Их крики постепенно затихали в деревне позади нас. Далеко высовываясь из башни, мы с недоверием вслушивались в затихающие крики. Неужели они о нас забыли? В темноте мы были беспомощны.

Наконец, после долгих минут томительного ожидания, мы получили приказ: «Отойти и вместе с остальными танками прибыть к КП полка!»

Значит, постепенный отход. Проходя по улицам деревни, мы передали приказ остальным, но получение подтвердили лишь Оберхубер и Мюнстер.

«Заводи мотор! Задний ход!» Механик-водитель нажал на кнопку зажигания. Дико ревя двигателем, танк выкатился из сада. Вдруг мотор заглох. Еще несколько оборотов, но двигатель не завелся.

Сомнений не оставалось — топливные баки совсем опустели в миг величайшего напряжения, когда решался вопрос жизни и смерти! Пока наводчик отправился на полковой

КП, чтобы раздобыть несколько литров бензина, мы отправили сигнал бедствия по радио, прося кого-нибудь помочь нам. Оберхубер доложил, что уже находится у заграждения. Мы легли на корме танка, держа пистолеты в правой руке, и отвинтили крышку топливного бака, готовясь принять горючее. Время тянулось мучительно медленно. Он успеет добраться или уже слишком поздно? Это означало бы страшный конец для нас всех.

Шатаясь под тяжестью груза, из темноты появился наш заряжающий. Он забросил на корму танка две двадцатилитровых канистры. Бензин с журчанием потек в пустые баки. Тем временем заряжающий громко доложил, что русские уже пробились в северную часть деревни и практически отрезали путь к отступлению. Всем рассеянным подразделениям полка и раненым было приказано двигаться к КП полка к востоку от станции. Топливо нам досталось от Родингера, уехавшего на своем «Фольксвагене» всего за полчаса до этого. Других запасов горючего не было. Но теперь наш двигатель вновь затянул свою песню. Двигаясь задним ходом по улице, шедшей параллельно главной, мы вышли к центру деревни и пробрались через воронки и развалины к КП.

«Немедленно собраться у развилки перед командным пунктом! Внимание! Деревня занята русскими!» Наш радист вызвал все экипажи. Большой фермерский дом у развилки, в котором располагался наш КП, был тускло освещен пламенем бушевавших вокруг пожаров. Возле стен и в канавах лежали последние раненые пехотинцы, сумевшие живьем выбраться из ада. Во дворе рядом с танком командира в ожидании отступления стояли десятка два «Фольксвагенов» и амфибий. Оберхубера все еще не было. Остальные танки занимали позиции вдоль главной улицы деревни. Наш командир вышел из танка и отправился с докладом к командиру полка на КП, располагавшийся в погребе. Вокруг командира полка стояли офицеры, судя по всему, ожидавшие доклада. Пока снаружи догорали последние схватки, командиры рот и офицеры нервно курили.

Каждые несколько секунд по погребу разносилось эхо мощных взрывов. Этот звук задавал ритм всей нашей дальнейшей жизни.

На вопрос, что будет дальше, командир лишь пожал плечами. Если не раздобыть еще несколько канистр бензина, танк придется взорвать метров через пятьсот. По приказу командира адъютант Вилли Винкельман вышел вместе с нами во двор и приказал всем водителям немедленно передать нам все канистры с бензином.

Потом мы с Родингером, волоча канистры за собой, ползком двинулись через простреливаемый участок дороги к нашему танку. Хотя мы и были уверены, что приказ не будет выполнен, Оберхубер получил указание вернуться на старую позицию и любым способом уничтожить машину Кулемана. Но для этого было уже слишком поздно.

Нам было совершенно ясно, что придется идти на прорыв на своем танке, даже если ради этого и нужно будет взять всю ответственность на себя.

Перевалило за полночь. На востоке и севере красными огнями догорали последние костры домов и немецких танков. На фоне пожаров длинными колоннами нестройно маршировали русские пехотинцы и снова исчезали в темноте. Нас заботило только одно — как выбраться из окружения. Оберхубер вернулся, потому что улица, на которой стояла машина Кулемана, уже кишела русскими. Со стороны Фалькенхагена доносился рев и лязг русских танков, двигавшихся в нашем направлении. Ночной ветер доносил

шум с такой силой, будто они были всего в 100 метрах. Вдруг в северной части деревни снова залаял русский пулемет. Вдоль дорожки засвистели светящиеся красным пули, рикошетом отскакивая от стен и камней. С хриплыми криками русские двинулись через дома. Мы ничего не могли поделать — нужно было беречь боеприпасы. Мы уже расстреляли весь боекомплект к пулеметам, а фугасные снаряды мы были готовы расходовать только по явным целям. По другую сторону от развалин, где вечером шел бой, в небо снова взмыли огненные кометы русских реактивных снарядов. Мы тут же бросились к стене и вжались в землю, царапая ее ногтями и стараясь не сбить дыхание, а вокруг нас повсюду начали вырастать грибы дыма и грязи. Вокруг нас содрогнулся весь мир; в нависшей вдруг тишине на твердую землю посыпались камни и комья земли. Русские установили это мерзкое оружие на танки и теперь под покровом темноты подтащили его к окраине деревни.

Наконец офицеры вышли из освещенного КП во двор. Нужно было выступать. Боевая группа, во главе которой двигался наш «тигр», должна была пройти вдоль насыпи слева от железной дороги в сторону Вильмерсдорфа. Открывать огонь нам было разрешено лишь в крайнем случае. Раненые и отставшие от своих частей солдаты вышли во двор и залезли на танки. Это были остатки немецких войск, оборонявшихся на передовой.

Мы заняли позицию во главе клина, которому предстояло этой ночью идти на прорыв. За нами двигались три разведывательные бронемашины и длинная колонна амфибий. Остальные наши «тигры» снова заняли место в хвосте колонны. Наш путь пролегал через поваленные деревья, разрушенные стены (пришлось проехаться даже по сараю) и дальше по открытой местности восточнее железной дороги.

Потом наша колонна укрылась в лесу. После нечеловеческого напряжения и концентрации расслабляющее чувство вновь обретенной свободы и безопасности привело к внезапному упадку сил. Мы готовы были уснуть хоть стоя. Во время длительного привала на окраине Вильмерсдорфа Родингер раздал экипажам суточный паек. Он состоял из печенья, шоколада, холодной еды и шнапса. Когда колонна остановилась на главной улице деревни, было 3 часа утра 23 апреля. Всех цехотинцев, приехавших с нами, собрали и поставили на вновь построенные и укрепленные позиции. Бедолаги!

После последнего большого совещания о положении на фронтах в берлинской Ставке фюрера с участием государственных, партийных и военных руководителей Гитлер впервые признал поражение. Русские снаряды уже рвались на улицах Берлина, а в это время генерал-фельдмаршал Кессельринг был назначен Верховным главнокомандующим и ответственным за государственные дела в южной части рейха. Гросс-адмирал Дёниц получил такие же полномочия в отношении северной части Германии. Гитлер пожелал остаться в Берлине. Лишь немногие знали, в каком положении была наша страна в тот момент.

Сообщения о быстром ухудшении нашего положения распространились по лесам и отступающим колоннам, словно лесной пожар.

Наша 9-я армия под командованием генерала Буссе снова срочно запросила по радио разрешение Ставки фюрера отступить на северо-запад, к Берлину. Армия уже несколько дней была окружена русскими и лишилась снабжения. Она подвергалась ожесточенным ударам с тыла и находилась под угрозой полного уничтожения.

Однако Гитлер вторично отклонил просьбу командующего армией. Боевой дух упал до нуля. Повсюду наблюдались одни и те же картины. Многие пожилые бойцы фольксштурма, плохо вооруженные, необученные и плохо экипированные, убежденные в бессмысленности дальнейшей борьбы, покидали позиции, не дожидаясь даже слабых атак противника, и возвращались в погреба своих домов, к женам и детям. В то же время молодежь из гитлерюгенда, ребята четырнадцати, пятнадцати, шестнадцати лет, сражались повсюду с тем же безрассудством, что и лучшие из немецких солдат в самых дерзких сражениях этой войны. Мобильные группы истребителей танков вместе с отважными солдатами добились огромных успехов, выследив и уничтожив немало прорвавшихся русских танков. Многие из этих смелых ребят в боях за родину проявили настоящий героизм. Регулярные войска, хоть их и осталось совсем немного, тоже продолжали храбро сражаться, но страдали от недостатка оружия и боеприпасов. Но хуже всего была нехватка боеспособных солдат на оборонительных позициях, становившаяся с каждым часом все более ощутимой. Абсурдные и противоречивые приказы вносили сумятицу в действия отдельных частей вплоть до уровня роты. Лишь немногим из нас удалось в эту ночь отдохнуть. Сигналы тревоги постоянно сдергивали солдат, находившихся в лесу, с места.

Рано утром 24 или 25 апреля — мы и сами точно не знали, поскольку понятие календарного дня, да и само понятие времени, утратило для нас всякое значение — мы лишь слышали вдалеке гул фронта. В этот день лавина русских продолжала движение к сердцу Германии.

Давно потерявшая связь с соседними корпусами, наша армия оказалась глубоко в тылу русских и подвергалась атакам со всех сторон. Оборонительные бои шли с все большим ожесточением. Командир сформировал из всех оставшихся боеспособных танков отдельную боевую группу под командованием Клуста и приказал двигаться на север от Прироса для усиления обороны на этом участке. Пять машин немедленно выступили по дороге на Шторков, шедшей через Прирос. Потом мы свернули налево, в редкий сосновый бор, и устроили замаскированные огневые позиции на краю болота. Из донесений, полученных по радио, следовало, что русские танки, атакуя с севера, ворвались в Вольциг и угрожали с тыла нашим танкам на позициях у Шторкова. По данным разведки и наших солдат, противник располагал мощными танковыми силами, штурмовыми орудиями и противотанковой артиллерией. Кроме того, для нас положение усугублялось сильно пересеченной местностью, постепенно поднимавшейся к городу, занятому противником.

Наши танки немедленно были переброшены на другую сторону моста у Прироса. Утром саперы подготовили мост к взрыву, чтобы уничтожить его при появлении русских танков. Наша пехота сообщила, что русские ганки приближаются с севера, со стороны Вольцига, вдоль реки Даме.

По дороге на запад двигались наши немногочисленные солдаты. В ожидании противника мы заняли позиции на восточном берегу, на краю деревни.

В прихожих и погребах домов было множество отчаявшихся женщин, невинных детей, стариков и угрюмых солдат, ожидавших неминуемого прихода русской пехоты. Ужасный бесконечный поток беженцев с востока уже пронесся через деревню, передавая рассказы о бесчинствах против беззащитных немецких женщин, об убийствах, грабежах, мародерстве и насилии. По мере отступления немецких войск города переполнялись страданиями и страшными лишениями. Люди не просили нас держать оборону. Поражение и развал немецкой армии стали неизбежными и очевидными. Но в их унылом взгляде читался лишь один вопрос: какие еще ужасы принесут ближайшие часы?

Потом наши солдаты сообщили, что русские переправляются через северный рукав реки на западный берег на обнаруженных ими лодках. Мы выехали на середину моста и стали ворочать башней над его перилами, посылая фугас — ные снаряды один за другим в гущу лодок. Взрывы взметали высоко в воздух столбы воды. Наш мост сотрясался при каждом выстреле. Две лодки утонули, остальные укрылись в ветвях ив, росших вдоль берега.

Нужно было возвращаться. В любой момент русские танки могли выскочить из леса на открытое пространство и открыть огонь по нашему «тигру», стоявшему на высоком деревянном мосту.

Съезжая с моста, мы получили по радио приказ отойти с восточного берега. Все танки необходимо было немедленно переправить на другой берег и сосредоточить чуть южнее, в лесу. Согласно приказу по армии, отданному накануне, всем частям предписывалось уничтожить все транспортные средства независимо от их груза или назначения, кроме боевых машин. Причиной для такого приказа было отсутствие запасов топлива. Единственными исключениями из этого перечня были полевые кухни и санитарные машины — они были незаменимы. Было приказано перед уничтожением сливать из баков машин все топливо для передачи танкистам.

Дорога выглядела заброшенной и пустынной. Массы войск, прошедшие вдоль дороги на запад, уже укрылись в лесах под Цоссеном и Кёнигсвустерхаузеном. Дорога сама стала полем боя.

Непрерывные атаки русской пехоты и танков все туже стягивали кольцо окружения. На востоке, западе и юге наши солдаты поспешно отступали на предполагаемые но- ^ вые рубежи обороны. Полное уничтожение нашей дивизии было вопросом нескольких дней. Конец был неизбежен, как наступление ночи после дня.

Хотя основные силы нашей 9-й армии удерживали рубеж обороны по Одеру в районе Франкфурта, несмотря на то что русские продвинулись больше чем на сто километров в наш тыл, Гитлер отказался от мысли отвести армию в Берлин для защиты столицы рейха. А потом наступил дефицит топлива и практически всего, в чем мы нуждались.

Наконец Клуст приказал по радио немедленно перебросить наши танки в леса, лежавшие между Приросом и Меркиш-Буххольцем. Когда взревели двигатели и колонна танков двинулась от дороги к центру леса, раздался всеобщий вздох облегчения.

Наш механик-водитель как обычно переключал передачи, чтобы нагнать идущий впереди танк. Вдруг в коробке передач что-то стукнуло, и мы остановились. Повреждение трансмиссии! Мы смогли продолжить движение в аварийном режиме — на передачах с первой по четвертую — со скоростью пешехода, но мы хотя бы сохранили подвижность.

Возле каменного моста через реку Зеенге, почти полностью разрушенного ударами с воздуха, мы выехали на асфальтированную дорогу на Меркиш-Буххольц, но через два километра снова покинули ее, свернув на лесную просеку.

Проезжая лесок за леском, мы выспрашивали дорогу к расположению нашего батальона. Как только мы его нашли, ремонтная бригада нашей роты занялась поврежденной трансмиссией. Мы ужасно устали, но не могли сомкнуть глаз. Дело было не только в стуке молотков в передней части корпуса между местами механика-водителя и радиста. Нас терзало горе от осознания всего происходившего вокруг. К счастью, нас связывали неразрывные узы товарищества, закаленные боями и нуждой, узы душевной гармонии.

Гитлер назначил на 25 апреля атаку армии Венка, которая должна была, сосредоточившись на восточном берегу Эльбы южнее Магдебурга, нанести удар на Потсдам и прорвать окружение Берлина. 27 апреля немецкие войска снова прорвались через кольцо русских войск, наступавших с юга на район западнее Берлина.

Но эта атака немцев захлебнулась после соединения с корпусом Реймана. Из девяти дивизий 12-й армии шесть существовали только на бумаге. Было развернуто всего три дивизии (один корпус), да и те были плохо оснащены и вооружены. По радиосообщению, полученному 25 апреля, фронт севернее Берлина и южнее Штеттина, на участке 3-й армии, фактически рухнул. Попытка деблокирующего удара силами армии генерала фон Мантейфеля из района Ораниенбурга также провалилась после первоначального успеха, когда войска под командованием генерала СС Штайнера вклинились на два километра.

Тем временем Мюнстер, Хельвиг и Малер, машины которых пришли вместе с нами, заправили танки и приготовились к бою. Запасов топлива, привезенного в бочках, не хватало даже на заправку одной машины, и пополнения их ожидать не приходилось. Что будет дальше? Ночью наши эвакуационные группы оттащили в тыл поврежденные машины. Те из них, которые невозможно было исправить, были взорваны. Командирская машина Шмидта уже была взорвана накануне вечером при отступлении из Шторкова. Мы больше не могли скрывать нервного напряжения перед лицом неопределенности, угрожавшей гибелью.

Тем временем остатки роты собрались на просеке. Товарищи, объединенные общим отчаянием и опытом совместных боев, залезли на небольшой тягач и полевую кухню. Для многих из нас это прощание стало прощанием навсегда. Мы могли лишь с печалью и беспокойством ожидать завершения авантюры, в ходе которой мы должны были преодолеть 100 километров по тылам русской армии. Первым пришел рядовой из танковой дивизии. За ним — Кулеман. Они хотели ехать вместе с нами в боевом отделении. Поэтому они забрались под орудие. Затем разверзся ад. На сосредоточившиеся в лесу машины и солдат обрушился беспокоящий огонь русских минометов. Мы переключили радиостанцию на прием. Наверное, где-то около 7 часов утра посыльный вызвал командиров танков к машине командира. Переждав несколько взрывов, мы бегом бросились к танку Ноя. Пришлось подождать Кунке, который выскочил из люка заряжающего на несколько минут позже. Потом мы собрались вокруг затвора орудия, изучая расстеленную карту, освещенную лампой в потолке башни.

После отданного 27 апреля запоздалого приказа нашей армии прорываться к армии Венка все окруженные получили указание в ту же ночь, обходя Берлин с юга, прорываться в Бранденбург.

Группа, во главе которой двигались наши танки, должна была пройти правее Меркиш-Буххольца напрямик через леса в сторону Хальбе. Дойдя до Хальбе, мы должны были двинуться вдоль шоссе Берлин — Котбус и прорываться в направлении между Барутом и Цоссеном, укрываясь в обширных лесах, пока не соединимся с армией Венка, растянувшейся от Потсдама до Магдебурга. На исходные позиции надлежало выйти не позднее чем через пятнадцать минут. На часах было 6.50 утра.

Поддержку роте должны были оказывать пехотинцы курсантского полка дивизии «Курмарк», посаженные на броню. Атакующей колонне не разрешалось останавливаться ни в коем случае. Любое сопротивление необходимо было сломить всеми доступными средствами. Нужно было обеспечить непрерывность наступления. Наш взвод шел головным. Мы все прекрасно понимали сложность поставленной задачи: головному взводу предстояло прорвать позиции русских, столкнувшись с численно превосходящим, подготовленным и сосредоточенным противником, стоящим в обороне. Никогда раньше на долю танкистов не выпадало подобных заданий. Никогда еще за прошедшие годы войны жизни тысяч солдат и мирных жителей не зависели от такой маленькой горстки танков!

Едва мы спрыгнули с танка Ноя, как среди головных танков разорвалось несколько снарядов. Мы в нескольких словах описали остальным командирам сложившуюся ситуацию, потребовав от них максимальной бдительности и умения во что бы то ни стало удержаться за танком, идущим впереди. Прочие указания должны были передаваться по радио.

Мы услышали топот тысяч сапог за спиной. Солдаты двигались через лес на исходные позиции. Мы быстро надели наушники и микрофоны. Механик-водитель запустил двигатель. Плавно раскачиваясь, танк двинулся вперед. По лесу эхом разносился шум танковых двигателей. Новые тысячи солдат постепенно вытекали потоком из леса, окружая наши машины. Были отданы последние приказы. Генералы и полковники пытались привести в порядок построенные в колонны дивизии. Молодые унтер-офицеры дивизии «Курмарк», вместе с которыми мы вели бои на Одере 16 апреля, группами забирались на наши танки. Все разговоры крутились вокруг предстоящего прорыва. Сумеем ли мы прорваться и каким образом?

Незадолго до 11 утра 27 апреля мы получили приказ явиться к командиру, который рассказал нам об участке фронта вдоль дороги. Исключительно важно было удержать до вечера опушку леса (в основном силами пехоты). Ожидалось, что противник может бросить в бой танки. Мы договорились об используемых радиочастотах. Мы должны были остаться со 2-м взводом в качестве резерва. Шедшим впереди 1-м взводом командовал Кунке. Мы вернулись к танкам и отвели их с дороги в лес. Метрах в ста дальше в глубь букового леса в окопах за дорогой, асфальтовое покрытие которой виднелось за прогалинами и кустами, нас ждали русские. Прошло, наверное, минут десять, и наш танк получил сильный удар. Я спрятался в командирской башенке. В следующие несколько минут, сотрясая нашу машину, на землю один за другим обрушились несколько залпов.

Мы захлопнули крышки люков. Вокруг все грохотало и гремело. Несколько минут земля на просеке буквально кипела и сотрясалась. В небо взлетали черные столбы грязи и дыма. Мы прижимались к смотровым щелям, ведя наблюдение со всех сторон. Земля под нами дрожала, и танк — вместе с ней. Снаружи в танк проникал едкий запах серы.

Кажется, это было 28 апреля. Вскоре после 3 часов ночи бойцы роты СС сосредоточились за боевыми машинами для контратаки. С криками «ура» они бросились в лес, увлекая за собой отставших и усомнившихся в собственной храбрости.

Перед атакующими плясали голубоватые облачка дыма от ручных гранат. Затем крики наступающих утонули в стаккато пулеметных очередей. Вскоре многие, пошатываясь или ползком, вернулись обратно. Большинство из них были ранены, и их поддерживала лишь надежда на чью-нибудь помощь. Врачи и санитары работали без передышки, собирая расколотые кости, накладывая повязки, оперируя и успокаивая раненых. Но что будет с теми тяжелоранеными, которые остались там, впереди? Сама мысль об этом была невыносимой.

В 6 вечера Родингер принес горячую пищу и сказал, что ночью мы выступаем. Мы снова утолили голод сладким рисовым пудингом. Несколько торопливых затяжек сигаретой. Двигатели гудели на холостом ходу, полные силы. До начала атаки оставалось всего несколько секунд.

Командир приказал построиться. Настало время атаки, которая должна была решить судьбу тысяч немцев.

Мы двинулись вперед. Наш медлительный гигант с ревом выбрался на дорогу, на мгновение замер, а потом, ведя огонь из пулеметов, устремился в лес на другой стороне. Глубокое отчаяние перед лицом неминуемой гибели сменилось ревом облегчения, вырвавшимся из тысяч глоток. Солдаты бросились вперед, плечом к плечу, шеренга за шеренгой, в сторону русских позиций. Все, что оказывало сопротивление, безжалостно уничтожалось, втаптывалось в грязь и сметалось с дороги.

Снова смертельно раненные солдаты поднимали головы с пропитанной кровью земли, смотрели на нас тускнеющим взглядом и поворачивались лицом к небу, наполнявшемуся дымом и пылью, летевшей из-под наших гусениц. Мы были полны решимости прорваться, и оборона русских развалилась.

Словно поток из пробитой плотины, десятки тысяч человек рвались вперед следом за всесокрушающей силой наших танков, обгоняя нас и расширяя фронт до нескольких сотен метров. Бесконечный поток устремился к Хальбе.

9-я армия в окружении под Хальбе

Обороняющийся противник всегда сосредотачивал огонь на танках. Машины, на которых везли раненых, должны были следовать в колонне. Рядом с нами, среди обломков сгоревших грузовиков и тягачей, двигались вперед, толкая друг друга, массы солдат. Все столпились на такой маленькой площади — это безумие! Они все хотели идти следом за танками, словно стальные громады могли обеспечить им безопасность и укрытие. У самого железнодорожного переезда, чуть справа, была лесопилка, где дивизии смогли сосредоточиться за время долгого привала. В маленьком городке стояла пугающая тишина. У нас практически не было времени осмотреть его — так много нужно было уточнить, обсудить и подготовить. Наступила ночь, и в темноте ярче засверкали огни. Не последовало ни единого выстрела.

Высланные вперед разведчики сообщили, что в 300 метрах, между домами у выезда с шоссе на запад, противник установил заграждение и рубеж противотанковой обороны. Генерал приказал немедленно атаковать город. Наш танк двинулся вперед. Танк командира шел за нами на некотором расстоянии, за ним приближались остальные машины.

Мы остановились метрах в тридцати от баррикады и запросили поддержку пехоты — на узкой, обсаженной деревьями дороге мы не могли объехать или обстрелять препятствие. Вести огонь мог только головной танк. На узком участке началась отчаянная схватка за каждый дом, за каждый двор, за каждую канаву! Дорога была усыпана убитыми и ранеными солдатами. Между танками сновали грузовики и тягачи, груженные ранеными. Дома запылали. Алые языки пламени мелькали над крышами, в окнах. В темноте эхом разносился громкий грохот взрывов. Огонь русских с каждой минутой усиливался. Особенно страшны были минометы. Из перемолотых груд раненых, покрывавших проезжую часть и тротуары, доносились громкие просьбы о помощи.

Фосфорные снаряды рвались, разбрасывая белые искры; по нам открыли огонь вражеские танки. Положение становилось угрожающим! Различить вспышки выстрелов вражеских орудий было очень трудно, а темные силуэты наших танков были прекрасно видны на фоне горящих домов. Уйти назад или вправо мы не могли. Генеральский «кю- бельваген», стоявший рядом с нами, уехал. Танки стояли колонной друг за другом. И тут мы получили прямое попадание. Ослепительная белая вспышка — и через несколько секунд машина была охвачена ярким пламенем. Услышав крик Отта в переговорное устройство «Машина горит!», мы поспешили распахнуть люки, вывалились из люков и грохнулись на твердое дорожное покрытие. Отт выпал на металлическое крыло, защищавшее гусеницы, и ушиб ребра. Мы отскочили от танка, бросились бежать по улице и снова обернулись. И тут мы поняли, что произошло. Посреди кучи поваленных телеграфных столбов, сорванных вывесок и обломанных ветвей стояла темная махина нашего танка, освещенная пламенем. Тогда мы поняли, что, наверное, в нас попал зажигательный снаряд. Мы снова друг за другом забрались в танк и заняли места в боевом отделении. Посреди окружавшей нас неразберихи механик-водитель со стоном возился с рулевым управлением, опасаясь, что не сможет снова управлять машиной. Но он должен был справиться — просто обязан! Мы умоляли его, мы требовали от него не прекращать усилий. Только от него зависела судьба машины и экипажа. Наши спешно передаваемые доклады перебило другое сообщение.

Кунке перестал отвечать. Что случилось? Командир в последний момент приказал немедленно отвести машины к перекрестку. Прорваться здесь оказалось невозможно, и оставалось только попытаться выбраться из ловушки с наименьшими потерями.

Разворачиваясь, мы увидели танк Кунке, подожженный противотанковым снарядом. «Тигр», подтянувшийся к нашей позиции (из-за темноты мы не могли разглядеть, была ли это машина из нашего взвода), собрался было отойти задним ходом по тротуару, но зацепился гусеницами за тяжелый грузовик. Капот машины быстро оказался под кормой танка. Раскаленные газы из выхлопных труб танка подожгли топливные баки грузовика. Грузовик и танк были мгновенно охвачены морем огня. Тяжелораненые, ехавшие на корме танка, и экипаж машины живыми факелами рассыпались по улице, громко крича от боли. Кто позаботится о них? Нам всем нужно было заботиться о себе самим. Мы немедленно пустились в путь — пламя с горящего танка грозило перекинуться на нашу машину. Танк Кунке взорвался с яркой вспышкой. Череда внутренних взрывов разметала по улице боеприпасы, сложенные в танке. Улица позади нас была уже очищена. Ослепленные яркими огнями, мы медленно повели танк в спасительное укрытие в тени деревьев. Гусеницы танка, наверное, уже в десятый раз перемалывали тела убитых, лежавшие на улице. На несколько минут на середину улицы обрушился огонь противотанковых орудий с баррикады.

Мы развернули танк на месте на 180 градусов и двинулись по улице. В эти тревожные секунды экипаж охватило чувство страха, от которого мурашки побежали по коже. В любой момент противотанковый снаряд мог угодить в корму машины, и мы прекрасно понимали, что он легко пробьет относительно тонкую броню. Наконец, мы свернули на боковую улицу и возблагодарили судьбу, позволившую нам пережить тяжелый бой.

Наш маршрут проходил как раз через центральную улицу, где нас ждал Кунке. Он торопливо доложил о потере танка. Мы двинулись дальше из города в Леса, куда до нас ушли танки и тысячи немецких солдат. Сначала мы были головными. Теперь мы покидали улицу одними из последних.

Мы изо всех сил старались не потерять из вида колонну, которая повернула на юг, а затем под прикрытием леса — на запад. На пути из города мы видели лишь несколько домов. Улицы городка стали настоящими дорогами смерти, где полегло, как было позднее подсчитано, четыре или пять тысяч солдат.

Сотни солдат шагали по одному и группами вдоль дороги, показывая путь к оврагу на краю леса, который подвергался мощному обстрелу русских.

Все пытались укрыться за медленно двигавшимися боевыми машинами. Впереди, где снова во главе колонны шла 1-я рота, движение застопорилось, и снова пехота понесла огромные потери от огня русских пулеметов. Нам снова приходилось бросать раненых на месте. Всех, кто еще мог передвигаться пешком или ползком, многотысячный поток всю ночь нес на руках на запад.

Этой ужасной ночи, казалось, не было конца. Танк Хар- ландера был подбит группами истребителей танков. Командир погиб, но остальному экипажу удалось покинуть машину. Лэбе забрался в наш танк, временно сменив совершенно выбившегося из сил заряжающего.

Незадолго до рассвета голова колонны, состоявшая из пяти танков, напоролась прямо на позиции русской батареи, и снаряды ее орудий, поставленных на прямую наводку, стали рваться среди деревьев и о броню танков. Во второй или третий раз раненые, ехавшие на броне танков, получили новые ранения от осыпавшего их града осколков. Поскольку каждый из командиров стремился побыстрее проехать мимо батареи, но головные машины по неизвестной причине остановились, следовавшие за ними машины снова сбились в кучу. Разглядеть отдельные орудия противника в просеке слева от дороги было почти невозможно. После каждого выстрела лишь на секунду была заметна яркая вспышка.

Но мы все быстро успокоились. Башня немедленно развернулась влево, и, пока заряжающий досылал в ствол фугасный снаряд, наводчик направил орудие на огневые позиции. Снаряды один за другим, вылетев из ствола нашего орудия, рвались на позициях противника. Вверх взмыли красные и белые ракеты, на несколько секунд ярко осветив- шиє местность. Этих секунд оказалось достаточно, чтобы некоторые экипажи разглядели противника. Пулемет радиста и спаренный пулемет обрушили очереди трассирующих пуль на врага, который через несколько минут прекратил огонь, и наша колонна двинулась дальше.

Метров через двести танки снова остановились. На этот раз из уст в уста передавалось радостное известие. Прямо перед нами было шоссе Берлин — Котбус, наша первая цель, на пути к которой пришлось принести столько жертв. На востоке медленно разгоралась заря нового дня. Чтобы найти наиболее удобные места для переправы через реку, вперед были направлены разведчики. Когда бледный утренний свет коснулся кончиков деревьев, широкие луга все еще были покрыты туманом, который мог таить множество неприятных сюрпризов. От головных дозоров поступило сообщение, что мост свободен и подготовлен к переправе. Пока ночь уступала место дню, наши танки, проехав по мосту, укрылись в лесах на другом берегу, где мы должны были ждать подхода основных сил дивизии. Вперед для охраны была выслана пехота, и танки освободили дорогу. Потом новая проблема омрачила наши души. Запасы горючего быстро подходили к концу. На пересеченной местности бензина должно было хватить не больше чем на десять километров.

Что потом? Потом для нас, да и для десятков тысяч солдат, следовавших за нами, все было бы кончено. Единственным возможным вариантом оставался плен. Мы снова обратили внимание командира на эту опасность. Дальнейший успех нашего прорыва зависел от наличия бензина. В лесу, на сырой земле рядом с танками, лежали тяжелораненые. Их товарищи вместе с санитарами делали перевязки. Кто присмотрит за теми, кого мы оставим? Наш путь отмечали тела тысяч погибших и, наверное, втрое большего числа раненых, сгинувших в лесах без медицинского ухода и помощи. Какую же жалкую картину представлял тернистый путь 9-й армии!

Успех нашего прорыва к армии Венка зависел еще и от того, сумеет ли эта армия удержать занимаемые позиции.

Командир нашего танкового батальона приказал одному танку двинуться по тропе и вступить в бой с русскими танками, блокировавшими основные силы дивизии к востоку от шоссе.

Тем временем танковая группа ждала на краю торфяника. Снова вперед были брошены пехотинцы. Они взяли в плен несколько русских. Командир приказал нам выполнить приказ, поступивший по радио. Поэтому мы немедленно сгрузили с танка тяжелораненых. Мы снова напомнили командиру о дефиците топлива, из-за которого мы не смогли бы даже перебраться на другую сторону шоссе. Разгорелся жаркий спор. Всем было ясно, что танк, отправленный на это задание, придется оставить. В первую очередь нужно было раздобыть топливо. Родингера, раненного в Хальбе, его механик-водитель Штинцель уложил позади нашего танка. Нужно было погрузить его в боевое отделение. Но куда его положить? Внутри места не было, а везти его снаружи значило обречь на неминуемую смерть. Он лежал на коричневом, пропитавшемся кровью одеяле. Его волосы были спутаны, лицо побледнело. В его спине зияла огромная дыра с черными краями. Он тихо прошептал мне на венском диалекте: «Передайте жене и сыну, что я их люблю. Я скоро умру. Только прошу вас, не бросайте меня здесь, возьмите с собой!» Мы успокоили его.

Вдруг поступил приказ продолжать марш. Танки нашей 1-й роты вышли из леса на торфяник. В промежутках между ними двигались тягачи, грузовики, легковушки, мотоциклы, передвижные радиостанции, самоходные орудия и зенитки. Пока волна боевых машин ползла через залитый солнцем торфяник, мы все еще думали, как бы нам забрать с собой Родингера. Почти в самом хвосте колонны нам удалось остановить санитарный бронетранспортер, в котором врач откликнулся на наши слезные мольбы и взял к себе Родингера, несмотря на то что машина и так была набита ранеными. Мы быстро погрузили его немощное тело на носилки, укрыли мечущегося в бреду товарища одеялами и уложили носилки сверху на тонкие стальные борта бронетранспортера, так как больше раненого просто некуда было положить.

Мы в последний раз пожали безжизненную руку Ганса. О дальнейшей его судьбе нам ничего не известно.

Наши головные части снова застряли у железнодорожной насыпи между Барутом и Цоссеном. Снайперы, укрывавшиеся в деревьях, и пулеметы противника не представляли угрозы для наших танков, но наносили все больший урон пехоте, блокировав дорогу и задержав нас на несколько часов. Поскольку горючее в нашем танке могло кончиться с минуты на минуту, мы снова связались с Ноем. Впрочем, он мог дать нам только один совет: в случае необходимости взорвать танк. Пройдя пешком вдоль остановившейся колонны, мы спросили у каждого водителя, не сможет ли он поделиться с нами несколькими литрами топлива для танка, одновременно напоминая об устном распоряжении генерала, гласившем, что все запасы топлива должны быть переданы в распоряжение танкистов. Эта просьба, от исполнения которой зависела жизнь или смерть десятков тысяч немецких солдат, нашла отклик в их сердцах, и мы сумели наскрести для своего танка 140 литров бензина.

Прорыв из окружения

Как это бывает всегда и везде, последние позиции обороняет элита. Ближе к вечеру большая часть санитарных машин вернулась после многочасовых безуспешных поисков полевых перевязочных пунктов. Тяжелораненые, которые и без того сильно страдали, по-прежнему оставались в машинах. Наверное, в тот момент не было худшей участи, чем оказаться среди раненых. При тяжелых ранениях надежды на спасение не было. С наступлением темноты мы похоронили погибших. Могилы мы сровняли с землей, лишь набросав приблизительную схему их расположения и записав имена ближайших родственников для уведомления.

Отступающие подвергались атакам штурмовиков, круживших над верхушками деревьев и вынуждавших солдат забиваться в окопы. Лес вновь наполнился звуками стрельбы. Каждый островок кустарника, каждая воронка, каждая канава мгновенно заполнялись людьми, искавшими укрытия. Непрерывно стучали авиационные пушки и пулеметы, рвались осколочные бомбы, машины проносились мимо и вспыхивали. Среди деревьев то и дело раздавались голоса, звавшие санитаров. Потом кошмар закончился — самолеты стали кружить над другой частью леса. Мы выскочили из танка и занялись нашими ребятами. В результате внезап- ного налета двое солдат погибли, еще несколько были легко ранены осколками. Мы забрали расчетные книжки и жетоны убитых и похоронили их на месте.

Приближавшиеся на большой скорости самолеты снова заставили нас нырнуть в танк. С неба посыпались листовки: «Солдаты 9-й армии, сдавайтесь и складывайте оружие! Переходите на нашу сторону! Смерть или плен!» Из стволов вылетал снаряд за снарядом. Вспышка, свист снаряда и взрыв… вспышка — взрыв… вспышка — взрыв! Без остановки. А в промежутках между взрывами — хлопки винтовок и пулеметов… Все настойчивее… Все ближе… К нам подъехал мотоциклист, весь покрытый коркой грязи и вымокший до нитки. С ним был командир «тигра», доложивший о потере машины вместе со всем экипажем в результате прямого попадания снаряда. От сосредоточенного огня артиллерии и постоянных авианалетов, отбивать которые мы были уже не в состоянии, мы несли огромные потери.

Снова удары штурмовиков, дождь, отступающая пехота. Мы сидели в «тигре» с закрытыми люками, расстелив на коленях карты, и слушали последние сводки Верховного командования вермахта, описывавшие бои в столице Рейха: тяжелые уличные бои в Кепенике, передовые танковые части русских у Александер-Плац! Советские войска наступали на Фронау через Ораниенбург. Все было кончено! Мы все это знали, но никто не проронил ни слова, потому что для нас последняя глава только начиналась, и мы решили пройти ее до конца. Пока перед нами были русские, о сдаче в плен не было и речи. Время тянулось мучительно медленно. Мы понятия не имели об общей обстановке на фронте. Русские могли появиться из-за леса в любой момент. Наконец показался мотоциклист. Проезжая мимо нас, он крикнул: «Всем приготовиться! Выступаем!» Приказ был отдан в соответствии с решением командования 9-й армии сосредоточиться для прорыва окружения. Через считаные секунды взревели первые двигатели. Из канав и окопов стали выползать черные фигуры людей, которые, спотыкаясь, быстрым шагом направились к своим машинам. Словно допотопные чудовища, наши танки ползли по широкой разъезженной лесной дороге по направлению к головной группе, которая уже приготовилась к прорыву. Под гусеницами скрипел песок. Пехотинцы гроздьями висели на стальных бортах. То тут, то там отсвет лихорадочно закуренной сигареты выхватывал из темноты их лица.

В темноте посыльные спешили к своим ротам. Пехотинцы пустились в путь. Монотонно бряцали лопатки, оружие и амуниция.

Они бесшумно шли по тропинкам друг за другом, группа за группой, полк за полком. Сотни, тысячи, новые и новые батальоны, последние полки. Между ними — конные повозки, накрытые брезентом, массы беженцев, полевые кухни и пушки, глубоко уходившие колесами в рыхлый песок. Орудия вязли в песке, и их приходилось с руганью вытаскивать на руках. Мы выступали в путь с автоматической точностью. Были слышны лишь негромкие приказы, да время от времени гул двигателей и шаги пехоты тонули в лязге танков. Ночное небо все чаще освещали ракеты, и сквозь истерзанные войной леса пробиралась тень армии, изготовившаяся к прорыву, к последней схватке.

Мы вели танк мимо густых колонн по дороге, обрамленной по обе стороны высокими елями. Ее серый асфальт вел к позициям русских. Мы заняли место среди «тигров» головной группы.

В воздух взлетели белые ракеты — сигнал к атаке. Мы инстинктивно еще раз проверили личное оружие и. форму. Приказ об атаке поступил по радио. Мы снова ворвались на позиции русских — плюющуюся огнем линию обороны. В воздухе одна за другой вспыхивали ракеты. Отрывисто лаяли танковые орудия, и мы ехали вперед, ведя огонь из всех стволов вдоль окопов и баррикад, чтобы пробить путь пехоте. Красные трассы пулеметных очередей противника чертили в небе бесчисленные строчки. Снаряды противотанковых пушек со свистом проносились перед нами, заставляя инстинктивно втягивать головы в плечи. Вдруг артиллерия замолкла, и раздались хриплые торжествующие крики — противник оставил позиции. Мы остановились, чтобы пехота могла залезть на броню, и снова двинулись в путь. «Давай, заводи мотор!» — раздался голос, и тут же из выхлопных труб танка с ревом вырвалось пламя. Заревел мощный двигатель. Гусеницы сорвали нас с места, и колонна снова пришла в движение. Вернулось прежнее возбуждение. От привычного азарта охоты кровь быстрее струилась по венам. Кто мы — охотники или добыча?

На большой скорости мы приблизились к городу, в который со всех сторон стекалась пехота. Местное население потеряло все. Кровати, мебель, сундуки, чемоданы и прочие пожитки были разбросаны по улицам, переломаны и подожжены. Горожан не было видно, и мы продолжали движение с крайней осторожностью. Вдалеке на пути нашего наступления виднелись облака кроваво-красного дыма. Мы продолжали двигаться вперед. Но надолго ли? Не неслись ли нам навстречу в ночи русские танковые части, чтобы перекрыть дорогу? Не начал ли противник сворачивать кольцо окружения, словно пустой мешок, атакуя фланги и тыл частей, следовавших за нами?

В нескольких километрах впереди пылал другой город. Мы снова наткнулись на баррикаду. Русские по другую сторону заграждения знали, что по дороге бесконечной вереницей тянутся потрепанные остатки 9-й армии, и немедленно бросили в бой штурмовики. Мы услышали их приближение и лихорадочно пытались определить, с какой стороны их ждать. Все, кто ехал в машинах, приготовились выпрыгивать и искать укрытия в кустах. Двигатели самолетов, медленно летевших над самыми верхушками деревьев в поисках цели, угрожающе гудели. Вдруг залаяла счетверенная зенитка, винтовки и пулеметы открыли стрельбу в воздух, и навстречу атакующим устремился шквал огня. В небе вспыхнули осветительные ракеты, залившие светом забитую людьми и машинами дорогу. Колонна остановилась, и самолеты сбросили бомбы.

Тут же вокруг запылали машины, раздались искаженные болью голоса, звавшие санитаров.

Наше дело казалось безнадежным. Нам, шедшим в головных танках, может, и удалось бы выбраться, но слепое стадо позади нас было обречено на уничтожение. Был только один шанс: любой ценой оставаться в голове колонны, быть там, где наш мощный танковый клин мог бы пробить брешь и вести бой. Те, кто избегал боя в голове колонны, которая встречала самое упорное сопротивление, дрогнули под массированным огнем противника. Последние солдаты, уцелевшие после обстрела из тяжелого оружия, с рассветом, шатаясь, направились к русским позициям с поднятыми руками.

Снова взревели двигатели наших танков. Стальные гусеницы продолжали нести нас вперед. Сотни наших раненых лежали среди пылающих бревен разрушенных домов и во дворах, прося воды и санитаров. Поддерживая друг друга, они с огромным трудом подбирались к самым гусеницам наших танков: «Товарищи, возьмите нас, не оставляйте здесь! Товарищи, помогите нам, помогите!» Но помочь больше не мог никто. Все машины были перегружены, и даже на самых маленьких легковушках солдаты висели, словно виноградные гроздья.

Наш «тигр» шел головным. 700-сильный двигатель нес нас мимо выгоревших машин, разорванных в клочья, сталкивая их вместе. То, что не оказывалось под гусеницами, сбрасывалось тяжелыми гусеницами в придорожные канавы.

Со стороны леса батареи реактивных минометов, наводящих ужас «сталинских оргйнов», с ревом осыпали нас снарядами, и земля вокруг содрогнулась от десятков мощных взрывов, вспышки которых раздирали темноту. Мы были словно в тумане; в головах вертелась только одна мысль: все кончено… это конец… наверное, это конец! Эта стена огня сравнивала все с землей. Чтобы представить себе это огненное торнадо, нужно его пережить.

За парализующим страхом последовали молниеносные действия закаленных в боях солдат. В конце концов, все это было привычно — дело было лишь в опыте и инстинктах.

День наступил почти незаметно. Мы медленно двигались вперед, в любой момент ожидая появления русских танков. Гул битвы постепенно стих. Тишина после огненной бури безжалостной ночи навалилась на нас, словно ночной кошмар. Повсюду мы чувствовали безмолвную угрозу. В слабом утреннем свете стал очевиден масштаб разрушений на дороге, усеянной остовами машин. Куда ни глянь, перед нами разворачивались картины, с трудом поддающиеся описанию.

По опыту предыдущей ночи мы смогли примерно определить, в каком положении мы оказались. Русские танки гнались за нами, на флангах отмечалось усиление огня противника, а стук русских автоматов иногда раздавался в угрожающей близости от нас. Особых успехов мы не добились, но зато вновь обрели смелость и уверенность в себе.

Мы все еще находились в лесистой местности к югу от Берлина, и нам стоило повернуть на запад, если мы не хотели столкнуться с русскими войсками, наступавшими на Берлин.

За предыдущую ночь мы прошли почти двадцать километров. Сколько же страданий и смерти нам довелось увидеть, сколько русских заграждений пришлось прорвать. А что еще ожидало нас впереди, на пути на запад сквозь русские войска?!

Нужно было продолжать движение, перебраться через насыпь. Едва мы тронулись в путь, как на насыпи показался русский танк, устремившийся навстречу нам, стреляя из пушки и пулеметов. Мы среагировали молниеносно. Башня танка тут же развернулась в сторону насыпи. Огонь! Сразу же раздался оглушительный взрыв. Что-то черное и дымящееся разлетелось на куски. Металлические обломки взлетели выше верхушек деревьев. Когда дым рассеялся, оказалось, что это взорвался русский танк. Наш снаряд поразил боеукладку и топливные баки с расстояния не больше тридцати метров. Внутри танка гремели взрывы — это один за другим рвались снаряды.

На несколько минут наступила полная тишина. Потом мы вышли в охранение и приказали машинам двигаться за нами. Первый «юобельваген» двинулся к насыпи, въехал на нее, ревя мотором, и застрял на рельсах. В тот же миг застучал русский пулемет. Очередь хлестнула сбоку по насыпи и рельсам. Раненые солдаты со стонами покатились на землю.

Два наших танка подобрались к насыпи со стороны опушки и забрались на нее, задрав стволы к небу, а затем опустив их параллельно земле. Под прикрытием массивных корпусов танков около полусотни солдат, женщин и детей проскочили насыпь и укрылись в лесу на другой стороне. Нам оставалось только надеяться, что и те, кто остался позади, тоже смогут перебраться.

Бронетранспортеры дивизии «Гроссдойчланд» прикрывали фланги групп, переходивших насыпь вслед за нами.

Наша ударная танковая группа продолжала движение от насыпи на запад через березовую рощу. После того как мы влили в бак две канистры эфира, двигатель вдруг заглох, и запустить его и заставить работать дальше удалось лишь с большим трудом.

От насыпи пришел Хельвиг и доложил, что ему пришлось взорвать машину. Итак, из-за нехватки топлива мы теряли танки один за другим. Как же нам прорываться сквозь позиции русских без горючего?

«Тигры» длинной вереницей выехали на равнину. Они снова производили впечатление мощной ударной силы. Некоторое время мы ехали, не сделав ни одного выстрела. Но вскоре мы встретили противника, и в ответ на внезапный огонь русских танков наши машины тоже начали стрелять.

Русские танки, укрытые среди групп деревьев, рвались со страшным грохотом. Сила взрыва взметала пламя, дым и стальные обломки над верхушками деревьев, и еще долго среди сосен в синеющее вечернее небо поднимались столбы черного дыма. На этот раз нам удалось добиться успеха, и атака продолжилась. Солдаты выходили из-за наших танков с улыбками на лицах. К ним снова вернулась храбрость. Эти сводные отряды шли следом за танками, держа оружие наготове. Нашей целью было добраться до букового леса, где наша боевая группа несколько дней вела бой с русскими. Вдруг с правого фланга снова ударил русский пулемет. Солдаты поспешили укрыться за танками. Мы на ходу посылали снаряды и пулеметные очереди по верхушкам сосен. Далеко позади нас над черной линией нашей колонны тянулась завеса маслянистого дыма от горящих машин.

У небольшого редкого ельника мы обнаружили ту самую боевую группу, солдаты которой радостно приветствовали нас. Со слезами на глазах эти храбрецы окружили нас. У них снова появилась надежда на спасение. Их благодарность не знала границ. Они больше не были одни — их упорство оправдалось.

Многие раненые лежали на носилках. Их надежды тоже были очевидны: койка, крыша над головой, уход. Менее чем через полчаса эти надежды были развеяны в прах: раненых пришлось оставить. Какая судьба их ждала? Танковая колонна медленно двинулась дальше. На перекрестках русские оборудовали артиллерийские позиции. Мы давили их гусеницами, вминая в грязь. Вдоль дороги лежали груды окровавленных тел. Последние перепуганные фигуры в бурых шинелях скрылись во тьме ельника. Мы расчистили себе путь, и, словно тонкий поток лавы, тысячи человек сплошной лентой потянулись по дорогам в сторону Лук- кенвальде.

На окраине города генералы и командиры приказали тысячам солдат построиться в соответствии с принадлежностью к дивизиям, чтобы восстановить управление оставшимися без командиров массами. Дивизии построились в походные колонны шеренгами по двенадцать или шестнадцать человек. В первой дивизии еще оставалась тысяча человек, во второй — едва ли сотня: остатки «Одерской армии».

Над лесом понеслись громкие распоряжения вновь назначенных офицеров.

Остатки нашей танковой роты снова заняли позицию в голове колонны. За нами шла 1-я рота с тремя танками. В сгущавшейся темноте мы едва различали очертания деревьев.

По приказу Ноя наша машина вышла вперед, обойдя машину командира и другие танки, и повернула направо, пока мы не вышли к опушке леса. Здесь мы выключили двигатель.

«Передай потихоньку в тыл: соблюдать тишину, погасить сигареты — враг близко!» Мы передали сообщение. Проклятие, становилось все интереснее!

Худой полковник с Рыцарским крестом и по офицеру из оперативных отделов каждой из дивизий залезли в наш танк, чтобы при свете электрических лампочек изучить карты и обсудить положение. Полковник получил от остальных двоих подробный отчет о предполагаемом положении противника. Подслушав их разговор, мы узнали, что, по сводкам вермахта, наши войска отошли к тем-то и тем-то городам. Таким образом, даже командиры вынуждены были полагаться на сводки командования сухопутных войск, которые уже устарели и не соответствовали реальному положению дел. Что же случилось с деблокирующими войсками, которые должны были помочь разорвать мертвую хватку противника?

Вдобавок ко всему над нашими головами висел дамоклов меч — дефицит топлива. Там, на фронте, по-прежнему стояла тишина. Было так тихо, что был слышен даже шорох ветра в деревьях. Только издалека доносился неясный гул, словно по неровной лесной дороге ехали танки или самоходные орудия. После полуночи прошло несколько минут. К оживленно спорившей группе присоединился высокопоставленный офицер СС. Тут же снова разгорелась жаркая дискуссия. Мы открыли люки и вслушивались в громкие голоса. Кроме эсэсовского офицера, который настаивал и был готов сам возглавить атаку, остальные возражали против немедленных активных действий, учитывая силу противника. Наконец они согласились немедленно сосредоточить войска.

Когда прозвучал приказ, раздался тихий ропот. Солдаты подчинились без энтузиазма. Никто из них не торопился, и офицерам приходилось прикрикивать на людей, оставшихся в лесу, чтобы поднять их на ноги. Большинство из них старались держаться где-нибудь в середине в надежде, что им удастся выбраться из этой переделки невредимыми.

Мы запустили двигатели и неспешно выехали из леса на серую равнину. За нами медленно потянулась колонна.

Не пролетело ни снаряда. Не раздалось ни звука, если не считать рева танковых двигателей и лязга гусениц. Широко рассеявшись по полям, солдаты шли цепью рядом с нашими танками.

Метрах в восьмистах впереди в серой дымке показались очертания домов.

До сих пор там не было заметно ни малейшего движения. Может быть, русские оставили деревню? Но вдруг со стороны деревни блеснул отвратительный росчерк пламени, и мы пригнули головы. Снаряд пролетел над нами, едва не задев машину. Из ствола нашего танка вырвался длинный язык пламени, и в деревне разорвался снаряд. Потом мы услышали стрельбу танковых орудий позади, и стены видневшихся впереди домов стали разлетаться на куски. Мы слышали крики тех из наших, кому досталось в этом бою. Огонь русских со стороны деревни становился все более сосредоточенным и эффективным.

Двигаясь по дороге в сторону деревни, мы простреливали главную улицу из пушки, а трассирующие очереди наших пулеметов вгрызались в стены домов. Земля под нами, воздух вокруг нас — все содрогалось. Преодолев первое потрясение, солдаты, уткнувшиеся было в землю, встали и сбились в толпу, которая побежала за танками. После охватившего их отчаянного страха смерти спасительные крики и боевой клич звенели над перепаханными полями победной песнью. Снова засияли отвагой глаза; отчаяние заставило даже колеблющихся броситься вперед. Раненые снова поднимались на ноги, преисполненные решимости умереть.

Зайдя слева, мы двинулись к центру деревни. Наш фугасный снаряд с грохотом разнес в клочья русскую противотанковую пушку, расшвыряв искореженные куски металла по улице. Стены домов разлетались на куски, и обломки кружились в воздухе. Из-за черной пелены дыма и пороховой гари почти ничего не было видно. Желтые языки пламени лизали гребни крыш, освещая соседние деревья и дома. Еще до того, как мы вышли к центру деревни, произошел перелом, и уже ничто не могло удержать русских от бегства. Их пушки стояли брошенными на улице. Мы расплющили их гусеницами, взметая обломки в воздух. Хрустело битое стекло. Взрывы гранат постепенно стихли. Треск пулеметов стал слабее. Пехотинцы рысцой приблизились к нашему танку.

За деревней справа от асфальтированной дороги местность поднималась пологим склоном к ельнику. Поля слева шли под уклон к блестевшему в стороне озеру. И тут стало жарко. Два… три длинных языка пламени мелькнули на опушке леса чуть справа от нас. Выстрелы противотанковых орудий походили на отрывистый лай. Вдруг наш танк содрогнулся от мощного удара. Мы получили попадание в корпус рядом с местом радиста, и стальное крыло с лязгом упало на дорогу.

Мы ничего не могли разобрать. Опушка леса была еще в 400 метрах от нас. Потом орудие нашего танка выплюнуло несколько снарядов в сторону леса. Взрывы взметнули в воздух сломанные ветви и вывороченные деревья. Словно удар молнии, следующее попадание осветило боевое отделение танка. Снаряд с огромной силой ударил в борт и рикошетом взмыл вертикально вверх.

Жемчужные нити трассеров из нашего пулемета хлестнули по темному лесу и разлетались рикошетом. На опушке мы заметили четыре или пять вспышек выстрелов.

Еще один снаряд просвистел над самым танком. Из ствола нашей пушки вырвались длинные столбы пламени, и временами танк был полностью окутан зловонным пороховым дымом.

Потом раздался ужасный гром. Мы, лязгнув зубами, инстинктивно ухватились руками за первые попавшиеся выступы корпуса. Показалось, что нас взорвали.

Мощный удар пришелся в правую сторону башни. Казалось, нашу машину подбросило в воздух вместе с землей, на которой она стояла. «Механик-водитель! Влево, полный ход, марш-марш!» — раздалось в переговорном устройстве. Машина сдала назад, качнулась на склоне, выезжая на поле, и понеслась к озеру. Так нам удалось выйти из-под вражеского сектора обстрела. У самого озера мы повернули вправо и двинулись по мягкому берегу параллельно дороге по направлению к командирской машине, которая тоже ушла от обстрела в этом направлении.

Метров через пятьдесят двигатель чихнул и заглох. Механик-водитель нажал на кнопку стартера. Двигатель тут же завелся и снова заглох. Вторая и третья попытки закончились тем же. Кончился бензин! От одной мысли об этом стало жарко. Отт деловым тоном сообщил, что топливный бак пуст. Кошмар! Мы оказались в глубоком дерьме! Неужели на этом все и закончится? Со стороны деревни на большой скорости подошли танки 1-й роты. Их снаряды обрушились на вражескую линию обороны, пока она не была подавлена. Основное сопротивление было сломлено. Путь для тысяч немецких солдат в обход Луккенвальде был открыт.

Танки, грузовики и тягачи двигались по дороге с большими интервалами в окружении пехоты.

Наш командир подбежал к танку ротного, тоже стоявшему у озера без бензина. Последовал суровый приказ: «Взорвать танк!» Нужно было успеть взорвать машину за несколько минут — мы ни за что не хотели отстать от колонны.

Пока мы выбрасывали из люков обреченного танка вещмешки и личное оружие, экипаж отнес в сторону раненых. Папе установил подрывные заряды и детонаторы.

После долгих колебаний командир отдал приказ взорвать танк. Папе дернул шнур и выскочил из машины. Мы бросились к ближайшей воронке и упали на мокрую траву. Затаив дыхание, мы считали секунды. Тридцать… сорок… шестьдесят секунд — взрыва нет! Мы прождали пять минут. Сомнений больше не было. Папе забыл снять картонную крышку, защищавшую заряд от влаги. Но мы и так сомневались, стоит ли уничтожать машину. Нужно было любой ценой раздобыть горючее.

Изобретательные пехотинцы обыскали деревню в поисках топлива для нашего танка, и один из них крикнул, что на русских позициях стоит целый бензовоз с топливом. Это был наш шанс — или смертный приговор.

Мы собрали все экипажи, еще способные передвигаться. К нам присоединились пехотинцы. Все, кто смог пойти, составили штурмовую группу, чтобы атаковать вражеские позиции на опушке леса. В стогу сена сидела замерзшая девушка. Она хотела дождаться нас, чтобы уйти вместе с нами на обратном пути. Рассыпавшись в цепь, держа пистолеты, гранаты и автоматы наготове, мы ползком, не поднимая головы, двинулись от дороги в сторону леса. Под шум разрывов гранат и пулеметных очередей мы ворвались на позиции, с которых бежали русские. Мы обнаружили мешанину из машин, людей и лошадей, дерева, стали и плоти, живых и мертвых. Снаряды все еще лежали возле орудий, разбитых и разбросанных нашими собственными снарядами. Сильные руки выкатили бочку с бензином на пастбище и покатили ее подальше от сосен. Широкой дугой, усиливая хаос, полетели немецкие гранаты, снова затрещали пулеметные очереди, и мы поспешили через поля к дороге. Снова общими усилиями мы забросили 200-килограммовую бочку на корму танка и залили бензин в баки. Этих 200 литров хватило бы в лучшем случае на 20–25 километров. Но и это уже давало хоть какую-то надежду.

Белый туман медленно оседал росой на пастбищах и цеплялся за нашу одежду. От голода и истощения нам вдруг стало холодно. Но нужно было собираться в путь.

Когда мы уже полезли на танк, ужасный грохот разорвал тишину. Ощущение было такое, будто невидимая рука схватила нас и со всей силы швырнула оземь. Мы затаили дыхание; потрясение и страх сковали руки и ноги. Мы медленно приходили в себя. Дрожа, мы ощупывали головы и тела, пытались дотянуться до ног. Все было на месте. Словно в тумане, я встал на колени и оперся на руку, чтобы подняться. Жгучая боль пронзила все тело, на лбу выступил холодный пот ужаса. Снаряд вражеского танка прилетел с другой стороны озера. Он прицелился по нашему танку, тускло поблескивавшему в лунном свете, в тот самый момент, когда мы хотели в него забраться.

Танкисты осторожно подняли командира на корму танка и протолкнули его через люк для боеприпасов в боевое отделение, где уложили его на шинели и одеяла. Накладывая повязки, Папе и Лэбе обнаружили черные, опаленные дыры, в которых была видна обнаженная красная плоть, в правом предплечье и плече и в правом бедре командира. По его вискам струились бисеринки пота.

«Лэбе, принимай командование танком и догоняй колонну!» Вскоре небо на востоке начало светлеть. Через открытые люки внутрь танка стал пробиваться серый дневной свет. Танк несся по дорогам и через препятствия, подскакивая на ухабах. Странное это было чувство — беспомощно лежать в боевом отделении и не знать, какие опасности таятся вокруг.

Наконец мы остановились. Лэбе снова догнал колонну. Бледный утренний свет заливал боевое отделение через прямоугольный люк заряжающего. По приказу офицера из штаба всех раненых собирали под присмотром врачей и санитаров. Организовывались перевязочные пункты, которые впоследствии должны были сдаться русским.

После нескольких часов отдыха командир пришел в себя и снова залез в башню. Окровавленные белые бинты странно контрастировали с черной формой.

353

Всех раненых нужно было выгрузить. По приказу ротного предстояло вытащить из танка двух пехотных лейтенантов, остававшихся в машине еще с той ночи в Хальбе. Бедолаги в отчаянии молили нас оставить их в машине, но мы ничего не могли поделать — их нужно было выгрузить.

12 Танковые сражения войск СС

Мы продолжили движение — все в ссадинах, изможденные, полусумасшедшие. Командир 3-й роты Фридль Шинхофен и Финк объезжали машину за машиной на трофейном американском джипе, подвозя топливо. Впереди на дороге у деревянного заграждения стояло русское тяжелое орудие. Перед ним лежали убитые и раненые русские. Другую дорогу, справа от нас, перегораживали столкнувшиеся «студебеккеры». Мы не останавливались. Некоторое время с нами в танке ехал командир нашей бывшей штабной роты Ганс Граальфс. Снова наступила ночь. Громкий гул голосов вернул нас в реальный мир. Колонна остановилась. Мы отчетливо слышали доносившиеся снаружи голоса. Судя по всему, сломался командирский танк.

Потом мы двинулись в путь. Слева и справа от нас вражеские снаряды крушили дорожное покрытие. Мы снова оказались под сильным огнем противника. В течение ночи русские устроили заграждения и усилили войска на всех дорогах и возможных проездах в западном направлении. Сражения шли за каждый метр. Мы снова услышали рев мощных двигателей самолетов, проносившихся над дорогой. А за нами следовала километровая колонна немецких солдат, шедших по одному и мелкими группами, и в их усталых глазах застыл ужас. Единственный шанс для них выбраться отсюда — наши «тигры». Мы двинулись вниз по склону в сторону леса.

Вокруг нас наступила тишина. Мы хотели пить, есть… и снова пить. Все фляги уже давно опустели. Когда мы в последний раз ели? Прежде было некогда подумать об этом, но теперь от голода сводило животы. Этот «День труда», который мы когда-то отмечали как праздник, стал для нас днем страданий.

Вскоре после 8 часов утра выяснилось, что мы вышли к окраине Берлина. Машина снова была забита нашими ранеными. Все, кто мог, вылезли из танка. Заряжающему повернуться было негде, а боеготовность все-таки было необходимо поддерживать ради общего блага. Как и прежде, раненых, цеплявшихся за танк снаружи, сметало пулеметными очередями. Но все равно на машину раз за разом забирались все новые раненые.

Мы подожгли несколько Т-34 с близкого расстояния.

Русские отступили в леса слева и справа от дороги. Мы продолжили движение среди горящих танков и машин, среди убитых и раненых. Вскоре мы застыли неподвижно на дороге с лопнувшей гусеницей, которая каким-то чудом продержалась до этого момента. На ремонт должно было уйти не меньше двадцати минут.

Чуть позже к нам присоединился командир батальона с однотонным тягачом, полным раненых. Все, кто не был ранен, помогали нам натягивать гусеницу, и тут Шуллер вдруг получил пулю в бедро. «Русские снайперы!» — завопил Штинцель и укрылся в машине. Он тоже получил пулкЗ, но в живот. Где же спрятались снайперы? Впереди, справа от дороги, стояла объятая пламенем ветряная мельница.

Над полями ветер медленно проносил желтовато-черные клубы дыма. Наш танковый кулак съежился до двух «тигров». За последние несколько дней среди наших экипажей не осталось никого, кто не был бы несколько раз ранен или обожжен. С черными волдырями ожогов на руках и лицах и в окровавленной форме мы выглядели ужасно. Ной вернулся с совещания с командиром. Потом Милькер, наш запасной механик-водитель, был ранен и выбыл из строя. Его место тут же занял бывший командир взвода ремонтной роты Ольс. Сломалось переговорное устройство. Раненные за последние несколько часов в полной апатии лежали под орудием, покорившись судьбе. Врачей, которые могли бы оказать им помощь, не было.

12*

Весеннее солнце ярко освещало землю. Было около 10 часов утра. В нас снова начала пробуждаться надежда — еще до конца дня мы должны были выйти к позициям немецкой армии Венка. Мы медленно двигались по дороге в сторону Белица. Солдаты широкой цепью вышли из леса и построились в маршевые колонны позади танков по обе стороны от дороги, окаймленной полями спаржи. Мы быстро набрали скорость. Эх, если бы у нас была получше налажена связь! Из-за жуткого лязга внутри машины каждый приказ приходилось выкрикивать вниз каждому в отдельности. Танк снова остановился. В стороне от дороги мы увидели вражеское противотанковое орудие и смели его фугасным снарядом. Сколько пушек, сколько танков мы подбили? Никто уже не считал — подсчеты утратили всякий смысл.

355

Чуть слева стоял еще один русский танк. Противотанковый! Башня нашего танка медленно развернулась влево. Огонь — попадание! Облака дыма закрыли обзор. Вдруг из правой задней части танка раздался звук раздираемого металла, и послышалось шипение. Вокруг замелькали ослепительно-белые искры. В нас попали справа. На несколько секунд наступила мертвая тишина. Потом в боевое отделение ворвался громкий свист и гул, и нас поразил вид яркого, жаркого, сверкающего пламени.

Инстинктивно мы закрыли глаза и обхватили руками головы, словно это инстинктивное движение могло защитить нас от дьявольской силы, вырвавшейся на свободу. Боевое отделение наполнил белый дым; от жара пересохло горло. Танк горел. Яркие языки пламени лизали незащищенную кожу рук, тела и лица. Сталкивались головы и тела, руки цеплялись за люки, обещавшие избавление. Легкие наполнялись воздухом, почти лишенным кислорода; кровь бешеным потоком струилась по шее и головному мозгу. Перед глазами вставала багровая пелена с яркими зелеными вспышками. Мы вывалились из танка с трехметровой высоты башенного люка и на руках отползли подальше от корпуса. С края дороги мы скатились по насыпи в песок. Потом мы вскочили на ноги и нетвердым шагом преодолели еще несколько метров. Прямо перед нами с кормы танка спрыгнул горящий радист. Хартингер, Ной и Ольс пробежали мимо нас. Из люка радиста появились еще два объятых пламенем человека и скатились по насыпи. Они оба, в разорванной форме, с горящими волосами, тянули к нам окровавленные руки. Мы закрыли глаза, чтобы не видеть этого. Первые из уцелевших людей из нашего танка добежали до командирского тягача, который тут же устремился к ближайшему лесу. Остальные постепенно начали приходить в себя. Мы вернулись назад. Из открытых люков нашего танка валил дым. Мы вытащили одеяла из ящика на корме, сняли с креплений огнетушители, набросали в ведро земли и не без труда сумели погасить тлеющий огонь. На расстоянии прямой видимости от немецких позиций мы снова спасли свой танк. Он должен был помочь нам преодолеть последний участок пути. Мы вздохнули с облегчением, услышав знакомое гудение двигателя, и двинулись по дороге на запад, в сторону

Белица. Холм на другой стороне был покрыт темным лесом, переходившим в кустарник и равнинные луга.

Головная группа, рассредоточившись, вышла на равнину. Найдется ли в линии фронта разрыв, через который мы сможем добраться до немецких позиций?

Вдруг загремели орудия русских танков, и над передовыми линиями вспухли яркие вспышки и черные шары дыма. Незаметно для нас три русских Т-34 появились из леса на левом фланге и обрушили свои снаряды на беспомощную группу солдат на склоне.

Все, кто мог, бросились бежать назад, укрываясь за изгородями и в траншеях. Мы съехали с дороги и на большой скорости двинулись вправо, чтобы занять наиболее выгодную огневую позицию. Немногие оставшиеся у нас противотанковые снаряды должны были найти цель. Всем, кто еще цеплялся за наш танк, пришлось спрыгнуть. Русские были так увлечены своим делом, что не обратили внимания на нас. А может быть, они и не ожидали появления новых немецких танков с этого направления. Еще 400 метров, 300 метров, и мы на месте. «Танк — стоп! Цель — крайний правый танк! Дистанция — 300! Огонь!» Первый противотанковый снаряд вылетел из ствола — попадание! «Новая цель — крайний танк слева! Огонь!» Снова снаряд не пролетел мимо цели — неудивительно, учитывая малое расстояние и неподвижность мишеней. Потом в прицеле наводчика оказался последний, третий Т-34; выстрел — попадание! Пока дымился только первый русский танк, мы продолжали вести огонь по двум другим. Фугасные снаряды и короткие очереди из пулеметов не позволили экипажам покинуть машины. Наконец густые облака дыма показали, что русским танкам пришел конец. Поток наших солдат продолжил движение. Они появлялись отовсюду, из траншей и из-за кустов. Мы снова двинулись по дороге мимо дымящихся Т-34. Солдаты махали нам руками. У всех, кто был в нашем танке, настроение было приподнятым. Мы были почти у цели, к которой так долго стремились.

И тут случилась беда. Два мощных удара обрушились на корму нашего танка. Машина по инерции прошла еще немного и застыла на месте. Вспышка пламени, от которой в боевом отделении вдруг стало светло, показала, что попадание пришлось в топливный бак. Времени на то, чтобы осмотреться и открыть ответный огонь, не было, если мы, конечно, не хотели взлететь на воздух вместе с танком. Мы вытащили раненых через люк заряжающего под прикрытием дыма, окутавшего корму нашего танка. Пожар усиливался, и шансов спасти машину еще раз у нас не было.

Мы бросились бежать вперед. С опушки леса у нас за спиной орудия русских танков обрушили снаряды на нашу беззащитную группу. Потом мы услышали отрывистый лай 88-мм танкового орудия. Наверное, это был шедший чуть позади последний «тигр» нашей передовой группы, вступивший в бой с внезапно появившимися русскими танками. Сзади донесся глухой удар, за ним — треск металла и взрывы наших снарядов. Наш танк взорвался, и 18-тонная башня, закружившись, подлетела в воздух. Еще несколько часов в танке будут рваться снаряды и патроны в пулеметных лентах, и наконец останется лишь постепенно затухающее свечение раскаленной брони.

Впереди луг спускался в долину. Там не было ни кустов, ни даже высокой травы, где можно было бы укрыться. Мы проходили мимо хромающих и ползущих солдат, когда свист и грохот разрывов вновь вынудили нас броситься на землю. Пригнувшись, мы побежали к ближайшему хутору. Противотанковый снаряд окатил нас грязью. Мы неслись вперед; легкие, казалось, вот-вот готовы были лопнуть. Нам повезло. Обстрел прекратился. Особенно хорошо было то, что смолкли пулеметы. Совершенно измотанные, мы, шатаясь, подошли к ближайшей ферме, где маленький немецкий мальчик провел нас по широкой лестнице в гостиную. Немецкий врач и санитар срезали ножницами полуобгоревшие куски рубашек с наших тел и сорвали кожаные штаны с ног. Жена фермера принесла из погреба кувшин воды и протянула его нам. Мы жадно тянули губами живительную влагу. Вдруг по каменной лестнице наверх взлетел мальчишка и закричал, что русские уже в 200 метрах от хутора. Это послужило сигналом врачу и остальным. Они бросились из комнаты во двор. Снаружи завелся автомобиль-амфибия. Не успели мы даже дойти до лестницы, как машина на полной скорости отъехала.

Вдали по какой-то проселочной дороге время от времени с грохотом проезжали русские танки и орудия. Наконец с окраины хутора донесся топот сапог и крики. Из темноты показалось множество человеческих фигур. Они стали строиться. Первые группы, быстро построившись, шеренга за шеренгой стали исчезать в темноте и окутавшем все густом тумане. Молча, мы беспокойно вслушивались в ночь. Некоторые солдаты все еще лежали на земле и дремали, прислонившись к стенам.

Когда пришел приказ раненым тоже выступать, он был встречен обычным ворчанием и жалобами. Но между двумя и тремя часами ночи раненые один за другим пустились в путь. Топоча ногами и пошатываясь, они брели через кустарник и канавы, спускаясь и поднимаясь, не останавливаясь ни на минуту. Мы маршировали взводом, бесшумно скользя сквозь дым, словно призраки. Время от времени кто-нибудь выпадал из колонны, но мы продолжали идти без остановок. Медленно наступал рассвет, и мы снова стали различать окружавшую нас местность. Из утреннего тумана перед нами возникла насыпь шоссе. Мы перебрались через нее и снова скрылись в кустах на другой стороне. Вовремя! Позади нас с грохотом потянулась колонна тяжелых гусеничных машин — русские! Совсем рассвело. Мы пошли вдоль ручья и, совершенно выбившись из сил, выбрались из леса. Перед нами раскинулось обширное заболоченное пастбище. Мы жадно глотали болотную воду, вливая ее в воспаленные глотки. Тяжелораненых перенесли через ручей одного за другим. Метрах в четырехстах от нас показалась маленькая полуразрушенная деревенская церковь, обрубленный шпиль которой утыкался в утреннее небо. Кто-то сказал, что мы вышли к немецким позициям. Никакой радости это известие не принесло. За это возвращение пришлось заплатить огромную цену телами солдат целой немецкой армии.

Это же был и конец пути для солдат 502-го тяжелого танкового батальона СС, который завершился между Одером и Эльбой. Кому дано сосчитать всех павших, раненых и тех, кто не вернулся из плена? За годы, прошедшие после войны, удалось разыскать лишь 150 товарищей из более чем 1000 солдат, переведенных в этот батальон II танкового корпуса СС в Аржантане 1 апреля 1944 года.

Битва за Берлин — Последний бой «Королевских Тигров»

В последнем сражении за Берлин основу сил обороняющихся составляли 11 — я добровольческая дивизия СС «Норд- ланд» с «королевскими тиграми» 503-го тяжелого танкового батальона СС и французский пехотный батальон дивизии «Шарлемань». Немногочисленные «королевские тигры» стали пожарной командой и главной опорой защитников правительственного квартала, «Цитадели».

26 апреля генерал-майор Крукенберг вывел на улицы, ведущие к «Цитадели», шесть боеспособных «королевских тигров» и САУ. Они должны были отражать атаки русских и поддерживать пехоту в этом безнадежном сражении. Атаки противника по сходящимся направлениям начались 29 апреля с обстрела по оси восток — запад. Два «королевских тигра» блокировали Афус (крупную дорогу) и Курфюрстендам (крупная транспортная артерия Берлина), а остальные машины остались в парке Тиргартен, ожидая возникновения очередного кризиса.

У вокзала Халензее командир «королевского тигра» ун- тершарфюрер Бендер получил ранение, подбив несколько Т-34. Когда советские танки начали штурм «Цитадели», «королевские тигры» под командованием Турка и Дирса вступили в бой и уничтожили советские Т-34 и ИСы на другом берегу Шпрее. «Королевские тигры» Шефера и Кернера стали мощным оборонительным бастионом на Курфюрстендам и предотвратили прорыв. В течение дня 29 апреля бойцы батальона Анри Фене вели тяжелые оборонительные бои на улице Путткамерштрассе, остановив с помощью «панцер- фаустов» продвижение танков противника по Хедеманш- трассе и на площади Бель-Альянс. Горящие остовы танков на Заарландштрассе стали немыми свидетелями действий французских добровольцев и истребителей танков из других частей. «Королевские тигры» и САУ получали приказы с командных пунктов танкового полка «Нордланд» (командир Пауль-Альберт Кауш) на улице Тиргартен и 503-го тяжелого танкового батальона СС (командир Фридрих Херциг). 30 апреля советские ударные части вновь бросили все силы в бой. Они хотели доложить Сталину о взятии столицы рейха к 1 мая. Русские ИСы и Т-34 атаковали очаги сопротивления, ряды защитников которых стремительно убывали. Они несли тяжелые потери в людях и технике. 30 апреля командир экипажа Турк получил приказ вести свой «королевский тигр» к площади Потсдамер-Плац. Накануне ему вместе с Дирсом удалось отразить атаку на этом направлении у мостов через Шпрее и через остров Шлоссинзель. Его «тигр» получил серьезные повреждения от огня противника. В течение дня «королевский тигр» под командованием Штольце подбил пять советских танков у вокзала Халензее.

По имеющимся данным, на 1 мая боеспособными оставались пять «королевских тигров» и шесть Pz-IV и САУ.

В правительственном квартале основу обороны составляли солдаты батальона Фене и команды истребителей танков из школы ближнего боя «Шарлемань» под командованием оберштурмфюрера Вебера. Линия их обороны отодвигалась все ближе к Рейхсканцелярии. 29 апреля, подбив свой тринадцатый советский танк, Вильгельм Вебер получил тяжелое ранение в плечо и был эвакуирован во временный госпиталь в подвале Рейхсканцелярии. Его место занял штандартенюнкер Вилли Фей, командовавший истребителями танков до самого прорыва от Рейхсканцелярии. Тем временем начались переговоры о капитуляции, которая должна была вступить в силу 2 мая. В ночь с 1 на 2 мая началось сосредоточение небольших боевых групп. Они должны были попытаться вырваться из окружения до капитуляции, иначе им неминуемо грозили советские лагеря. В ночь на 2 мая в Берлине царил полнейший хаос. Командиры Кернер и Штольце на «королевских тиграх» присоединились к одной из боевых групп, планировавших прорыв. Самые тяжелые столкновения с большими потерями произошли на рассвете 2 мая у моста Шпандау. Здесь русские соорудили мощные заграждения, простреливая местность перед мостом из пехотного и противотанкового оружия, а также артиллерией. Третий подвижный «королевский тигр», которым командовал Дирс, около 3 часов утра, задрав ствол, проломил баррикаду у моста Вайдендаммер. За ним с лязгом последовали другие бронированные и колесные машины, а также множество солдат и мирных жителей. Сначала реакции со стороны русских не последовало, но на перекрестке с Цигельштрассе справа вдруг раздался свист. «Королевский тигр» содрогнулся под градом ударов и прибавил скорость, пока его безумная гонка не окончилась у очередной баррикады. Шедший за ним бронетранспортер был подбит. Транспортер, в котором находился тяжело раненный командир танкового полка «Нордланд» Пауль-Альберт Кауш, был погребен под рухнувшей стеной. При этом командир получил новое ранение. Сопровождавший его офицер мед- службы доктор Бартак доставил раненого в госпиталь, развернутый в гостинице «Адлон», и прооперировал его.

Около 10 утра пришли русские, и он попал в плен. После перевода госпиталя во Франкфурт-на-Одере и двух безуспешных попыток побега началась одиннадцатилетняя одиссея Кауша по русским лагерям. Домой он вернулся в 1956 году.

Еще одна группа была сформирована генерал-майором Муммертом для попытки прорыва через мост Шуленбургер в Шпандау. В эту группу вошли два «королевских тигра» под командованием Липперта и Шефера. Они подошли к мосту и прикрыли группу огнем. Как только в дело вступили 88-мм пушки «королевских тигров», русские прекратили стрельбу. Под прикрытием огня танков передовые группы устремились на мост. Танки, бронетранспортеры и самоходные орудия заняли позиции на другом берегу и открыли огонь по позициям противника из всех стволов. Русские оставили рубеж обороны у моста, и «королевские тигры» взяли на себя его охрану. Эта задача оказалась долгой и трудной. Машины, солдаты и мирные жители могли переправляться по мосту только тогда, когда стреляли «королевские тигры». Наконец группа прорыва смогла продолжить путь в направлении Хеерштрассе. Не дойдя до Хеерштрассе несколько сот метров, «королевские тигры» наткнулись на русскую пехоту и танки. Основным препятствием был тяжелый ИС, поэтому Шефер вывел свою машину вперед и уничтожил препятствие. Когда он открыл огонь по ИСу, его машина получила попадание со 120 метров из немецкого 88-мм зенитного орудия, захваченного русскими. Двоим членам экипажа Шефера спастись не удалось. Остальные трое, получив ранения, выбрались из танка и отправились в госпиталь на Зеебургерштрассе. Шефер получил сильные

ожоги и потерял сознание. Он выжил, но на время ослеп, излечение от ран и возвращение памяти заняли долгие годы.
Более крупная группа генерал-майора Муммерта и командира 503-го тяжелого танкового батальона СС штурм- баннфюрера Херцига 3 мая прорвалась в район Кетцина на реке Гавель. Здесь к вечеру группа была вновь окружена и понесла огромные потери от огня противника. Некоторым удалось добраться до армии Венка и переправиться через Эльбу, но большинство оказались в русском плену. Среди тех, кто выжил и ушел за Эльбу, был и Херциг. Он погиб в автокатастрофе в Алене в 1954 году.

Танкисты полка «Нордланд» и 503-го тяжелого батальона СС своими действиями в самый канун капитуляции показывали пример того, как солдат должен исполнять свой долг даже в безнадежной ситуации, и вписали славную главу в историю танковых войск Германии.

503-й тяжелый танковый батальон — они сражались и умирали

Рассказ оберштурмфюрера СС Фрица Кауэрауфа, 503-й танковый батальон СС
Многие части, сформированные в последние месяцы войны, не обзавелись подробной документированной историей своих действий в виде больших томов с множеством фотографий. Однако эти батальоны совершали великие подвиги. Они нечасто вступали в бой как единое целое и в основном раздергивались на мелкие группы в соответствии с текущей ситуацией, ведя бои там, где в них возникала наибольшая нужда. Они обычно не собирались вместе и сражались в условиях нехватки техники и людей. Импровизированные решения, совершенно перестававшие соответствовать обстановке за несколько часов, привели к катастрофе. Выжившие солдаты этих частей смогли передать их историю в виде записей, составленных после 8 мая 1945 года. Приведенный ниже отчет, составленный из обрывков документов, представляет собой реалистичную, живую картину войны.

Эти документы о боях 503-го тяжелого танкового батальона СС в последних сражениях с конца января по май 1945 года под Кюстрином, в Померании, под Данцигом, Штеттином и в Берлине доказывают: эти люди были настоящими бойцами. Практически все танки ждала одна и та же участь: быть подбитыми. Они были слишком большими целями, обычно находились в самой гуще схватки, автоматически привлекали к себе вражеский огонь и часто не имели пехотного прикрытия. Экипаж знал лишь то, что говорит им командир — будь то направление движения для механика- водителя или расстояние до цели для наводчика и радиста, которые вели огонь из пушки и двух пулеметов (один из которых был спарен с пушкой). Заряжающий, который отвечал за подачу боеприпасов и от которого зависел успех, не видел вообще ничего. Такие обстоятельства требовали от экипажей молниеносной реакции и умения мгновенно вникать в ситуацию и действовать решительно. Экипаж должен был обладать всеми добродетелями солдата: высоким боевым духом, стойкостью и готовностью к самопожертвованию. В условиях постоянной взаимозависимости членов экипажа эти добродетели нужно было демонстрировать постоянно.

Только так могла действовать танковая часть. Она должна была искать возможности для успеха, сохранять подвижность и разумно использовать свою огромную огневую мощь, иначе выполнение поставленной задачи было бы невозможно. Именно такой частью и был 503-й тяжелый танковый батальон СС, располагавший сорока двумя «королевскими тиграми». После года подготовки его усилия и подвиги позволили многим жителям восточной части страны избежать страшной участи.

К концу февраля 1945 года я пошел на поправку от ранений в голову, ожогов и ампутации левой ступни после того, как 9 февраля мой танк был подбит в бою у Кляйн-Зильбера (Померания), о чем и сообщил письмом в свою часть. В резервный госпиталь в Ютерзене (Гольштейн), куда меня перевели, из части отправили личные вещи, собранные для отправки родителям. 17 июля 1945 года, когда бои уже давно закончились и я перенес еще одну операцию, в госпиталь прибыли английские солдаты на двух бронетранспортерах и санитарной машине и взяли меня в плен прямо на госпитальной койке. Как это ни странно, отнеслись они ко мне довольно дружелюбно и привезли с собой мои вещи, попавшие к ним в Гамбурге вместе с почтой. В коробке были расчетная книжка, часы, авторучка и письма. Эти солдаты проявляли дружелюбие и уважение ко мне не только из-за того, что видели мое положение, но и из-за письма, направленного мне оберштурмфюрером Максом Липпертом. Оно также попало в их руки вместе с почтой, и они были знакомы с его содержанием. Они давали нам понять, что мы были им ближе, чем их «союзники», против которых мы сражались. Есть в мире справедливость! Такое случалось, и это было вполне обычно для британцев.

Письмо Макса Липперта оказалось фактически журналом боевых действий 1-й роты:

«12 апреля 1945 года

Дорогой Кауэрауф!

Вернувшись вчера из госпиталя, я обнаружил твое письмо от 5 марта. Насколько я понимаю, ампутация левой ступни была необходима, но, коль скоро худшее уже позади и ты еще молод, ты легко преодолеешь эти трудности. Желаю тебе скорейшего выздоровления!

Теперь о новостях: Менке не погиб, тут ты ошибаешься. Он уже давно вернулся в строй. В нашей роте погибли: под Арнсвальде — Шаль, Ягер, Шлахта, Людвиге, Кнорр, Бельда, Тис, Кренн (?), Мартин Петер, Франц Р. Ремонтной роте дважды пришлось вступать в бой вместо пехоты. Под Данцигом в марте: Хайнрих, Нольте, Дитцен, Йезе- рер, Клюндер, Креманн, Мюллер Г., Мельцер и Фюрбахер. Пропали без вести Кофлер и Групе. Пока не вернулись из Кюстрина: Алльмер, Фелль, Фишер, Меллер, Ноттрот и Штурм. Скорее всего, этот список пополнится. Погибшие командиры: Каес, Кёниг, Гриммингер; ранены: Майнль, Шефер, Йоханнигмайер, Белле и я. Батальон сейчас разделен на две части: одна — в Данциге, другая — на Одере, но скоро мы снова будем вместе. У Броммана 66 побед — об этом вчера сказали в сводке. Еще он потерял глаз.

Мы действуем довольно эффективно, но могло бы быть и лучше, если бы мы немного изменили тактику. Но нас как с самого начала раздергивали по частям, так и продолжают, и конца этому не предвидится. Нужно ли говорить о том, что из-под Данцига не ушла ни одна машина. Вместо отважной 1-й роты я командую какой-то сборной солянкой. Из наших остались только мой экипаж да экипаж Бендера. Даже думать об этом больно.

Сейчас у нас затишье. Но нужно быть начеку, иначе нам мигом прищемят хвост. Хааке женился, выбрался из Кю- стрина, но сюда пока не прибыл. Мог бы и дать о себе знать. Еще раз желаю тебе скорейшего выздоровления.

Твой друг М. Лunnepm».

В этом письме описывалось положение части на момент написания. Еще большую важность ему придает тот факт, что о судьбе погибших, раненых и пропавших без вести товарищей невозможно было узнать по официальным каналам. Оберштурмфюрер Макс Липперт пал смертью солдата в Берлине несколько недель спустя.

После выписки из госпиталя, побывав в разных местах за время английского плена, я передал все известные мне даты и сведения о судьбе товарищей по батальону в распоряжение немецкого Красного Креста, который использовал их для поиска.

Красный Крест заслуживает особой благодарности, и нужно отметить, что эта организация, несмотря на многочисленность ее отделений и сложную обстановку, безоговорочно рассматривала войска СС как часть армии и никогда даже на международном уровне не сомневалась в том, что мы были солдатами. Последовала активная переписка с членами Красного Креста и репатриированными солдатами. Приведенный ниже второй отчет составлен молодым в то время механиком-водителем штурмманом Лотаром Тиби, ставшим впоследствии дипломированным инженером и руководителем крупного промышленного предприятия. Тиби составил свой отчет, вернувшись из советского плена, где ему удавалось сохранять свои записи в течение нескольких лет. В подробном рассказе Тиби основное внимание уделяет, естественно, своим впечатлениям от участия в боях 1-й роты.

25 января 1945 года

Приняли тридцать шесть танков типа «королевский тигр» в Зеннелагере, что недалеко от Падерборна, и погрузили для отправки на Восток. (Шесть учебных танков уже были в наличии.)

28 января 1945 года

Часть батальона выгрузили в Померании, в районе Ве- деля. Остальные отправились в сторону Кюстрина и Готен- хафена. Таким образом, в виде единого целого батальон в боях не участвовал.

31 января 1945 года

Атака четырех танков нашей роты (под командованием оберштурмфюрера Липперта) вместе с парашютистами. Наш экипаж: командир унтершарфюрер Лехнер, наводчик унтершарфюрер Клекнер, механик-водитель штурмман Тиби, радист штурмман Хорак, заряжающий штурмман Ун- кель.

Задача на день — Регентин — выполнена без танковых боев. Потери русских: восемьдесят противотанковых пушек и множество пехоты.

Наши потери: один командир — пуля в голову, потерь в танках нет. Потери парашютистов убитыми и ранеными — около 30 %.

февраля 1945 года

Атака с танковым боем. Наш танк шел головным и подорвался на мине. Повреждена гусеница. Место в голове занял танк командира. Он прикрыл нас на время ремонта. Во время ремонта оба танка находились под тяжелым минометным обстрелом со стороны противника.

Наши потери: Лехнер ранен в спину, Хорак ранен в бедро, Ункель ранен в ногу, механик-водитель командирской машины Охсле ранен в голову (ослеп). Все четверо доставлены в госпиталь. Клекнер и Тиби серьезных ранений не имеют и готовы к бою.

Новый экипаж: командир Грюнхофер, наводчик Клекнер, механик-водитель Тиби, радист Брайтенштайн, заряжающий Бадке.

Поставленная задача выполнена. Мы прошли еще десять километров.

февраля 1945 года

Снова продвинулись на пять километров. Потом отошли, чтобы не попасть в окружение.

февраля 1945 года

Побывали в мастерской в Ной-Веделе для мелкого ремонта. На окраине города уничтожен крупный разведывательный отряд русских. Перешли на новый участок фронта под Арнсвальде.

февраля 1945 года

Атака четырьмя танками нашей роты от Арнсвальде в направлении города в 5 км от Арнсвальде, где окружена немецкая пехота. Сильное сопротивление танков и пехоты противника. Потеряно три наших танка. Липперт занял место командира в нашем танке, по-прежнему готов к бою. Подбито два вражеских танка. Наш танк получил прямые попадания без пробития; потерял ход. Второй атакой еще четырех танков нашего батальона окружение прорвано; нас отбуксировали в тыл.

6—20 февраля 1945 года

Наш танк в ремонтной роте в Штаргарде. Батальон окружен в Арнсвальде. Кольцо прорвано снаружи 18 февраля.

21 февраля — 14 марта 1945 года

Танк отправили на ремонт в Темпельхоф. Займет несколько месяцев. Приняли в Берлине другую машину, требующую минимального ремонта.

марта 1945 года

Вернулись на центральный участок обороны на Одере. В батальоне всего десять танков.

20 марта 1945 года

Наш радист Хорак вернулся в строй после ранения. Новый командир — Бендер.

1—15 апреля 1945 года

Сосредоточение в Фрауэнхагене.

апреля 1945 года

Приказ выступать на Штраусберг через Ангермюнде.

18 апреля 1945 года

Заняли позицию у дороги из Букова в ожидании головных танковых частей русских, наступающих на Берлин.

Наш экипаж подбил двенадцать русских танков. Десять танков нашего батальона подбили шестьдесят четыре машины противника.

Наши потери: один танк. Несколько танков получили мелкие повреждения, наша машина получила повреждения регулятора натяжения гусеницы и прицела.

19 апреля 1945 года

Прорыв русских к нашей ремонтной роте и окружение. Два танка отремонтированы немедленно. При первой попытке прорыва один наш танк подбит. При второй попытке наш экипаж уничтожил два русских танка. Двинулись в сторону Берлина вместе с ремонтной ротой. Подбили еще два русских танка на окраине Берлина.

22 апреля 1945 года

Пока наш танк буксировали в ремонтную роту, радист Хорак снова получил тяжелое ранение и доставлен в госпиталь.

апреля 1945 года

Русские замкнули кольцо вокруг Берлина. Уцелевшие танки нашего батальона разбросаны по всему городу. Наш первый бой — на Мекленбургишештрассе; подбито четыре танка.

апреля 1945 года

Новый бой у вокзала на Хеерштрассе.

апреля 1945 года

Бой у вокзала Халензее.

апреля 1945 года

Командира батальона оберштурмбаннфюрера Херцига и еще четырех командиров из нашего батальона Гитлер в Рейхсканцелярии наградил Рыцарским крестом.

апреля 1945 года

Командир унтершарфюрер Бендер ранен в живот вне танка. Новый командир — Земик.

30 апреля 1945 года

Подбили русский танк у вокзала Халензее. Находясь вне танка, Земик получил тяжелое ранение при минометном обстреле. Новый командир — обершарфюрер Штольце.

мая 1945 года

У вокзала Халензее подбили еще пять русских танков. Это был последний бой. Всего наш экипаж подбил двадцать восемь русских танков.

мая 1945 года

Попытка прорыва из Берлина на запад двумя последними танками нашего батальона. Нашей машиной командовал Липперт. Во втором танке шел кавалер Рыцарского креста Шефер из 3-й роты. Весь день шли тяжелые бои с численно превосходящим противником. С нашей стороны большие потери в технике, пехоте и среди мирных жителей. Русские потеряли множество транспортеров и пехоты от огня двух танков. При возобновлении попытки прорыва танк Шефера получил попадание. Двое убиты, остальные тяжело ранены. Дальнейший прорыв невозможен. Наша машина, последняя в батальоне, уничтожена.

Змая 1945 года

При попытке прорваться на запад пешим порядком оберштурмфюрер Липперт убит пулей в голову. О высоких потерях батальона всего за три месяца боев можно судить хотя бы по нашему экипажу. В боях участвовали шесть командиров, три радиста и два заряжающих. От начала и до конца в экипаже оставались только Клекнер и Тиби.

(Подпись) Тиби

Подобные отчеты мог бы, наверное, оставить экипаж любого танка батальона, даже если он не постоянно принимал участие в боях. Следует еще раз подчеркнуть, что в боях на последнем этапе войны 503-й тяжелый танковый батальон СС был обречен. Где бы ни появлялись эти крупнейшие и мощнейшие немецкие танки, они становились последней надеждой и опорой солдат, командиров, беженцев и местного населения в борьбе против лавины русских войск. Для экипажей «королевских тигров» это означало необходимость вести борьбу до последнего танка и служить примером остальным до самого конца.

Именно это имел в виду Макс Липперт, когда писал: «Даже думать об этом больно».

Наконец, можно процитировать строки из письма, написанного матерью погибшего дежурного офицера нашего батальона Адольфа Гриммингера. Это письмо, пришедшее в ответ на мое сообщение о его гибели, посвящено всем нашим солдатам, рисковавшим жизнями, выполняя свой долг.

Швабши-Гмюнд, 23 января 1947 года

Уважаемый господин Кауэрауф!

Мы получили ваше письмо от 30 декабря и очень благодарны вам за него. Печальное известие о гибели нашего дорогого Адольфа в свое время было передано нам двумя вашими товарищами. С огромной скорбью узнали мы, что наш любимый сын погиб так близко к концу войны после долгого и активного участия в ожесточенных боях. Официального уведомления о его смерти мы не получили, так как он погиб в печальное время полного развала. Нам пришлось многим пожертвовать. Из четверых детей мы потеряли троих.

23 сентября 1944 года наш сын Вальтер погиб в боях за Арнем, командуя батареей самоходных орудий. Он похоронен в Бохольте, у границы с Голландией.

Наша единственная дочь умерла в апреле 1945 года, рожая четвертого ребенка. Она тоже пала жертвой этой злосчастной войны. Все это слишком тяжело сказалось на моих нервах, и со мной случился нервный припадок. С Божьей помощью я поправилась, но горечь утраты и тоска по детям навсегда лишили меня возможности радоваться жизни. Господь возложил на нас это бремя, но он же, как я снова и снова убеждаюсь, помогает нам его нести. Я часто испытываю горечь, видя, как презирают солдат, сделавших все, что было в их силах, и пожертвовавших всем с чистой душой. Они все были героями в подлинном смысле этого слова — и те, кто погиб, и те, кто выжил. Они отдали все ради отечества и своих товарищей. Я часто думаю, что такой печальный и бессмысленный конец причинил бы моему сыну невыносимые страдания.

Дорогой господин Кауэрауф, от всей души благодарю вас за сочувствие. Я, мать Адольфа, желаю вам всего наилучшего и шлю сердечный привет.

Ойгени Гриммингер Швабиш-Гмюнд, Ольгаштрассе, 59

Я склоняюсь в почтении перед моими товарищами из 503-го батальона «королевских тигров» и их семьями.

Фриц Кауэрауф

Падение Берлина, 1945 год

Дневник унтершарфюрера Георга Дирса, командира экипажа 503-го тяжелого танкового батальона СС

апреля 1945 года — Вернувшись с Зееловских высот, мы собрались в Букове у Штрауссберга/Мюнхеберга. Огнем ИС-2 повреждена гусеница; попадания в командирскую башенку и башню. Ранее в течение девятнадцати минут подбито тринадцать танков.

апреля 1945 года — Вернулись в ремонтную мастерскую в Хенове, что неподалеку от Альтландсберга, для ремонта гусеницы. При сварке башни начался пожар. Жидкостью из огнетушителя в боевом отделении повреждены прицел и орудие.

апреля 1945 года — Ночная тревога, прорыв русских. Отходили в Берлин, ведя на буксире другой танк, через Марцан, Лихтенберг и Бисдорф к заводу «Крупп- Друкенмюллер».

апреля 1945 года — Рано утром со стороны Бисдорфа через Кепеник и Обершеневайде/Шпрее в Нойкельн по мосту через Телыгов-канал. Один ИС-2 подбит на мосту. Мастерский выстрел нашего наводчика — видна была только часть левой гусеницы танка. Для командира это уже сорок девятая победа. Внутренняя связь отказала. Для переговоров используем кусок струны. Заняли позицию у баррикады слева от Зонненалее в сторону моста. Обершарфюрер Таубе раздал последние пайки. В полдень вернулись к КП в здании суда в Нойкельне. Получили приказ вступить в бой в Нойкельне в районе Бергштрассе и Рихардштрассе перед универмагом «Герти» на Берлинерштрассе, напротив почты. Если верить сводке Верховного командования за день, наши отбили вокзал в Кепенике.

апреля 1945 года — Началось сражение за Нойкельн. Русские попытались перейти Бергштрассе и Берлинерштрассе. Один из наших танков, вкопанный у центрального почтамта Нойкельна, разнесло на куски. Днем был ранен командир нашей машины. Он лишился глаза и неподвижно лежал в танке. Экипаж отвел танк в тыл, чтобы доставить оберштурмфюрера в госпиталь. Его погрузили в санитарную машину, и больше я о нем ничего не слышал. Где-быстро найти нового командира? На тротуаре стоял офицер в танкистской форме. Он выписался из берлинского госпиталя после ранения. Он принял командование нашим танком. Машина немедленно вернулась на фронт для контратаки, так как русские прорвались за Берлинерштрассе. Мы контратаковали со стороны парка Хазенхайде вместе с французами из «Шарлеманя». Нам удалось отбросить русских, вернуть прежние позиции и подбить несколько танков. Позднее, однако, русские прорвались через Рихардштрассе и заняли Нойкельн.

Подбив три танка у Янштрассе, район которой наш новый командир прекрасно знал, мы вернулись к площади перед «Герти».

апреля 1945 года — Приказано отступать к площади Герман-Плац. Ночью танк получил повреждения. Мы вышли к КП дивизии. Во время мощного налета советских реактивных минометов тяжело ранен командир. Мы отвезли его в госпиталь у вокзала Ангальтер и отправились на Потсдамер-Плац. Командного пункта там уже не было — его перенесли на Потсдамерштрассе. Мы доложили о прибытии Каушу и Херцигу. Гауптштурмфюрер доктор Капель приказал прежнему командиру Дирсу снова принять командование экипажем. Наконец мы получили приказ двигаться в ремонтную роту, которая перебралась на Уландш- трассе (радом с Курфюрстендам). Мы надеялись впервые отоспаться всю ночь.

апреля 1945 года — Отправились к станции метро в центре города, заняли позицию на углу Линденштрассе и Коммандантенштрассе со стороны площади Бель-Альянс.

апреля 1945 года — Русские безуспешно пытались прорваться правее Луизенштадтской церкви при поддержке огнеметов.

апреля 1945 года — Отход на Потсдамер-Плац. Заняли позиции в сторону Заарландштрассе и Ангальтер-Плац. Танк Турка — на другой стороне дороги. Русские сосредоточили огонь артиллерии на Потсдамер-Плац и правительственном квартале. Их танки пытались прорваться со стороны вокзала Ангальтер, но без успеха. Помимо прочего, мы подбили ИС-2, появившийся из-за здания гостиницы «Хаус Фатерланд», и несколько Т-34, перекрыв ими Заарландштрассе.

апреля 1945 года — Приказ по радио днем прибыть к Рейхстагу. Машина Турка осталась на Потсдамер-Плац. По пути засекли усиление радиопереговоров русских. Вероятно, они подслушали полученный нами приказ. Здание Рейхстага уже было сильно разрушено, зал заседаний полностью выгорел. Перед Рейхстагом мы обернулись в сторону здания «Кроль-оперы» и увидели множество Т-34, около тридцати машин, направивших орудия на Рейхстаг, на нас. После короткого совещания с экипажем, мы решили выскочить из-за угла и открыть огонь, несмотря на их многочисленность, и успешно выполнили это решение.

1 мая 1945 года — Район боев: здание Рейхстага, от Бран- денбургских ворот до Триумфальной колонны. Контратака вдоль центральной оси рядом с «Кроль-оперой». Перед «Кроль-оперой» заняли позиции русские танки; внутри еще оставались раненые немцы. Нам удалось очистить площадь. Радист Алекс Зоммер ранен упавшим кабелем.

В этот день штурмовая группа русских ворвалась в Рейхстаг и закрепилась в центре здания. Через вентиляционные шахты и лестничные колодцы они вели огонь по немецким солдатам. Несколько наших пулеметов еще продолжали вести огонь с верхнего этажа здания, но один за другим вскоре замолкли. На нижнем этаже располагался немецкий командный пункт. Наша попытка контратаковать привела только к появлению нескольких новых дырок в замурованных окнах.

Около 19.00 поступил приказ на прорыв. Мы приняли боеприпасы на вилле Геринга на Вильгельмштрассе. Я получил приказ явиться в Рейхсканцелярию, где мне пришлось обежать множество залов, пока я не вышел на улицу по широкой лестнице. Потом я попытался пройти через здание и увидел, как во внутреннем дворике пытаются что-то сжечь, поливая бензином (это было тело Адольфа Гитлера). С каждой попыткой в небо поднимался столб дыма, и русские тут же открывали огонь из орудий и минометов. Потом под него подложили две мины и подорвали их. Геббельс отдал мне приказ: «Собраться у станции на Фридрихштрассе рядом с мостом Вайдендаммер. Там будет прорыв наших войск. Могут присоединиться три-пять танков. Прорываться на Ора- ниенбург, соединиться с группой Штайнера и продолжать движение в сторону Шлезвиг-Гольштейна. Там установить контакт с канадцами и приготовиться к контратаке на восток». Я узнал, что Адольф Гитлер мертв, что он женился на Еве Браун и что на улице лежали именно их тела. Мы прибыли на Фридрихштрассе к мосту Вайдендаммер около 9 часов вечера. За нами медленно скапливалась колонна товарищей, готовых рискнуть и пойти на прорыв. Было три или четыре танка, самоходки и несколько бронетранспортеров, но в основном — грузовики. Мост Вайдендаммер был перекрыт противотанковым заграждением. Я снова спустился по лестнице на Фридрихштрассе и переговорил с несколькими высокопоставленными офицерами СС. Среди прочего я узнал, что командир танкового полка Кауш лежит тяжело раненный в бронемашине, стоящей перед входом в гостиницу. Когда я вернулся к танку, ко мне подошли несколько человек в форме и попросили забрать их с собой. Они забрались на корму танка над моторным отделением. Мы начали прорыв в полночь или вскоре после полуночи.

К нам присоединился высокопоставленный офицер. Его знаки различия были скрыты под пальто. По-видимому, он пользовался уважением среди окружавших нас людей, поскольку они попросили забрать его с собой. Он тоже забрался на корму танка. Во время прорыва нам предстояло пробить противотанковое заграждение, так как оставленные проходы были слишком узки для «королевского тигра».

Заграждение, согласно докладам, располагалось на мосту или сразу за ним.

У первой же улицы, выходившей справа (как я позднее узнал, это была Цигельштрассе), мы попали под шквальный огонь не столько противотанковой, сколько полевой артиллерии, пехоты и т. п. Все, что находилось снаружи машины, было сбито, включая правое крыло и буксировочные тросы. Внутреннее переговорное устройство отказало, и механик- водитель продолжал двигаться на высокой скорости. Впереди на улице, к которой стремился наш механик-водитель, показалась глубокая воронка. Через наводчика мне удалось передать механику-водителю, чтобы он объехал воронку по тротуару. При этом мы свернули немало столбов, поддерживавших троллейбусные провода. Чуть дальше мы наткнулись на баррикаду. Открыв командирский люк, я увидел, как сбоку появился островерхий головной убор. В темноте я толком не мог его разглядеть и схватился за пистолет, но вовремя заметил значок «мертвой головы». Это был какой-то унтерштурмфюрер. Он сказал, что был водителем и вторым адъютантом Геббельса. Он хорошо знал берлинские улицы. По его словам, он запрыгнул на левое крыло, когда мы двинулись вперед, и держался за башню, зная, что у Цигельштрассе будет жарко. На вопрос, что же случилось с теми, кто ехал на корме танка, он ответил, что их разорвало в клочья. Остались лишь куски ткани и тел. Мы выбрались из проводов и медленно двигались вперед, обходя баррикаду. Унтерштурмфюрер был неплохо осведомлен и сказал мне, что последним человеком, который к нам присоединился, был Мартин Борман. Из тех троих, что сидели на корме танка, не выжил никто. Потом он провел нас между Цю- рихерштрассе и Шенхаузер-Аллее. Русских вокруг почти не было. Мы проехали мимо большой колонны, но так и не поняли, кто это был. Какие-то женщины набирали воду из пожарного гидранта. Мы остановились рядом с ними и спросили, что за колонна стоит на левой стороне улицы. Они ответили, что это тоже немцы. Мы поехали дальше и вскоре достигли так называемого «второго кольца» русских на Шенхаузер-Аллее. Здесь генерал Беренфенгер пытался навести хоть какое-то подобие порядка. Он попросил нас переехать на другую сторону улицы под линией метро и занять позицию в голове колонны. Вскоре мы наткнулись на немецкие мины. Генерал Беренфенгер тут же вернулся, и я сказал ему, что мы потеряли ход, но через час снова сможем вступить в бой. Тогда он сказал мне: «». Дружище, проследите, чтобы ваш танк взорвали, а главное — постарайтесь отвести ваших ребят домой целыми и невредимыми. Мы проиграли войну». Я рассказал ему о приказе, полученном от Геббельса. Генерал ответил: «…Я разговаривал с генералом Кребсом, который вел переговоры с русскими. Мы вконец проиграли войну. Теперь мы должны попытаться разойтись по домам». Мы взорвали машину — это было печальное зрелище. В Берлине мы подбили тридцать девять танков. Мы их сожгли. Прочая подбитая техника точному учету не поддавалась.

2 мая 1945 года — Это произошло около 7 часов вечера под линией метро, проходившей по эстакаде у станции на Шенхауэр-Аллее. Несмотря на хаос, экипаж еще оставался со мной, и мне не без труда удалось уговорить водителя грузовика «Опель-Блиц» перегнать машину на другую сторону широкой улицы, которую простреливали русские. Шанс пересечь улицу был только у первой машины — остальные были бы обречены. Когда водитель согласился, я собрал экипаж и объяснил им свой план. Мы должны были уцепиться за левый борт грузовика и, когда он пересечет улицу, попытаться пройти по другой стороне. В это время масса солдат и мирных жителей также попыталась перейти улицу. Однако гора мертвых тел становилась все выше, и эта волна тоже схлынула. Это было непросто — шедшие сзади не видели, что творилось впереди, и продолжали напирать. Тогда «Опель-Блиц» устремился через дорогу и остановился на другой стороне улицы. Машину буквально изрешетило.

Экипаж не решился прыгнуть вместе со мной и остался на той стороне улицы. Мне удалось перебраться. Однако я был ранен и несколько километров шел, хромая, пока не наткнулся на кабриолет «Адлер». В этой неразберихе наш радист Алекс Зоммер получил пулю в живот. Он до сих пор числится пропавшим без вести. Наводчик был легко ранен и попал в плен к русским вместе с заряжающим и механиком- водителем. Я же поехал дал ыые на белом «Адлере» и наткнулся на еще одну группу, прорывавшуюся с пятью самоходками и огромной колонной солдат и гражданских на грузовиках и санитарных машинах с ранеными. Мы прорывались в направлении на Науэн и Ораниенбург. Мы шли через города, часто оказываясь под убийственным огнем русских. Раненых приходилось оставлять. Многие просили оставить им ручную гранату или пустить пулю в голову. Чтобы помочь им, мы раздавали последние гранаты. Шедшая впереди санитарная машина — переоборудованный грузовик с тремя рядами носилок — получила попадание. Раненые цеплялись за борта и кричали. Это было ужасное зрелище. Мы ехали через поля, через деревни, занятые русскими, и наконец добрались до леса, где наша колонна рассеялась. Мне удалось через Нойруппин и район Виттенберга добраться до Ха- вельберга. Мы шли впятером, но к концу пути нас осталось двое, а потом я и вовсе остался один. Мы не расставались с оружием и всегда были наготове — с эсэсовцами не церемонились, убивая их на месте после обнаружения татуировки группы крови. Я не раз видел это собственными глазами и не хотел оказаться на небесах без компании.

17 июня 1945 года я был без предупреждения схвачен русскими после того, как начальник немецкой милиции в Хавельберге, внучку которого я спас из реки четырьмя днями ранее, выдал меня Красной Армии. Допросы проходили жестко, но расстреливать стали намного реже. Впоследствии меня дважды приговаривали к смерти: сначала в Хавельберге, а затем в поместье графа Иценплица в Штю- денице. В первый раз я избежал смерти благодаря собственным действиям, во второй — по счастливой случайности. Потом меня держали в плену в Бранденбурге и освободили на Рождество 1949 года. В тот же день я нашел наводчика и механика-водителя из своего экипажа, которые вместе попали в плен. Наводчик работал на шахте под Сталино, а механик-водитель — водителем под Сталинградом. Их освободили в один и тот же день, и на этом завершилась история танка и его экипажа.

В экипаж «королевского тигра» № 314 3-й роты 503-го тяжелого танкового батальона СС входили: командир Георг Дирс, наводчик Вольф-Дитер Коте, заряжающий Алекс Зоммер, механик-водитель Вилли Кенкель и радист Бодо Ханзен.

«Тигр» и «Панцерфауст» — последний бой за Берлин

Рассказывает Анри Фене, командир батальона 57-го батальона французской добровольческой дивизии «Шарлемань»
В Берлине есть Французская улица и Французская церковь. Они названы так в честь гугенотов, которые бежали от религиозных притеснений и осели в Пруссии в начале XVII века, помогая строить столицу. В середине XX века другие французы пришли защищать столицу, которую помогали строить их предки.

апреля, перед полуднем, 57-й французский батальон, еще насчитывавший 300 человек, пересек Берлин с запада на восток, от реки Гавель до района Хазенхайде, неподалеку от Темпельхофа. Эти добровольцы ехали примерно на десятке грузовиков, пели песни и добродушно махали руками берлинцам, которые, улыбаясь, махали им в ответ. Накануне штурма берлинцы казались нам такими же жизнерадостными, как и обычно, без следа паники, замешательства или отчаяния.

апреля наш батальон и танки дивизии войск СС «Нордланд» нанесли удар от муниципалитета Нойкельна, чтобы отбросить русские войска, уже угрожавшие центру Нойкельна. Мы продвинулись примерно на километр, прежде чем русские успели среагировать. Однако затем их сопротивление усилилось, и они яростно атаковали соседние участки, где им удалось прорвать нашу оборону. Около полудня на батальонный КП, располагавшийся в здании муниципалитета, к огромному нашему удивлению, обрушился огонь русских пулеметов. Впрочем, мы тут же организовали контратаку и очистили этот квартал. Мы продолжали упорно оборонять позиции до вечера, пока не появился наш посыльный, сообщивший, что русские уже вышли к Герман-Плац примерно в 900 м. позади нас. Связь с соседями справа и слева отсутствовала. За нами замыкалось кольцо окружения.

Уже к ночи по последней свободной улице мы вышли к Герман-Плац. Самоходки «Нордланда», укрывавшиеся за баррикадой из брусчатки, отбивали атаки русских танков и уничтожили множество машин. Около полуночи самоходкам пришлось отойти из-за отсутствия снарядов. Нам наконец-то удалось связаться с дивизией, и остаток ночи мы провели в пивной «Томас Келлер» у вокзала Ангальтер. После первого дня боев я стал размышлять о реальном положении обороны Берлина. Были как сильные стороны, так и слабые (в первую очередь — нехватка техники и боеприпасов). Единственным способом поддерживать связь были посыльные, которые нередко задерживались в пути из-за сильных бомбежек. Части в основном были предоставлены сами себе и старались извлечь максимум выгоды из использования имевшихся ресурсов совместно с ближайшими соседями. Две трети, если не три четверти, бойцов составляли члены гитлерюгенда и фоль- ксштурма, необученные и вооруженные тем, что попалось под руку. Тем не менее молодежь из гитлерюгенда неплохо проявила себя, подбив множество танков из «панцерфау- стов». В Нойкельне я получил подразделение гитлерюгенда в качестве подкрепления. Ребята прекрасно сражались весь день. Регулярные части армии и войск СС насчитывали менее 20 тысяч человек при менее чем 100 танках, а артиллерия уже расстреляла почти все снаряды.

Но, несмотря ни на что, они сражались с невероятным азартом. Противник вполне отдавал себе в этом отчет: сам Сталин перед сражением за Берлин говорил, что предстоит очень тяжелое сражение. Маршал Конев в своих воспоминаниях писал, что Советская армия потеряла в Берлине 800 танков — это четыре или пять танковых дивизий. Генерал Попель, начальник штаба Жукова, говорил: «На нас набросился лев». Генерал Чуйков утверждал позднее: «Что я могу сказать? Этот орешек разгрызть было труднее всего». То же самое Чуйков говорил и Жукову, отчитывавшему его по телефону: «Я не могу идти дальше. Эсэсовцы на своих «тиграх» храбро дерутся».

Этих эсэсовцев с «тиграми», сдерживавших наступление Чуйкова, было всего 3000 человек: немцы из «Лейбштан- дарта» из казарм в Лихтерфельде, отбившиеся от своих частей бойцы дивизий СС, пробравшиеся к нам, 300 человек из штабов войск СС, финны, датчане, шведы и норвежцы из 11-й моторизованной дивизии «Нордланд», солдаты танкового полка «Герман фон Зальца» и 503- и тяжелый танковый батальон СС III танкового корпуса СС (восемь-десять «королевских тигров» под командованием оберштурмбанн- фюрера Кауша, подбившие за двенадцать дней 480 танков), 300 французов из батальона «Шарлемань», уничтожившие «панцерфаустами» 62 танка, латвийцы, испанцы и венгры. Здесь на последнюю встречу собралась вся Европа.

Но для того, чтобы отважно сражаться, необязательно было служить в войсках СС. На самой окраине Берлина 18-я моторизованная дивизия, артиллерия дивизии и 118-й танковый полк майора Нойера уничтожили за день 100 русских танков. О легендарных подвигах генерал-майора Берен- фенгера рассказывалось уже не раз. В первые дни сражения за Берлин «Цитадель» в самом сердце города стала ядром ореха, который не мог разгрызть Чуйков. Мы, французы, оборонялись бок о бок со скандинавскими товарищами, бойцами дивизии «Нордланд» под командованием штурм- баннфюрера Тернедде и командами истребителей танков под командованием Вебера и Фея.

Накал и ожесточенность боев росли с каждым днем. Вечером 27 апреля мы вели бой у площади Бель-Альянс и ворот Рейхсканцелярии. В наш участок обороны входили две знаменитые берлинские улицы: Вильгельмштрассе и Фридрихштрассе. Ураганный огонь артиллерии по нам не ослабевал ни днем, ни ночью и не прекращался ни на секунду. Нас атаковали танки, обстреливавшие наши позиции, и советская пехота, пытавшаяся выкурить нас с помощью огнеметов. Бои шли повсюду: во дворах домов, на крышах. В ход шли винтовки, гранаты, штыки.

Горели и рушились дома. В небо поднимались огромные облака пыли. Дым и пыль душили и ослепляли нас. Видимость была не более полуметра. Наши истребители танков все время были настороже. Ни один танк не прорвался. Вильгельмштрассе была усеяна горящими танками, в которых рвались боеприпасы и топливные баки.

Не было ни дня, ни ночи — мы едва могли разглядеть небо. Была лишь тяжелая пелена тумана, в которой мерцали грозные отблески огня. Мы слышали гул обстрелов, треск пожаров, а по ночам, совсем близко, крики и плач женщин. От этого мороз пробирал по коже, заставляя нас вздрагивать сильнее, чем взрывы и пожары. По свидетельству бывшего бургомистра от социал-демократов Эрнста Ройтера, опьяненные успехом солдаты Красной Армии изнасиловали 90 тысяч женщин. Сражаясь за каждый разрушенный дом, мы встретили 1 мая в подвалах комплекса зданий РСХА. Над нами все было разрушено. На несколько дней в мое распоряжение было отдано около 100 полицейских чинов. Они сражались как простые солдаты и проявили большую храбрость. Я, будучи гауптштурмфюрером, командовал всеми этими штурмбаннфюрерами, оберштурмбаннфюрерами и штандартенфюрерами. То, как они шли в атаку с винтовками в руках, было достойно восхищения.

В этот первый майский вечер у нас был хотя бы один повод для чувства удовлетворения. Русские заявляли, что к 1 мая возьмут весь Берлин, но мы все еще были здесь.

Наши соседи справа все еще вели упорные бои за каждый клочок земли. Чтобы видеть в наступившей темноте, мы воткнули свечи в рождественские подсвечники. Прямо в подвале, в неровном свете восковых свечей, я вручил последние Железные кресты.

Мы уже утратили надежду и страх, даже чувство времени. Мы ощущали общую радость, радость единения товарищей по оружию и чувство безграничного доверия друг к другу. Награжденные были очень этим горды. Я никогда не забуду блеска их глаз, так искренне смотревших на меня, и тепла их рукопожатий. Они мечтали об этом с самого начала: получить Железный крест. За несколько дней до этого я занял позицию у окна с «панцерфаустом». Мои ребята оттащили меня со словами: «Дайте нам заслужить Железный крест!»

Утром 2 мая мы были в здании Министерства авиации. На нашем участке фронта наступило затишье. Приблизились несколько машин с белыми флагами. В них были русские в сопровождении немецких офицеров. Советские солдаты, мужчины и женщины, подъехали к нам и предложили сдаться. Майор люфтваффе сказал мне: «Все кончено. Капитуляция подписана. Теперь остается только сдаваться». Мы с солдатами быстро приняли решение. Мы собрались отправиться к Рейхсканцелярии, где располагался КП нашей дивизии. Избегая встреч с русскими войсками, мы шли по тоннелям метро. У станции «Кайзерхоф» все стало ясно: улицы были заполнены непрерывно сигналившими русскими грузовиками. Рейхсканцелярия оставалась безмолвной.

Вскоре нас взяли в плен под мостом у Потсдамского вокзала в Берлине, где мы скрывались в ожидании темноты, чтобы уйти в Потсдам. Там мы надеялись присоединиться к армии Венка.

Плен! Казалось, мир рухнул. Конвоиры обходились с нами без лишней жестокости, но повсюду царил экстаз победы, который таил угрозу для побежденных. Один из моих унтер-офицеров был убит пулей в затылок, прежде чем конвоиры успели этому помешать.

Нас загнали к поврежденным Бранденбургским воротам, где мы стояли и смотрели с тяжелым сердцем на парад победителей — сотни и сотни танков, украшенных красными флагами. Мы были раздавлены. Это была полная катастрофа. Мы были стерты, низвергнуты в пучину ничтожества и непроглядный мрак.

Я помню все этапы плена: внутренний дворик тюрьмы Моабит… здания из красного кирпича… первую ночь в качестве пленного… время, проведенное на земле, сидя спиной к дереву. Здесь я узнал о смерти Гитлера и Геббельса. На следующий день меня перевели в Зименсштадт. Городок был покинут. Вся мебель была выброшена на улицу. Через несколько дней я прибыл в лагерь в Финов. 26 апреля я был ранен в ногу, и мне было тяжело ходить. Русские отправили меня в городскую больницу, где я на себе испытал легендарную заботу немецких больниц, которую (в моем случае) проявили ворчливая старшая медсестра и две молоденькие медсестры, Герда и Ирмела. Меня окружала атмосфера дружелюбия и человеческого тепла.

Когда русские переводили лагерь на восток, они решили не брать меня с собой, и я вернулся во Францию. «Вас постигнет кара, достойная предателей!» Такой плакат встретил меня на границе. Через год, когда мое дело рассматривалось в суде, прокурор задал вопрос: «Вы сожалеете о своем поступке?» Я ответил: «Как вы думаете, если бы война закончилась по-другому, я бы пожалел? Если бы я сейчас сказал, что сожалею, это были бы слова труса или лжеца». Присяжные, почти поголовно коммунисты, не держали на меня зла. Их вердикт: двадцать два года каторжных работ вместо смертной казни был знаком уважения, как позднее сказал мне адвокат.

Через три с половиной года ворота тюрьмы распахнулись передо мной. Я вместе с группой заключенных был направлен на работы за тюремными стенами, в дом, принадлежавший Министерству юстиции.

В день моего освобождения собралась вся администрация тюрьмы, и мне предложили шампанское. Городской священник приехал на своем маленьком «ситроене» и ждал меня у ворот. Когда все формальности были соблюдены, один из служащих тюрьмы отвез меня на ближайшую железнодорожную станцию. Все они были искренне рады видеть меня на свободе. Столь теплое человеческое отношение на родине лишь усиливало мою радость от освобождения. Чувство свободы быстро стирало из памяти все трудности, которые пришлось преодолеть.

Берлин, 1945 год

Рассказ Карл-Хайнца Турка, унтершарфюрера 503-го тяжелого танкового батальона СС
После непрерывных боев в различных точках города (Замковый мост, мост Гертрауден, Рейхсбанк, Вальштрассе, Шпиттель-маркт и другие) 29 апреля я получил приказ пересечь Потсдамер-Плац в направлении вокзала Ангальтер и вступить в бой с русскими танками. Из-за развалин, мусора и свисавших со столбов проводов это оказалось непросто. Добраться до вокзала Ангальтер не удалось, так как уже по пути мы столкнулись с вражескими противотанковыми пушками и танками, которые открыли по нам огонь. Я приказал открыть ответный огонь и медленно отвел танк назад. Мы заняли позицию на Принц-Альбрехштрассе. Здесь нам удалось заставить вражеские танки держаться на почтительном расстоянии и даже поджечь несколько машин. Тем временем стемнело, и мы стали реже открывать огонь, чтобы не тратить снаряды. Мы не были уверены, что удастся пополнить боезапас. Артиллерия и пехота противника продолжали вести огонь. Поскольку приходилось постоянно отбиваться от вражеской пехоты, оба наших пулемета не умолкали.

Ночью со стороны Заарландштрассе доносился шум танков, и на рассвете можно было ждать сюрприза со стороны русских. Мы не ошиблись. С первыми лучами солнца загремели орудия русских танков. За ночь они отбуксировали подбитые машины, и их место заняли новые, готовые к бою. Мы стреляли с максимально возможной скоростью, но попаданием вражеского снаряда нам порвало гусеницу. После часового боя русские танки и противотанковые пушки смолкли, а мы лишились хода.

Обсудив положение с экипажем, я пешком отправился в Тиргартен за эвакуационной «пантерой», несмотря на сильный артобстрел. Мне повезло — единственной уцелевшей эвакуационной «пантерой» командовал мой бывший наводчик Лео Пиллер. На «пантере» мы отправились к Потсдамер-Плац, где под сильным огнем вместе с Пилле- ром подцепили «королевский тигр» с порванной гусеницей на буксир, чтобы оттащить танк в район Рейхсканцелярии. Через три часа мы починили гусеницу и снова вернулись на Заарландштрассе. Потом к нам подошли два офицера люфтваффе, которые попросили меня пройти вместе с ними в здание Министерства авиации, где располагался наш штаб. Радиосвязь уже давно прервалась. Вскоре мы прибыли на место, пробравшись через руины разбомбленных домов. Вражеская артиллерия продолжала бушевать, и мы провели больше времени в укрытиях, чем в пути. Командир батальона штурмбаннфюрер Херциг хотел узнать, почему я отвел танк в тыл на три часа. Рассказав ему обо всем, я бегом вернулся к танку. Мне было приказано найти подходящую позицию у Потсдамер-Плац и подготовиться к отражению атак с любого направления. Мы поставили тигр у входа на станцию метро «Потсдамер-Плац», за баррикадой, укрывавшей нас от осколков. Таким образом, наш борт был прикрыт, но при этом мы могли вести огонь во всех направлениях, поворачивая башню. С этой позиции мы открывали огонь по любой замеченной цели. Пулеметы раз за разом открывали огонь по поднимающимся крышкам канализационных люков, из которых время от времени пытались вылезти русские пехотинцы.

385

1 мая у нас возникли серьезные проблемы с боеприпасами, и мы понятия не имели, где можно пополнить боекомплект. В середине дня огонь артиллерии вдруг стих. Поскольку никакой связи у нас вообще не было, я пешком

13 Танковые сражения войск ССотправился на станцию метро. К моему удивлению, станция была полна гражданских, которые испуганно смотрели на меня и спрашивали, закончилась ли война. После недолгих поисков я нашел армейского капитана, которого попросил доложить о нашем положении.

Оказалось, что это был мотоциклист связи, надевший шинель своего командира. Он дал мне кое-какую полезную информацию. От него я узнал о смерти Адольфа Гитлера. Он же сообщил мне, что недалеко от нас занимает позиции саперный взвод войск СС, усиленный группами фоль- ксштурма и гитлерюгенда. Посыльный выполнил мои указания, и вскоре к нашей позиции подошел обершарфюрер саперного взвода с несколькими своими солдатами.

Они принесли свежие новости — планировался прорыв у моста Вайдендаммер. Обершарфюрер сообщил, что у Рейхсканцелярии в полной боевой готовности стоят два бронетранспортера. Нам удалось завести одну из машин, и мы отправились к мосту Вайдендаммер.

Во время последней ночной поездки при свете пожаров мы не заметили воронку от снаряда, в которую и угодил наш бронетранспортер. Запустить его снова не удалось. После потери «тигра», который перестал слушаться управления, мы потеряли и бронетранспортер. Среди солдат, присоединившихся к моему экипажу, оказался уроженец Берлина, который взял на себя роль проводника. Вдоль линии метро, а оттуда — вброд через полуметровой глубины ручей, мы вышли к мосту Вайдендаммер.

Насколько я помню, прорыв начался около 0.15 2 мая. Во главе колонны шел «королевский тигр», за ним бежало множество солдат и мирных жителей. Сразу же за противотанковым заграждением нас встретил сильный огонь противника. Появилось много убитых и раненых. Нам с офицером люфтваффе удалось проскочить мост невредимыми. Поскольку дальше двигаться было невозможно, мы решили укрыться в здании берлинского управления городского транспорта. Там мы провели весь следующий день и ночь. За это время мы раздобыли рабочую одежду и двинулись пешком в сторону Фронау.

Дважды сбежав из плена, сначала в Берлине, а потом в Штойце, что на Эльбе, я вплавь переправился через Эльбу и Мульду у Рослау. После четырех недель в бегах на территориях, оккупированных русскими и американцами, неподалеку от Лойны меня задержал патруль американской военной полиции. Меня отправили сначала в американский лагерь, а потом передали на Рейн, в руки французов. В конце концов я оказался в лагере для интернированных лиц в Дармштадте.

В конце войны отважные танкисты действовали на всех участках фронта от севера до юга, ведя бои против наступающей Красной Армии.

В день капитуляции они сложили оружие и начали долгий и горький путь в плен, из которого многим нашим товарищам не суждено было вернуться.

8 мая 1945 года к востоку от Линца командующий II танковым корпусом СС генерал войск СС Вильгельм Битгрих обратился с последней речью к командирам и солдатам своего штаба, роты охраны штаба и 400-го батальона связи корпуса, который всегда находился при его штабе:

— Мои товарищи!

Мы все переживаем самый безнадежный день для любого солдата — Верховное командование отдало приказ о капитуляции, и мы в последний раз можем посмотреть друг другу в глаза. Как ни велико наше уныние, мы должны исполнить свой долг.

Наше будущее не определено. Нас ждет горечь плена и, возможно, депортация. Я всеми силами пытался привести основную часть сил корпуса к американцам. Эта возможность появилась благодаря тому, что часть корпуса вела бои с американцами в районе Линца. Благодарю вас за проявленный воинский дух, за верность и за достойную восхищения дисциплину, которую, я надеюсь, вы сумеете сохранить на пути сквозь ожидающую вас тьму.

Долгие годы, десятилетия мы не услышим гимна нашей страны, не услышим слов «Германия» и «родина». Но в мире наших сердец они сохранят свое священное значение для будущих поколений, которым Господь, возможно, дарует лучшую участь и свободу.

Да здравствует Германия, наша родина!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Танки дивизии «Дас Райх»

Майлз Крогфус

Ударная мощь дивизии «Дас Райх» впервые была усилена броней, когда в июне 1941 года, во время кампании в России, в бой вступила батарея из десяти самоходных орудий под командованием оберштурмфюрера Эберхардта Телькампа. Однако лишь весной 1942 года, во время доукомплектования и обучения во Франции, дивизия получила танковый полк, получивший технику в течение лета и осени. Первая, третья и шестая роты получили танки Pz-IVG, вторая, четвертая и шестая роты — танки Pz-IIIL, а восьмая рота гауптштурмфюрера Градера — три взвода «тигров» и один взвод Pz-III. Батарея самоходных орудий была переформирована в дивизион, которым командовал гауптштурмфюрер.

Танки дивизии «Дас Райх» сыграли важную роль в боях под Харьковом в начале 1943 года. В конце января дивизия вступила в бой юго-западнее города. На 1 февраля танковые силы дивизии насчитывали 66 Pz-III, 60 Pz-IV и 4 «тигра». Командовал танковым полком штурмбаннфюрер Герберт- Эрнст Валь. Командиром 1-го батальона был штурмбаннфюрер Альбин фон Райценштайн, а 2-й батальон воевал под началом штурмбаннфюрера Христиана Тихсена. В феврале, когда Валь был назначен командиром дивизии, командование полком принял Райценштайн. В середине февраля погиб гауптштурмфюрер Градер. На должности командира роты «тигров» его ненадолго сменил гауптштурмфюрер Герберт Кульман, а затем — гауптштурмфюрер Фриц Хер- циг. 19 февраля были готовы к бою 33 Pz-III. Вскоре после 9.15 утра 22 февраля в 150 км южнее Харькова гауптштурмфюрер Карл Клосковски на Pz-III № 431 захватил мост через реку Волчица на западной окраине Павлограда, уничтожив при этом 3 Т-34 и несколько противотанковых орудий. Вместе с присоединившимся вскоре «тигром» унтершарфю- рера Пауля Эггера он оборонял мост до подхода подкреплений, что позволило пехоте дивизии «Дас Райх» менее чем за два часа овладеть городом. За свои действия Клосковски в июле был награжден Рыцарским крестом.

К 4 марта в строю осталось 11 Pz-III. В 2 часа дня 14 марта гауптшарфюрер Карл-Хайнц Вортманн на Pz-IV № 631 устремился во главе боевой группы Хармеля на штурм высоты 209,3 у Васищево в 13 км к юго-востоку от Харькова. Он уничтожил двадцать семь тяжелых противотанковых пушек, два артиллерийских орудия и множество пулеметных точек, выбив русских из опорного пункта, не позволявшего замкнуть кольцо вокруг города. После взятия Харькова танковым корпусом СС, в течение третьей недели марта танки дивизии «Дас Райх» принимали участие в захвате Белгорода. Всего за время боев под Харьковом и Белгородом дивизия подбила 292 танка и САУ, потеряв 77 танков и самоходок. За блестящее руководство действиями 2-го батальона штурмбаннфюрер Тихсен получил 31 марта Рыцарский крест. Той же награды был удостоен и Вортманн.

В апреле оберштурмфюрер Карл-Хайнц Лоренц, кавалер золотого Германского креста, командовавший 2-й танковой ротой, был переведен в штаб 2-го танкового батальона, и роту «тигров» принял гауптштурмфюрер Герберт Циммерман. Вортманн был произведен в унтерштурмфюреры и стал командиром 6-й танковой роты. Клосковски, переведенный в 7-ю танковую роту, стал командиром ее 3-го взвода. Большинство личного состава 1 — го батальона было отправлено на запад для переучивания на новые танки — «пантеры». Они вернулись в Россию только после окончания операции «Цитадель». Поэтому, чтобы усилить оставшийся под Курском 2-й батальон «Дас Райха», была сформирована рота (9-я) на трофейных Т-34. У 5-й и 6-й рот были Pz-IV, но недостаток машин пришлось восполнять взводом Pz-III (в основном из числа уцелевших после боев под Харьковом).

На 4 июля «Дас Райх» располагал 48 Pz-III, 30 Pz-IV (из них около четверти — с короткоствольным орудием), 12 «тиграми», 8 командирскими Pz-III, 18 Т-34, 33 САУ «Штурмгешютце» и 10 «Мардерами». 5 июля, в первый для дивизии день операции «Цитадель», ее «тигры» подбили двадцать три танка примерно за шесть часов упорного боя в районе Березова и у высоты 233.3 к северу от него. 6-го числа к югу от Лучки 1-е «тигры» подбили десять танков 2-го гвардейского танкового корпуса, но при этом огнем противотанковой артиллерии был убит командир 6-й роты унтерштурмфюрер Вортманн. Командование ротой принял кавалер Железного креста 1-го класса, бывший командир роты 1-го батальона дивизии «Лангемарк» гауптштурмфюрер Дитер Кестен. К 13 июля унтерштурмфюрер Ганс Меннель на Pz-IV№ 621 подбил уже 24 танка с начала сражения. Несмотря на то что за период с 5 по 16 июля дивизия «Дас Райх» записала на свой счет 448 русских танков и самоходок, потеряв 46 танков и штурмовых орудий, группе армий «Юг» так и не удалось прорваться к последней линии советской обороны южнее Курска. 28 июля, перед отправлением в Италию, дивизия «Лейбштандарт» передала «Дас Райху» 9 «тигров», 39 Pz-IV и 4 Pz-III. Кроме того, в распоряжении «Дас Райха» уже было 33 Pz-III, 17 Pz-IV, 2 Т-34 и 2 «тигра».

После переброски на юг для отражения контратаки русских на Миусе дивизия «Дас Райх», уничтожив за период с 20 июля по 21 августа 291 танк и САУ, вернулась на окраины Харькова, где снова вела тяжелые бои. Ее батальон «пантер» впервые вступил в сражение 22 августа в районе Л юботина и Коммуны, подбив 53 советских танка. На следующий день в 12 км к западу от Харькова взвод унтерштурмфюрера Карла Мюлека («пантера» № 211) сорвал атаку советских танков. Сам Мюлек уничтожил девять машин. 24-го числа 6-я рота гауптштурмфюрера Кестена, получившая новые Pz-IV с бортовыми юбками, вступила в бой с шестьюдесятью советскими танками в районе реки Уды юго-западнее Харькова. Танки Кестена подбили 29 из 60 танков. Позднее за эти бои Мюлек и Кестен получили Рыцарские кресты. В сражениях в районе Харькова с 22 августа по 2 сентября «Дас Райх» уничтожил 463 танка. 27 августа в дивизии готовыми к бою оставались 4 Pz-III, 31 Pz-IV, 6 «тигров» и 6 командирских танков, не считая роты «пантер». Остальные роты «пантер» были на время приданы другим дивизиям.

В начале сентября танки дивизии «Дас Райх» отправились в район Валков. 13 сентября в шестидесяти километрах юго-западнее Харькова и в двадцати километрах западнее Валков более 70 Т-34 атаковали позиции разведывательного батальона. На выручку с резервных позиций поспешили семь танков из роты «пантер» во главе с гауптштурмфюрером Фридрихом Хольцером («пантера» № 101). За сорок минут боя «пантеры» уничтожили 28 Т-34. За два дня в степях остались стоять семьдесят восемь советских танков. В течение сентября «тигры» дивизии «Дас Райх» уничтожили множество русской бронетехники. 23 сентября унтерштурмфюрер Алоис Кальс («тигр» № S31) получил Золотой крест в золоте за умелое командование взводом во второй половине лета. Его помощник гауптшарфюрер Йохан Райнхардт получил ту же награду посмертно 25 сентября. В конце месяца, уничтожив в боях в районе Валков 268 танков, дивизия «Дас Райх» была переброшена на Днепр.

Около 5 утра 29 октября недалеко от города Ходоров, что на западном берегу Днепра, двадцать Т-34 прорвали оборону дивизии «Дас Райх». Быстро прибыв к месту прорыва, гауптшарфюрер Вилли Зимке на Pz-IV № 531 вместе со своим третьим взводом 5-й роты открыл огонь по Т-34 с дистанции 20–30 метров и уничтожил семнадцать машин. В том же районе 1 ноября русские попытались закрепиться на плацдарме на правом берегу Днепра. На правом фланге дивизии «Дас Райх» находился 2-й батальон штурмбаннфю- рера Тихсена. Когда танки и пехота противника попытались обойти его с фланга, Тихсен возглавил атаку штаба танкового батальона при поддержке инженерного взвода на высоту 188. Из-за гребня появились три Т-34. Экипаж командирской машины Тихсена (Pz-III) подбил два танка, а спешно прибывшая группа подбила еще шесть машин, отбросив остальные силы противника. В тот же день гауптшарфюрер Ганс Зорец, командир 1-го взвода 8-го батальона полка «Дас Райх», на своем «тигре» довел счет танков, уничтоженных полком за 1943 год, до 2000. Из них около 1100 приходились на долю танкового полка дивизии, потерявшего за тот же период 250 машин. 11 сентября в Славя «тигры» расстреляли более дюжины русских танков. Перед получением звания оберштурмфюрера (18 сентября) Алоис Кальс, принявший командование ротой «тигров», был ранен. Утром 13 сентября советская пехота атаковала штаб 2-го танкового батальона. Оберштурмфюрер Карл-Хайнц Бошка, адъютант батальона, повел пять танков в контратаку, в ходе которой были уничтожены двенадцать противотанковых и два полевых орудия и убиты более 300 солдат противника. В тот же день командир танкового полка оберштурмбаннфюрер фон Райценштайн получил Рыцарский крест за действия в течение лета и осени. Вскоре после этого он был обвинен в неправомерных действиях вне службы и покончил с собой 30 сентября. Командование полком принял Тихсен. 26 ноября «Дас Райх» располагал девятью Pz-IV, двумя «тиграми», «пантерами» и двумя командирскими танками, готовыми к бою.

В середине декабря большая часть дивизии была отправлена на переформирование и обучение во Францию. На Востоке осталась только боевая группа, истощенные силы которой были сведены в батальон, состоявший всего из двух рот. Первой ротой командовал оберштурмфюрер Шомка, второй — оберштурмфюрер Клосковски. Исполняющим обязанности командира батальона был назначен гауптштурмфюрер Вилли Эндеманн. В боеготовом состоянии находились шесть Pz-IV, четыре «пантеры» и пять «тигров». С 25 декабря 1943 года по 18 января 1944 года батальон уничтожил всего двенадцать танков, четырнадцать самоходных установок и двенадцать противотанковых пушек. Три «тигра» батальона были подбиты 4 марта восточнее Жемелинцев. При этом смертельные ранения получили унтерштурмфюрер Тегхофф и штандартенюнкер фон Айнбек. Горстка танков «Дас Райха» вела бои до апреля. Весной рота «тигров» была расформирована, а оставшийся личный состав распределили между тремя ротами вновь сформированного 102-го танкового батальона СС (большинство ветеранов «Дас Райха» были направлены в первую роту). Всего к апрелю в боях против советских войск танковый полк дивизии «Дас Райх» подбил 1200 танков, потеряв около 300 машин.

Когда Союзники высадились в Нормандии, танковый полк «Дас Райха» еще не завершил доукомплектование и подготовку. Полком командовал оберштурмбаннфюрер Тихсен, его 1-м батальоном — штурмбаннфюрер Рудольф Энзелинг, а 2-м батальоном — штурмбаннфюрер Кестен. Полк был переброшен с юго-запада Франции, из-под Тулузы, и в конце июня прибыл в район юго-западнее города Кан. Выведенный из резерва в первую неделю июля, полк располагал двадцатью шестью «пантерами» в первом батальоне и пятьюдесятью Pz-IV во втором.

5-я и 7-я танковые роты были приданы 17-й моторизованной дивизии СС, оборонявшей дорогу Перье — Карантан, 6-я танковая рота — 1-му батальону полка «Дойчланд», а остальные части «Дас Райха» расположились южнее Сентни. 7 и 8 июля 5-я и 7-я роты, занявшие оборону на участке Лe-Ланд — Лемондери, были атакованы американской 83-й пехотной дивизией. 9 июля на дороге в Ле-Дезер рота американского 743-го танкового батальона, преследуя два Pz-IV, была атакована из засады 7-й танковой ротой оберштурмфюрера Клосковски. В течение пятнадцати минут были уничтожены девять «шерманов». Еще три «шермана» были подбиты (и брошены экипажами). На следующий день 2-й батальон танкового полка «Дас Райх» столкнулся с американскими танками в районе Сентни и Шато-де-Буа-Гримо. 1-й батальон «Дас Райха» из района Перье атаковал на северо-восток в сторону Сентни и натолкнулся на американскую 3-ю танковую дивизию. К вечеру «Дас Райх» записал на свой счет девяносто восемь побед за последние восемь дней. 12 июля в 600 метрах от Шато-д-Осэ 3-я и 4-я танковые роты вступили в бой с танками и пехотой американцев, пока 5-я рота вела бои у Буа-Гримо. К 13 июля дивизия записала на свой счет еще около тридцати танков. 15 июля оберюнкер Фриц Ланганке на «пантере» № 211 заметил пять «шерманов», двигавшихся по дороге в районе Сен-Дени. Его танк пересек дорогу, развернулся и открыл огонь по «шерманам», уничтожив четыре из них. Пятый скрылся задним ходом в кустарнике, но вскоре был обнаружен и тоже уничтожен. Через несколько месяцев за проявленное в июле мастерство в борьбе с танками Ланганке был удостоен Рыцарского креста.

23 июля в танковом полку «Дас Райх» в строю оставалось 8 командирских танков, 35 Pz-IV и 34 «пантеры». Получив «пантеру» № 424 из ремонта утром 27 июля километрах в десяти к северу от Кутанса, унтершарфюрер Эрнст Бар- кманн двинулся по дороге на Сент-Лo, чтобы перехватить группу «шерманов». В последовавшем бою он подбил девять вражеских танков, однако его собственная «пантера» была так сильно повреждена огнем танков и истребителей- бомбардировщиков противника, что ее пришлось снова вернуть в ремонтную мастерскую. За июль Баркманн записал на свой счет двадцать пять уничтоженных танков. 28 июля обладатель Дубовых листьев к Рыцарскому кресту оберштурмбаннфюрер Тихсен, за два дня до этого принявший командование дивизией, погиб в своем «Фольксвагене» у северо-восточной окраины деревни Камбри. Так погиб величайший высокопоставленный командир танковых войск в дивизии «Дас Райх».

Вскоре после полуночи 7 августа началось контрнаступление под Авраншем, в ходе которого «Дас Райх» занял Мортен и нанес удар дальше на запад и юго-запад в сторону Сент-Илера. Через неделю наступление выдохлось, и многие немецкие дивизии оказались отрезаны в Фалезском котле. 19 августа несколько танков польской 1-й танковой дивизии заняли позиции на высотах 262 и 239 примерно в двух километрах западнее горной гряды Мон-Ормель. На следующий день смешанная группа из Pz-IV и «пантер» атаковала высоту 239, а затем с нее обстреляла расположенную- в километре высоту 262, уничтожив пять танков и позволив некоторым немецким частям выскользнуть из захлопывающейся ловушки под Фалезом. 23 августа штурмбаннфюрер Энзелинг получил Рыцарский крест за командование в этом бою смешанной танковой группой. Двенадцатью днями ранее оберштурмфюрер Карл Клосковски стал третьим из всего лишь шести ротных командиров танковых войск, награжденных Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. В битве за Нормандию его рота была лучшей в дивизии ротой Pz-IV по количеству подбитых вражеских танков. Унтерштурмфюрер Адольф Рееб, лучший ас 7-й роты, 23 августа получил Рыцарский крест. За семь недель боев во Франции танковый полк «Дас Райх» подбил более 200 танков Союзников, потеряв при этом в боях около семидесяти пяти танков, не считая тридцати брошенных под Фалезом из-за механических неисправностей или отсутствия топлива.

Клосковски покинул «Дас Райх» осенью, и командование 7-й танковой ротой принял оберштурмфюрер Хорст Грезяк. Вильгельм Мацке был повышен до гауптштурмфюрера и сменил командование 3-й танковой ротой на должность командира 1-го танкового батальона. Командование 3-й ротой принял оберштурмфюрер Йохан Фит. Танковым полком командовал оберштурмбаннфюрер Энзелинг, а 2-м батальоном полка — по-прежнему штурмбаннфюрер Дитер Кестен. Когда началось наступление в Арденнах, танки «Дас Райха» (28 Pz-IV, 58 «пантер», 28 САУ и два десятка «ягдпанцер-^/70») оставались в резерве, чтобы их можно было бросить в прорыв в случае крупного успеха немецких войск. Этого долго не происходило, поэтому 23 декабря 7-я танковая рота (она и 8-я рота были вооружены Pz-IV, а 5-я и 6-я рота воевали на «Штурмгешютце») была придана 2-му батальону полка «Дер Фюрер», а рота штурмовых орудий —

му батальону полка «Дер Фюрер», и им было поручено занять важную развилку у Барак-де-Фрэтюр. Оберштурмфюрер Грезяк на танке № 701 повел восемь Pz-IV на север от развилки, где около 16.20 вступил в бой с взводом «шерманов» американской 3-й танковой дивизии, подбив два вражеских танка и потеряв две свои машины от огня «шерманов» и еще две — от огня гаубицы. Несколько танков подошли к развилке с востока, добили «шерманы» и к 18.00 захватили развилку. Всего в этот день рота Грезяка заявила об уничтожении семнадцати вражеских танков. Командир роты, получивший на следующее утро тяжелое ранение, спустя месяц был награжден Рыцарским крестом.

24 декабря около 10 часов вечера танки и другая техника американской 7-й танковой дивизии отступали на северо-запад от Барак-де-Фрэтюр к освещенному луной перекрестку у Манэй. Гауптшарфюрер Франц Фраушер на «пантере» № 431 вместе с еще одной «пантерой» из своего взвода незаметно пристроился к колонне. У поворота шоссе № 15 южнее города «пантеры» выехали из строя и расстреляли колонну вместе с несколькими вкопанными «шерма- нами», рассеяв американские танки. Было уничтожено девять «шерманов». При взятии Манэя был ранен командир

й танковой роты гауптштурмфюрер Ортвин Поль, а на

следующий день (25 декабря) в своем танке № 711 погиб оберштурмфюрер Рееб.

Следующие несколько дней дивизия «Дас Райх» тщетно пыталась продолжить наступление против перегруппировавшихся и усиленных американских частей. Для танков Энзелинга остаток декабря и начало января 1945 года стали периодом боев на истощение, за которые погибший командир «пантеры» № 301 оберштурмфюрер Файт был посмертно удостоен Рыцарского креста. За период с 23 декабря по 15 января «Дас Райх» записал на свой счет 224 танка, потеряв 68 танков (из них 34 Pz-IV и 28 «пантер»).

К середине февраля танковый полк был переброшен в Венгрию, в район Баконьского Леса. В его распоряжении оставалось 13 Pz-III, 18 Pz-IV, 8 САУ «ягдпанцер IV» и 23. «пантеры». Полк наступал севернее озера Балатон и 6 марта вступил в бой юго-западнее Будапешта. 9 марта танки «Дас Райха», усиленные 3-м (мотопехотным) батальоном полка «Дер Фюрер», заняли высоту 159. 12 марта шли ожесточенные бои. В этот день гауптшарфюрер Эмиль Зайбольд на Pz-IV № 831 подбил свой 65-й танк. Полк «Дер Фюрер» вместе с уцелевшими танками дивизии продолжал наступление. 17 марта, через день после начала Венской операции русских, взвод обершарфюрера Баркманна подбил пять Т-34, один из которых стал 3000-м танком, подбитым дивизией с начала 1943 года.

На третьей неделе марта части «Дас Райха» отступили от Комарома, впервые столкнувшись, по их словам, с советскими ИС-3. 28 марта танковый полк «Дас Райх», имевший боеготовыми 5 Pz-IV, 2 САУ «ягдпанцер-IV», 2 «пантеры» и 5 «ягдпантер», отступил на северо-запад в направлении Вены. Утром 2 апреля к северу от Бадена погиб штурмбаннфюрер Кестен, командир 2-го батальона танкового полка «Дас Райх». Под ударами 5-го гвардейского танкового корпуса с северо-запада и 9-го гвардейского механизированного корпуса с юга большая часть танков «Дас Райха» во вторую неделю апреля оказалась припертой к Дунайскому каналу чуть севернее Вены. Здесь 13 апреля произошло последнее крупное танковое сражение дивизии.

В тот день рано утром «пантера» обершарфюрера Баркманна вышла из строя не от вражеского огня, а в результате

падения в воронку, повредившего управление. Неподалеку, у западного конца моста Флорисдорф через Дунайский канал, вела бой одна лишь 6-я танковая рота на Pz-IV, но вскоре и она была уничтожена. Командир роты оберштурмфюрер Карл-Хайнц Бошка собрал три «пантеры» на другой стороне моста и повел их на сжимающийся немецкий плацдарм. Три танка прошли мост до половины и были подбиты, а Бошка получил ранение. Танковые силы дивизии «Дас Райх» практически прекратили свое существование.

Бойцы танкового полка дивизии примерно за 111 недель боев получили 20 Рыцарских крестов и 17 Германских крестов в золоте, подбив более 1730 танков и САУ и потеряв при этом 500 танков. Соотношение подбитых и потерянных танков составило примерно 4:1 на Восточном фронте и примерно 2,5:1 на Западном. Хотя командный состав «Дас Райха» был в целом неплохим, к выдающимся командирам батальонного или полкового уровня можно отнести лишь Тихсена. Клосковски был превосходным ротным командиром, а некоторые взводные командиры, такие как Вортманн, Кальс и Мюлек, продемонстрировали исключительные способности и находчивость. Некоторые из танкистов, прошедшие через школу «Дас Райха», впоследствии стали ведущими асами 102-го (502-го) танкового батальона СС («тигры»). Эрнст Баркманн стал лучшим асом «Дас Райха» среди воевавших на «пантерах», уничтожив более шестидесяти танков противника. В каком-то смысле наиболее поразительным асом полка стал Эмиль Зайбольд. Командуя только Т-34 и Pz-IV, он сумел подбить 69 вражеских танков.

Сведений о боях 9-го танкового полка «Гогенштауфен» у автора нет.

Район боев этой танковой дивизии СС, приданной II танковому корпусу СС в 1944 и 1945 годах, совпадал с районом действия 2-й танковой дивизии СС «Дас Райх», что было указано в рапортах о действиях 2-го танкового полка СС «Дас Райх».

Перечень танковых частей войск СС

В период с 1939 по 1945 год в состав вооруженных сил Германии входили следующие танковые части:

Армия: 1-я — 27-я танковые дивизии, 116-я танковая дивизия, 233-я резервная танковая дивизия, учебная танковая дивизия, танковая дивизия «Фельдхернхалле», танковая дивизия «Гроссдойчланд», танковая дивизия «Герман Геринг». Всего: 33 танковых дивизии, 11 отдельных тяжелых танковых батальонов (на «тиграх»), 1 батальон (512-й) ПТ САУ «ягдтигер», 13 отдельных танковых бригад (101-я — 113-я).

(В 1944 году в составе сухопутных войск были сформированы отдельные танковые бригады, получившие номера со 101-й по 113-ю. Части этих бригад использовались в основном для усиления танковых и моторизованных дивизий до конца войны.)

Войска СС: 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», 2-я танковая дивизия СС «Дас Райх», 3-я танковая дивизия СС «Тотенкопф», 5-я танковая дивизия СС «Викинг», 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен», 10-я танковая дивизия СС «Фрундсберг», 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд», 11-й танковый полк СС «Нордланд» (в сражении за Берлин), 561-й батальон ПТ САУ «ягдтигер». Всего: 7 танковых дивизий СС, 3 тяжелых танковых батальона СС (на «тиграх»): 101-й тяжелый танковый батальон СС в составе I танкового корпуса, 102-й тяжелый танковый батальон СС в составе II танкового корпуса, 103-й тяжелый танковый батальон СС в составе III танкового корпуса (в 1944 году батальоны были переименованы в 501-й, 502-й и 503-й соответственно и получили на вооружение «королевские тигры»).

Типы танков противника на Восточном и Западном фронтах

В ходе военных действий на Восточном фронте немецкие танкисты сталкивались со следующими типами танков противника:

Тип Масса, т Орудие Примечания
KB-1 48 76,2-мм пушка KB — Климент Ворошилов
КВ-2 52 152-мм гаубица –
Т-34/76 26 76,2-мм пушка –
Т-34/76 28 76,2-мм пушка –
Т-34/76 30 76,2-мм пушка –
Т-34/85 32 85-мм пушка –
ИС-1 45 85-мм пушка ИС — Иосиф Сталин
ИС-2 46 122-мм пушка –
ИС-3 46 122-мм пушка –
Кроме того, в боях принимали участие танки «шерман», «черчилль» и «кромвель», поступавшие в СССР по ленд- лизу.

В ходе военных действий на Западном фронте (в Нормандии, в Арденнах и на территории рейха) немецкие танкисты сталкивались со следующими типами танков противника:

Великобритания:

«Черчилль» 1-XI 38,5—40 т, 40—75-мм пушка, 95-мм гаубица

«Кромвель» 1-VIII 26,5—28 т, 57—75-мм пушка

«Шерманы» американского производства в различных вариантах и модификациях

США:

Средний М4

Производства США — под маркой «Шерман» Производства Великобритании — под маркой «Генерал Шерман»

В канадских войсках — под маркой «RAM» в различных модификациях

Боевой вес:

30,2—35 т; вооружение: 57-мм, 75-мм или 105-мм пушка

С 1944 года (Нормандия) «шерманами» американского производства были оснащены французские и польские дивизии

Канада:

Танки американского производства, аналогичные поставленным на вооружение французских и польских танковых дивизий.

За годы войны приблизительное количество произведенных танков составило:

В США: 88 400 боевых машин

В Великобритании: 24 800 боевых машин

В СССР: 52 000 боевых машин

(Учитывая секретность данных о производстве танков в СССР, эта цифра представляется заниженной).

ВСЕГО: 165 200 танков Союзников

В соответствии с соглашением о ленд-лизе, вступившим в силу И марта 1941 года и первоначально предназначенным только для Великобритании, но с 23 октября 1941 года решением Сената США распространенным и на Советский Союз, Красная Армия получила 7056 танков из США и 2400 танков из Великобритании.

Также в рамках ленд-лиза в СССР поставлялись бронетранспортеры «Брен», широко использовавшиеся Союзниками на Западном фронте для различных целей и под различными наименованиями. Они стали появляться на фронтах в значительных количествах в 1944–1945 годах. В различных модификациях эта машина использовалась в качестве шасси для установки пулеметов, орудий и противотанковых гранатометов, а также (чаще) как бронированная разведывательная машина, тягач для противотанковой артиллерии, постановщик дымовых завес, огнеметная машина. Кроме того, бронетранспортеры в больших количествах применялись для перевозки личного состава мотопехотных частей. В Нормандии не было ни одного боя с нашим участием, когда «Брены» не использовались бы в одной из перечисленных выше ролей. В рапортах об уничтожении техники противника они проходили как «Karreten» — малые транспортеры. Ввиду их многочисленности подробный учет не велся. Они легко подбивались попаданием фугасного снаряда по гусеницам или поджигались попаданием в моторное отделение. Однако это шасси считалось настолько удачным, что аналогичная конструкция была использована в немецких полугусеничных тягачах.

Производство танков в Германии

Производство танков в Германии: 38 821 боевая машина

Распределение произведенных в Германии танков по типам

Pz-III — 15350; Pz-IV — 8121;

Pz-V («пантера») — 5508;

Pz-VI («тигр І») — 1355;

Pz-VI («тигр II») — 487.

Всего: 38 821 танк.

С начала 1944 года на «пантеры» и «тигры» в обязательном порядке наносилось покрытие «циммерит». Покрытие было предназначено исключительно для того, чтобы препятствовать креплению к броне магнитных мин. Ввиду большого количества мертвых зон вокруг машин, тяжелые танки подвергались угрозе уничтожения одиночными солдатами противника. Испытания показали, что попадания снарядов не приводят к воспламенению «циммерита». После попадания снарядов покрытие откалывалось, однако других отрицательных особенностей отмечено не было. Состав покрытия, по-видимому, остался тайной для противника, так как на вражеских танках оно не применялось. Вместо этого танки Союзников на Западном фронте, чтобы избежать больших потерь, обзаводились новыми защитными приспособлениями в виде мешков с песком, звеньев гусеничных цепей и дополнительных бронелистов для защиты от 75-мм и 88-мм орудий наших танков.

Знаки за танковые атаки

Серебряный знак за танковые атаки был введен Верховным главнокомандующим сухопутными войсками генерал-полковником фон Браухичем 20 декабря 1939 года для награждения экипажей бронированных боевых машин. Первоначально он именовался «Танковым знаком». Согласно положению, установленному командованием сухопутных войск, с 1 января 1940 года знак вручался офицерскому, унтер-офицерскому и рядовому составу танковых частей. Для получения знака награждаемый должен был побывать в трех боях в течение трех разных дней в качестве командира, наводчика, механика-водителя или радиста танка и принять активное участие в этих боях.

1 июня 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич ввел бронзовый танковый знак как «символ признания мужества, проявленного во множестве атак всеми частями сухопутных войск, и вознаграждения огромных усилий каждого». Этот знак могли получать военнослужащие пехотных и мотопехотных батальонов танковых дивизий, а также бронеразведы- вательных частей при соблюдении тех же условий, которые предъявлялись для получения серебряного знака. Тем же приказом «Танковый знак» был переименован в «Знак за танковые атаки».

Награждение знаком началось с 10 мая 1940 года.

Приказ Верховного главнокомандования сухопутных войск от 22 июня 1943 года гласил, что «в знак признания постоянного мужества военнослужащих родов войск тяжелого оружия, ведущих бои в танках, фюрер одобрил введение высших классов «Танкового знака». С этого момента знак (серебряный для танкистов танковых частей и бронзовый для танкистов бронеразведывательных частей) вручался после:

25 подтвержденных боев — II класс;

50 подтвержденных боев — III класс;

75 подтвержденных боев — IV класс;

100 подтвержденных боев — V класс.

В течение войны ранее установленные положения регулярно изменялись и дополнялись. Так, согласно приказу Верховного главнокомандования сухопутных войск от 1 декабря 1944 года, награждению серебряными значками также подлежали экипажи противотанковых частей, оснащенных САУ «ягдпанцер»-38, «ягдпанцер»-1У «ягдпантера», «ягдтигр» и «штурмгешютц»-ІІІ и — IV.

Типы танков Второй Мировой войны

Тактико-технические характеристики наиболее распространенных типов танков Второй мировой войны

Германия:

Pz-IIIJ (с длинноствольным орудием)
Масса 23,3 т
Длина 5,52 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,51 м
Бронирование 57 мм и 20 мм
Мощность двигателя 300 л.с.
Скорость 40 км/ч
Запас хода 175 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 50-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-IVff (с бортовыми экранами)
Масса 25 т
Длина 5,89 м
Ширина 3,29 м
Высота 2,68 м
Бронирование 80 мм
Мощность двигателя 300 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 200 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2–3 7,92-мм пулемета
Pz-VG («пантера»)
Масса 44,8 т
Длина 6,88 м
Ширина 3,44 м
Высота 3,00 м
Бронирование 120 мм и 80 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 46 км/ч
Запас хода 177 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-VI Е («тигр»)
Масса 55 т
Длина 6,21 м
Ширина 3,73 м
Высота 2,86 м
Бронирование 110 мм и 102 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 100 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 88-мм пушка, 2 7,92-мм пулемета
Pz-VI В («королевский тигр»)
Масса 69,7 т
Длина 7,26 м
Ширина 3,75 м
Высота 3,09 м
Бронирование 185 мм и 150 мм
Мощность двигателя 700 л.с.
Скорость 38 км/ч
Запас хода 110 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 88-мм пушка, 3 7,92-мм пулемета
ТАНКИ ПРОТИВНИКА НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ
КВ-1Б («Климент Ворошилов»)
Масса 48 т
Длина 6,75 м
Ширина 3,32 м
Высота 2,75 м
Бронирование 110 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 35 км/ч
Запас хода 335 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 76,2-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
КВ-2
Масса 52 т
Длина 6,80 м
Ширина 3,25 м
Высота 3,25 м
Бронирование 110 мм и 75 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 26 км/ч
Запас хода 250 км
Экипаж 6 чел.
Вооружение 1 152-мм гаубица, 3 7,6-мм пулемета
КВ-85
Масса 46 т
Длина 6,80 м
Ширина 3,35 м
Высота 2,80 м
Бронирование 110 мм и 75 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 330 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
Т-34/76 обр. 1942 г.
Масса 30 т
Длина 6,07 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,65 м
Бронирование 75 мм и 60 мм
Мощность двигателя 500 л.с.
Скорость 53 км/ч
Запас хода 400 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 76,2-мм пушка, 2 7,6-мм пулемета
Т-34/85
Масса 32 т
Длина 6,07 м
Ширина 2,95 м
Высота 2,72 м
Бронирование 75 мм и 60 мм
Мощность двигателя 500 л.с.
Скорость 50 км/ч
Запас хода 300 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 2 7,6-мм пулемета
ИС-1А
Масса 44 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,73 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 37 км/ч
Запас хода 150 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 85-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
ИС-1Б
Масса 45 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,75 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 37 км/ч
Запас хода 150. км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
ИС-2
Масса 46 т
Длина 6,77 м
Ширина 3,07 м
Высота 2,75 м
Бронирование 160 мм и 100 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 190 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 1 12,7-мм пулемет, 3 7,6-мм пулемета
ИС-3 (19441945 гг.)
Масса 45,8 т
Длина 6,67 м
Ширина 3,20 м
Высота 2,44 м
Бронирование 200 и 120 мм
Мощность двигателя 550 л.с.
Скорость 40 км/ч
Запас хода 190 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 122-мм пушка, 1 12,7-мм пулемет, 1 7,6-мм пулемет
Кроме того, с 1942 года начались поставки танков, произведенных в США и Великобритании.

ТАНКИ ПРОТИВНИКА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ
Великобритания:

«Черчилль» (модели I–VIII) (данные для моделей III–VI)
Масса 39 т
Длина 7,45 м
Ширина 3,25 м
Высота 2,74 м
Бронирование 88 мм
Мощность двигателя 350 л.с.
Скорость 25 км/ч
Запас хода 140 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 57-мм пушка, 1 7,92-мм пулемет
«Черчилль» VII–VIII
Вооружение 1 75-мм пушка, 1 7,92-мм пулемет
Масса 40 т
Длина 7.45 м
Ширина 3,46 м
Высота 2,74 м
Бронирование 152 мм
Мощность двигателя 350 л.с.
Скорость 20 км/ч
Запас хода 200 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 1 7, 92-мм пулемет
Модель VIII
Вооружение 1 95-мм гаубица
«Кромвель» (модели I–VI)
Масса 27,5 т
Длина 6,35 м
Ширина 2,89 м
Высота 2,49 м
Бронирование 76 мм
Мощность двигателя 600 л.с.
Скорость 43 км/ч
Запас хода 265 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 57-мм пушка, 2 пулемета
Модель IV
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 пулемета
Модель VI
Вооружение 1 95-мм пушка, 2 пулемета
«Кромвель» (модели VII–VIII)
Масса 28 т
Длина 6,35 м
Ширина 3,05 м
Высота 2,49 м
Бронирование 101 мм
Мощность двигателя 600 л.с.
Скорость 52 км/ч
Запас хода 265 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм пушка, 2 пулемета
Модель VIII
Вооружение 1 95-мм пушка

США:

М4 («Шерман» и RAM)
Этот танк производился в больших количествах и в разных вариантах для Великобритании и Канады. Мощность двигателя и вооружение существенно менялись. Танк широко применялся и в Советской Армии.

Масса 30,5 т
Длина 6,23 м
Ширина 2,67 м
Высота 2,96 м
Бронирование 105 мм
Мощность двигателя 450 л.с.
Скорость 42 км/ч
Запас хода 161 км
Экипаж 5 чел.
Вооружение 1 75-мм / 76,2-мм пушка

Танки МЗ «Стюарт» часто использовались Союзниками в бронеразведывательных частях.

«Стюарт» (модели I–VI)
«Стюарт» I
Масса 12,3 т
Длина 4,46 м
Ширина 2,30 м
Высота 2,47 м
Бронирование 43 мм
Мощность двигателя 250 л.с.
Скорость 57 км/ч
Запас хода 112 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 37-мм пушка, 5 7,6-мм пулеметов
«Стюарт» VI
Масса 15 т
Длина 4,84 м
Ширина 2,28 м
Высота 2,30 м
Бронирование 43 мм
Мощность двигателя 2 х 121 л.с.
Скорость 64 км/ч
Запас хода 270 км
Экипаж 4 чел.
Вооружение 1 37-мм пушка, 3 7,6-мм пулемета
Таблица соответствия званий войск СС и Вермахта

Звание в войсках СС Звание р вермахте
Шютце Рядовой
Штурмман Ефрейтор
Ротенфюрер Обер-ефрейтор
Унтершарфюрер Унтер-офицер
Обершарфюрер Фельдфебель
Гауптшарфюрер Обер-фельдфебель
Штурмфюрер Гаупт-фельдфебель
Штандартен-оберюнкер Фенрих
Унтерштурмфюрер Лейтенант
Оберштурмфюрер Обер-лейтенант
Гауптштурмфюрер Капитан
Штурмбаннфюрер Майор
Оберштурмбаннфюрер Подполковник
Штандартенфюрер Полковник
Оберфюрер –
Бригадефюрер и генерал-майор войск СС Генерал-майор
Группенфюрер и генерал-лейтенант войск СС Генерал-лейтенант
Обергруппенфюрер и генерал войск СС Генерал
Оберстгруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Генерал-полковник
– Генерал-фельдмаршал (фельдмаршал)
Поставки из США в СССР

Поставки из США в СССР с начала действия соглашения о ленд-лизе до 30 сентября 1945 года (по данным 21 — го отчета Конгрессу США по операциям ленд-лиза)

Самолеты 14 795 шт.
Танки 7056 шт.
Автомобили повышенной проходимости 51 503 шт.
Грузовики 375 883 шт.
Мотоциклы 35 170 шт.
Трактора 8071 шт.
Орудия 8218 шт.
Пулеметы 131 633 шт.
Взрывчатые вещества 345 735 тонн
Строительное оборудование на сумму 10 910 000 долл. США
Железнодорожные товарные вагоны И 155 шт.
Локомотивы 1981 шт.
Транспортные суда 90 шт.
Противолодочные корабли и катера 105 шт.
Торпедные катера 197 шт.
Судовые двигатели 7784 шт.
Продовольствие 4 478 000 тонн
Станки и оборудование 1 078 965 000 долл. США
Цветные металлы 802 000 тонн
Нефтепродукты 2 670 000 тонн
Химические вещества 842 000 тонн
Хлопок 106 893 000 ярдов
Кожа 49 860 тонн
Автомобильные покрышки 3 786 000 шт.
Армейская обувь 15 417 000 пар

0

Бои в районе Карантан — Сен-Ло — Авранш— Вилли Фей

0

Действия танкового полка «Дас Райх» Рассказ командира танка Эрнста Баркманна

Когда 6 июня началась высадка, 2-й танковый полк СС оставался в полной боевой готовности на юге Франции, поскольку там также ожидалась высадка десанта. Наконец, мы начали переброску в Нормандию.

Американские войска, 30-я и 9-я пехотные дивизии, 7 июля форсировали канал Вир — Тот и начали развивать наступление на Ле-Дезер. Воспользовавшись этим, американская 3-я танковая дивизия атаковала северо-западнее Сен-Ло. 8 июля дивизия «Дас Райх» атаковала противника силами боевой группы на направлении Сен-Себастьян — Сентни. На острие удара шла 4-я рота на «пантерах». Эрнст Баркманн впервые столкнулся с «шерманами». Привыкнув к степям и обширным открытым пространствам России, он впервые вступал в ожесточенное сражение на местности, пересеченной изгородями и канавами, где бой ведется на короткой дистанции и где огромное значение имеет каждый танк. Здесь больше не было крупных танковых сражений на уровне батальонов, не говоря уже о полках.

Бои велись только силами рот или взводов. Часто командирам танков приходилось действовать самостоятельно и решать задачи без поддержки пехоты.

8 июля Эрнст Баркманн подбил свой первый «шерман». Вскоре после этого наступление роты было остановлено убийственным огнем артиллерии.

9 июля он принял участие в контрударе в районе Перье, и атака американской 3-й танковой дивизии захлебнулась. После этого «пантеры» и «тигры» каждый день вели перестрелку с американскими танками, отчаянно нащупывавшими брешь в обороне, и нанесли противнику тяжелые потери.

12 июля Баркманн уничтожил два вражеских танка и подбил третий. 13 июля рота стояла в засаде у Ле-Бокажа, замаскировавшись от возможного налета вражеской авиации. Из зарослей кустарника перед ее позициями показались первые вражеские танки. Шесть «шерманов» были отчетливо видны на расстоянии 400 метров. Когда две машины были подбиты, остальные четыре отступили. Потом прибежал пехотинец и сообщил, что американцы прорвались в тыл немецких позиций, и предупредил, что у них есть полугусеничные машины с противотанковыми пушками. Баркманн развернул «пантеру», направил ее на большой скорости через небольшой лесок и увидел перед собой авангард противника.

Американцы устанавливали противотанковое орудие. Баркманн немедленно открыл огонь по противнику из орудия, а его радист начал поливать американскую пехоту из пулемета. Вдруг противотанковые пушки открыли огонь. Снаряд просвистел рядом с башней. Пушка была уничтожена прямым попаданием. Потом раздался удар о лобовую броню. Наш танк получил снаряд всего на несколько сантиметров ниже оптического прицела в лобовой броне. Танк загорелся. «Покинуть машину!» — приказал командир. Механик-водитель, радист и заряжающий выскочили из танка, но лежащий без сознания наводчик остался внутри. Несмотря на огонь артиллерии, Баркманн вернулся к танку и вытащил наводчика через командирский люк. Последовал новый приказ: «Погасить огонь!» Это удалось, и экипаж сумел снова запустить двигатель, чтобы отвести машину в расположение ремонтной роты.

Баркманн получил резервную машину с приказом тремя «пантерами» пробиться к четырем танкам 4-й роты, окруженным противником. Занимая место в танке, он увидел пятна крови своего предшественника, убитого пулей в голову — такова была судьба многих командиров. Это задание было выполнено без потерь. Баркманн сменил на позициях четыре поврежденных машины.

В следующей атаке «шерманов» Баркманну вновь сопутствовал успех. Около полудня на позиции прибыл командир полка оберштурмбаннфюрер Тихсен. Планировалось освободить из плена раненых солдат дивизии, которых держали в доме метрах в восьмистах от передовой. Три «пантеры» на полной скорости пересекли поле и отбили раненых пленников у отступающего врага.

В этом был весь Тихсен — командир, неоднократно доказывавший свою храбрость в боях сначала на востоке, а затем и на западе. Через несколько дней он погиб, ведя свой полк в атаку. 20 и 21 июля Баркманн записал на свой счет еще четыре победы над «шерманами». Потом артиллерийским огнем ему повредили гусеницы, и его «пантеру» пришлось с большим трудом тащить в расположение ремонтной роты.

Тем временем была отремонтирована старая «пантера» № 424, и экипаж Баркманна пересел в нее. Когда наметился прорыв американского 7-го корпуса под Мариньи в направлении на Авранш, танковый полк «Дас Райх» был отведен со своего участка, чтобы заткнуть брешь в позициях учебной танковой дивизии. Это удалось, несмотря на превосходство противника в воздухе. В результате двухдневных массированных бомбардировок с воздуха дивизия понесла тяжелые потери. При смене позиций у «пантеры» № 424 был поврежден карбюратор. Ремонтники попытались устранить проблему на месте.

Чтобы сэкономить время, было решено не принимать никаких мер предосторожности. Решение оказалось роковым. Четыре истребителя-бомбардировщика атаковали на бреющем полете. Первые же снаряды влетели внутрь танка через открытый люк моторного отделения.

Шланги системы охлаждения и масляный радиатор вышли из строя. Загорелся двигатель. Экипаж сбил пламя и работал всю ночь. Их тяжкий труд не пропал даром. На рассвете 27 июля «пантера» № 424 смогла последовать за остальной ротой на новый участок фронта. Они прибыли к городку Лe-Лope у шоссе Сен-Ло — Кутане. Из-за поворота на въезде в город вдруг выскочили несколько пехотинцев и тыловиков и подбежали к танку: «Американские танки наступают на Кутане!» — кричали они. Туда-то нам и надо! Вдали Баркманн слышал шум боя и гул самолетов, потом донесся треск автоматов и винтовок. К его танку подошли Шписс и Ширрмайстер. Они оба были ранены. По их словам, американские танки двигались по дороге на Кутане вместе с большой автоколонной. «К бою!» — приказал командир. «Пантера» № 424 медленно двинулась вперед, пока не показался перекресток. Огневая позиция в 100 метрах от перекрестка, укрытая с фланга пригорком, поросшим кустарником, была идеальной.

«Танки слева. Огонь по двум головным машинам!» Наводчик Поггендорф уже поймал первый танк в прицел, и первый же снаряд сорвал с вражеской машины башню. Потом в прицел попал второй головной танк — он тоже вспыхнул. Теперь для танков, следовавших за ними, перекресток был блокирован. Они стали разворачиваться. Даже те машины, которым уже удалось миновать перекресток, двинулись назад.

«Огонь!» — орудие «пантеры» посылало снаряд за снарядом в скопление бронетранспортеров, джипов и грузовиков с боеприпасами. Через несколько минут перекресток превратился в пылающее кладбище автомобилей. Вдруг Баркманн заметил, что чуть левее два «шермана» съехали с шоссе и начали сближение. Началась танковая дуэль. Первый «шерман» запылал ярким пламенем уже после второго выстрела. Второй успел дважды попасть по машине Бар-кманна, но вскоре, получив снаряд в корму, загорелся и он. В небе над «пантерой» появились истребители-бомбардировщики. Первые бомбы с воем устремились к земле, но не попали в цель. Но с каждым заходом они ложились все ближе. Мощный взрыв потряс «пантеру». Осколки сорвали часть гусениц, а фугасные бомбы повредили башню и корпус. Несколько «шерманов» подошли поближе и открыли огонь. Баркманну удалось подбить еще две вражеские машины, пока «пантера» не получила тяжелые повреждения. Снаряд разбил сварной шов корпуса. Другой сорвал гусеницу с зубцов ведущего колеса. Отказала вентиляция. Пока экипаж пытался отвести танк с сорванной гусеницей и поврежденным ведущим колесом в укрытие, машина получила еще несколько снарядов в корму. Этот маневр требовал огромных усилий, но он удался. Еще один «шерман», вырвавшийся вперед, был подбит, когда «пантера» с трудом добралась до домика фермера в деревне Нефбур, где удалось сделать самый неотложный ремонт. Бой Баркманна на шоссе задержал продвижение американских войск в тыл немецких войск достаточно надолго, чтобы многие части, уже, казалось, попавшие в окружение, сумели вырваться. Последней оторвавшись от противника, «пантера» Баркманна, буксируя еще две машины, 28 июля прибыла в Кутане.

Вражеские танки уже ворвались в город, и один из буксируемых танков был подбит из противотанкового орудия. Проезжая через занятые противником районы города, Баркманн снова попал под удар истребителей-бомбардировщиков. Он был ранен осколком в ногу; получил ранение и заряжающий. В ночь с 29 на 30 июля Баркманн повел свою «пантеру» в направлении на Авранш, и ему пришлось пересекать пути продвижения американских войск. На следующее утро пришлось взорвать второй танк, который он тянул на буксире. Чуть позднее, после взрыва боекомплекта, выгорела и его «пантера». Экипажи, всего 14 человек, продолжили путь к побережью пешком и вернулись в расположение своей роты 5 августа. Они прошли через американские позиции и во время отлива вброд переправились через бухту. В представлении к Рыцарскому кресту от 27 августа 1944 года говорится:

«Во время боев против высадившегося противника унтершарфюрер СС Баркманн остался прикрывать два подбитых танка своей дивизии. Ввиду отступления дивизии, он оказался оторванным от своей части. Баркманн взорвал один из танков и взял второй на буксир. Он неоднократно пересекал пути продвижения американских войск и подбил четырнадцать вражеских танков. По ночам он пристраивался к американским колоннам и через два дня сумел выйти к своим…»

Оборона и отступление в Нормандии, 1944 год

Командир взвода и танка Фриц Ланганке, 2-й танковый полк «Дас Райх»

Ночью нас сменили с позиций восточнее Карантана и отвели в резерв в Сен-Себастьян. Однако еще до полудня следующего дня нам снова пришлось двигаться в путь. Со взводом из четырех «пантер» я на полной скорости направился к северо-восточной окраине Перье и доложил о прибытии командиру полка оберштурмбаннфюреру Тихсену. Поскольку в приказе от нас требовали «двигаться, невзирая на действия вражеской авиации», было ясно, что опять сложилось отчаянное положение. В пути нам повезло, и истребители-бомбардировщики нас практически не беспокоили. Однако район сосредоточения оказался крайне негостеприимным местом. Пока мы ожидали командира полка, район подвергся довольно сильному артиллерийскому обстрелу, который произвел на нас впечатление. Командир, подъехав, поставил свою открытую легковушку вплотную к моему танку и, не теряя ни минуты, встал и четким военным языком, которым он славился далеко за пределами нашей дивизии, начал описывать мне положение и задачу.

В самом начале инструктажа серия разрывов едва не накрыла нас, прервав его объяснения. Сам того не заметив, я съехал поглубже внутрь башни так, что едва мог из нее выглянуть. Командир полка даже не шелохнулся. Он стоял, вытянувшись в полный рост, в своей машине и не мигая смотрел на меня.

Он не играл на публику и не пытался произвести впечатление. В любой армии мира и во все времена выдающийся командир должен был играть главную роль, служить примером для подражания в сложной или даже отчаянной ситуации, проявлять выдержку, спокойствие и предельную самодисциплину. Именно эти черты в подобных ситуациях передаются подчиненным, подвигая целые подразделения и отдельных людей на действия и поведение, которые невозможно объяснить иначе. Такие обстоятельства трудно, практически невозможно описать спокойными словами и обычным языком. Они дают возможность лучше почувствовать разницу между невоенным человеком и настоящим солдатом. Здесь, на окраине Перье, это открытие поставило меня в неловкое положение. Такое образцовое поведение оказывает более сильное воздействие, чем доводы разума, и помогает преодолеть страх. Внезапно я понял, что не могу больше смотреть сверху вниз из башни на командира полка, спокойно стоящего в неприкрытой машине. Несмотря на то, что оставаться в башне было намного разумнее, я почувствовал необходимость спрыгнуть на землю и встать по стойке «смирно» возле его машины, восстановив тем самым надлежащую армейскую субординацию. Тот, кому не суждено стать настоящим солдатом, никогда не сможет в полной мере оценить важность строгого соблюдения этой военной формальности. Муштра и церемонии сами по себе не имеют большой ценности. В отсутствие необходимых условий они могут показаться бессмысленными и лишними, а может быть, даже и нелепыми. Но они, являясь неотъемлемой частью солдатской жизни, служат выражением психических установок, морально-этических обязательств и, как таковые, играют жизненно важную роль. Без них армия — это просто группа людей в форме и с оружием, которые, в лучшем случае, способны сносно выполнить свою работу. Но от таких людей никогда нельзя ожидать даже простого исполнения воинского долга, не говоря уже о героизме.

Когда я встал рядом с машиной, оберштурмбаннфюрер Тихсен вышел и по карте подробно описал мне обстановку.

Все это время вокруг продолжали рваться снаряды. Желание поскорее найти укрытие было почти непреодолимым. Но суровая военная подготовка, солдатское отношение к своему делу, опыт трудных военных лет и пример командира помогли пересилить это желание. Я стоял и наблюдал, как спокойствие и уверенность в себе могут одолеть и вытеснить природный человеческий страх.

После инструктажа я отдал честь и дождался, пока командир уедет. Потом я залез в танк как обычно, несмотря на внутреннее желание запрыгнуть в него, как кенгуру. Разумеется, экипажи следили за нашей беседой с самого начала, и о том, чтобы нарушить ее дух в самом конце, не могло быть и речи.

Американцы усилили давление с севера, угрожая Перье. Они уже почти вышли к небольшой речушке Сев. Несколько танков нашего полка были подбиты. Моему взводу было приказано остановить противника на дороге, шедшей на север чуть западнее Перье от шоссе № 800. В моей памяти она осталась как «Римская дорога». Полуразрушенный Перье, через который мы проезжали, производил впечатление города-призрака. По грунтовым дорогам мы вышли к шоссе, сопровождаемые американским самолетом-корректировщиком, лениво кружившим над нами. Подойдя к дороге справа от фермы, мы тут же попали под сильный обстрел. На склоне за рекой, примерно в километре, мы заметили довольно сильный смешанный отряд американцев. Я все еще размышлял над тем, как бы получше занять огневые позиции, когда на своем «Фольксвагене» подъехал наш ротный, оберштурмфюрер Шломка. Он объезжал разбросанные по широкому фронту взводы нашей 2-й роты, чтобы составить свое представление об обстановке. Едва я отдал механику-водителю приказ завести танк в сад справа от дороги, чтобы получше его укрыть, как ротный подбежал к нам, чтобы выяснить, не можем ли мы занять более выгодную позицию в огороженном поле по левую сторону от дороги. Едва мы прибыли туда, как нас накрыл залп из тяжелых орудий. Я хотел броситься на землю, но было уже поздно.

Уже в падении я получил удар большим осколком в правое плечо. Во время войны находились люди, отличавшиеся почти невероятным везением и проходившие без единого ранения одну кампанию за другой, оставаясь при этом в действующей армии. Я был одним из таких людей. Осколок был уже на излете и ударил меня по плечу закругленной внутренней стороной. Только одна из его иззубренных граней вонзилась в мягкие ткани — снова невероятное везение. Оберштурмфюрер Шломка легко перевязал меня бинтом из аптечки.

Мы выяснили, что позиция слева от шоссе ничуть не лучше, чем справа, и бегом вернулись к своим танкам. Там тем временем царил полный беспорядок. Пока мы искали хорошую огневую позицию, мой танк застрял в канаве. Механик-водитель Ренатус Зеегер, родом из Лepaxa, выпрыгнул из машины и подцепил буксирные тросы, чтобы другой танк мог нас вытащить. При этом он получил тяжелое осколочное ранение в рот, потеряв почти все зубы. От шока и потери крови у него помутился рассудок. Не замеченный экипажем, он, шатаясь, вышел из сада и побежал в тыл по дороге, по которой мы приехали. Кто-то втащил его в свою машину, оказал помощь и доставил на ротный пункт снабжения. К счастью, унтер-офицер, заведовавший пунктом, быстро разобрался в ситуации и прислал нам другого механика-водителя, штурммана Хайля. Тем временем мы изрядно разозлились на Зеегера, которого никак не могли отыскать под мощным артиллерийским обстрелом. Через некоторое время мы отказались от этой затеи. Я залез на опустевшее сиденье механика-водителя и с помощью танка, подцепившего нас на буксир, вывел машину из канавы. С распухшим плечом это оказалось не таким уж и простым делом.

Мы нашли наиболее выгодную огневую позицию и вместе с остальными успешно дали бой американским частям. Под сосредоточенным огнем наших орудий они вынуждены были остановиться, не доходя до реки, и к вечеру задача перекрыть продвижение противника по этой дороге была выполнена. При этом мы истратили почти все боеприпасы, кроме небольшого резерва, оставленного для отражения атаки.

С наступлением темноты мы получили приказ отойти к Сен-Совер-Ланделен. Мы медленно двинулись задним ходом, чтобы не выдать себя языками пламени, время от времени вырывавшимися из выхлопных труб. Отойдя за поворот, мы развернулись и двинулись дальше обычным ходом. Уже миновав Перье, мы проехали мимо армейской пехотной части, также маршировавшей в тыл, что произвело на нас отличное впечатление.

Вскоре мы подъехали к мосту, который саперы готовили к подрыву. Они не хотели терять времени на переправу кого бы то ни было, чтобы выполнить приказ об уничтожении моста до полуночи. Время истекало. Потом произошел один из тех драматичных случаев, которые сотни раз бывали на всех фронтах во время отступлений. Саперы имели четкий приказ уничтожить мост. Им всем были прекрасно известны случаи, когда задержка, какова бы ни была ее причина, приводила к тяжелым, а то и роковым последствиям.

С другой стороны, отступающие части не были вовремя проинформированы или не могли оторваться от противника, ведя тяжелые бои. Мы объясняли, что нужно подождать пехоту. Мы умоляли, угрожали, кричали друг на друга. Ничто не помогало. Саперы оставались так же непреклонны, как и мы. Наконец, я въехал на мост и приказал остальным танкистам занять места и приготовиться к бою. Я крикнул командиру саперов, что мы откроем огонь по любому, кто приблизится к мосту. Я готов был расплакаться оттого, что пришлось оказаться в такой ситуации. Это был один из самых горьких моментов за всю войну, в котором у солдата просто нет выбора. При описании случаев, происходивших во время войны, рассказчику следует избегать употребления слишком сильных или эмоциональных слов и выражений. Однако, думаю, найдется не так уж и много ситуаций, более заслуживающих эпитета «драматическая», чем отчаянное противостояние на мосту непроглядной ночью, когда сталкиваются страсти, приказы противоречат друг другу, и идет безнадежная борьба между доводами разума. К счастью для всех, наши пехотинцы подошли раньше, чем случилось непоправимое — началась стрельба.

По прибытии в район Сен-Совер-Ланделена мы были выведены в резерв корпуса.

Пополнив запасы топлива и боеприпасов, мы устроились на ночевку под танками. Вскоре нас снова разбудили. Нелепые слухи и обрывки информации, доходившие до нас, были противоречивы, но ясно было одно. Прорыв американцев превратил упорядоченное отступление в катастрофу. Я получил приказ силами своего взвода блокировать дорогу Сен-Ло — Кутане. Согласно донесениям, к этому времени американцы уже вышли в район Кампрон — Камбернон.

Маршрут нашего выдвижения к Камбернону был хорошо укрыт с воздуха, поэтому мы могли двигаться на высокой скорости. Со стороны города доносился шум боя. Я поговорил с командирами разных подразделений, иногда уже довольно пестрых по составу, которые сообщили, что американцы остановились у самой окраины города с востока и северо-востока и что наши части удерживают оборону. Узнав об этом, мы устремились по дороге налево от железной дороги, шедшей от Камбернона на юг, и, не снижая скорости, вышли на шоссе Сен-Лo — Кутане. Едва мы двинулись по шоссе в сторону Сен-Ло, как на нас обрушился сильнейший налет истребителей-бомбардировщиков, который я только испытывал за время войны. Что-то подобное произошло со мной еще лишь однажды, во время прорыва из окружения между Фалезом и Треном. Светлая лента дорожного покрытия в сторону Кутанса, насколько хватало глаз, была усеяна обломками автомашин и другой военной техники. Некоторые машины горели, дымились или просто стояли брошенными. То тут, то там были видны убитые или раненые солдаты. Обнаружив наше небольшое подразделение, со всех сторон начали пикировать истребители-бомбардировщики, сбрасывавшие бомбы и обстреливавшие нас из пушек. Чтобы немного отдышаться, мы съехали с шоссе вправо и ненадолго укрылись в саду. Это не слишком-то помогло: район вокруг шоссе подвергался не менее интенсивным бомбежкам, чем сама дорога. Во время таких интенсивных налетов люди реагировали по-разному. Большинство экипажей покидали машины и пытались укрыться под днищами собственных танков, если не находили другого убежища. Другие оставались в машинах. Трудно сказать, что было более действенным. Я вместе со своим экипажем всегда придерживался второго варианта. Мы немного посидели в танке, но потом решили, что налет все равно не прекратится, а у нас есть приказ остановить продвижение американцев вдоль шоссе.

Поэтому, дождавшись небольшой передышки в бомбежке, я отдал по радио приказ двигаться дальше. Мы снова выехали на шоссе и на большой скорости пошли на восток. Истребители-бомбардировщики снова начали пикировать на нас, словно сумасшедшие. Мы опасались только тех самолетов, которые атаковали по прямой вдоль шоссе. На тех, кто атаковал сбоку, мы почти не обращали внимания.

Небо было затянуто рваными облаками. По радио мы слышали переговоры американцев. Судя по всему, это были летчики: как только источник сигнала приближался (а я как бывший радист разведбатальона легко улавливал это на слух), из облаков появлялась очередная группа истребителей-бомбардировщиков. Иногда мне казалось, что я понимаю какие-то слова, но это была, наверное, всего лишь игра воображения. Некоторые самолеты пролетали так низко, что, казалось, вот-вот заденут крыльями деревья, росшие вдоль дороги. Часто удавалось разглядеть даже лица пилотов. Через некоторое время мы заметили, что на шоссе, кроме нас, никого больше нет, но мы продолжали идти вперед, не снижая скорости. Позднее выяснилось, что один из танков нашего взвода, экипаж которого также оставался в машине, потерял антенну и не смог принять мой приказ, а остальные экипажи продолжали укрываться под танками. Мы были вне поля зрения друг друга. Через несколько километров мы приблизились к группе домов и фермерских построек и резко свернули с дороги направо, укрывшись в саду, чтобы перевести дух. Тут мы заметили, что истребители-бомбардировщики, только что азартно атаковавшие нас, перестали выискивать нас на дороге. Это означало, что американцы рядом. Поэтому мы вернулись на шоссе и продолжили осторожно двигаться на восток. Бомбежка полностью прекратилась. Мы были практически уверены — передовые американские танки, возможно, из состава 3-й танковой или 1-й пехотной дивизии, прямо перед нами.

Поворот дороги полностью закрывал нам обзор. Мы снова снизили скорость и начали поворачивать в полной готовности открыть огонь. В стволе — противотанковый снаряд, дистанция установлена на 500 метров: так всегда поступали, когда обстановка была неясна. Наводчик прижался лицом к телескопическому прицелу; все, даже радист, держали пальцы на спусковых крючках; заряжающий держал наготове второй снаряд.

Мы продолжали двигаться со скоростью пешехода и миновали «пантеру», развернутую в направлении нашего движения слева от дороги. Это была машина нашего полка. Задний башенный люк был открыт. Но когда мы увидели переднюю часть танка, в правой нижней части лобовой плиты мы увидели дыру от прямого попадания снаряда. Его калибр был явно больше 75 мм, но танк не выгорел. От этого зрелища у нас пересохло в глотках и в животах вдруг стало пусто. Пушка, подбившая эту «пантеру», все еще была где-то впереди. Мы были напряжены и готовы к бою. Потом внезапно перед нами снова открылся вид на дорогу. Это зрелище стало одной из тех картин войны, которые не забываются. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, стояли немецкие и американские машины различных типов, легковушки, грузовики, полугусеничники, танки. Некоторые из них были искорежены и объяты пламенем. Между ними сновали туда-сюда немецкие и американские санитарные машины с флагами Красного Креста, подбирая убитых и раненых, разбросанных вдоль дороги или остававшихся в машинах. Похоже было, что немецкое подразделение, возможно, из нашего полка, остановилось здесь и было захвачено врасплох наступающими американцами, не имея времени вернуться на шоссе. Слева от меня лежало довольно открытое поле, окаймленное сзади то ли деревьями, то ли кустарником. Перед нами, чуть слева была видна дорога из Кампрона. Вдоль дороги и около нее, в поле, стояло немало американских танков и, вероятно, истребителей танков. Нам показалось, что там же мы различили и пушки. Когда мы появились, не прозвучало ни единого выстрела. Возможно, это было сделано, чтобы не мешать санитарам. Мы тоже не стреляли, хотя наводчик едва не сходил с ума от возбуждения. Вся эта ситуация казалась совершенно нереальной, особенно если вспомнить о годах войны в России. Эта картина словно пришла к нам из другого мира. Время текло невероятно медленно. Напряжение достигло невыносимого уровня. Мы чувствовали, как по коже текут капельки пота. Мы хотели сделать что-нибудь, хоть что-то, но приходилось, предельно сосредоточившись, сидеть и ждать… Но чего?

Метрах в 200–300 от нас, по ту же сторону от дороги за грудой бревен или камней стоял американский танк. Мы видели его только наполовину. Он казался наиболее опасным противником. Когда последняя санитарная машина закончила погрузку и стала удаляться, мы начали выцеливать башню этого танка. Это было наше первое движение с момента появления в поле зрения американцев, и оно рассеяло чары. Скорее всего американцы сидели в таком же напряжении, как и мы. Как бы то ни было, наша попытка прицелиться положила конец этому необыкновенному, необъявленному перемирию. Множество орудий перед нами открыло огонь, и наш танк резко тряхнуло. Почти одновременно мы выстрелили по танку, в который целились, но поджечь его не удалось.

Мы получали попадание за попаданием, и я с ужасом вспоминал дыру в броне «пантеры». Потом я приказал: «Назад — марш!» В одиночку оставаться там мы никак не могли. Постоянно ведя огонь по разным целям, мы отошли за поворот — намного быстрее, чем вышли из-за него — и объехали «пантеру», приятно удивленные тем, что в нашей броне такой дырки не появилось. Какие результаты принесла наша стрельба, и были ли они вообще, сказать трудно учитывая плотный огонь, который велся по нашему танку.

Мы отошли чуть дальше за поворот и укрыли танк справа от шоссе, постаравшись получше его замаскировать и готовясь встретить американцев, если они решат атаковать. Учитывая характер окружающей местности, в этом месте им волей-неволей пришлось бы воспользоваться дорогой, а это означало, что одновременно в поле зрения будут находиться не более двух-трех танков. Но в этот день, 28 июля 1944 года, они не стали возобновлять наступление на Кутане.

В конце дня показалась группа пехотинцев из полка «Дойчланд». Они заняли позиции поблизости, но вечером были отозваны и выступили в направлении Савиньи. В такой ситуации тяжело было оставаться в наступающих сумерках в одиночестве. У меня не было радиосвязи, и я не знал, что делать. Действует ли еще мой приказ или он уже устарел?

Вдруг, когда я уже начал думать, что в общей суматохе отступления обо мне просто позабыли, появился наш ротный, оберштурмфюрер Шломка. Он был все на том же «Фольксвагене», но уже сильно поврежденном. Одна из покрышек была разорвана и набита сеном. Ротный повел нас на соединение с полком в ту же сторону, куда отправились пехотинцы «Дойчланда». В течение ночи я встретил и остальные танки своего взвода. После обычной заправки и пополнения боезапаса я был передан со своими четырьмя танками в распоряжение штурмбаннфюрера Шрайбера. К этому времени мы уже были окружены под Кутансом, и Шрайберу было поручено вместе с 3-м батальоном полка СС «Дойчланд» пробить коридор для выхода на юг. Итак, мы выступили утром 29 июля, дня, когда дивизия «Дас Райх» потеряла большую часть своих тяжелых вооружений и многих солдат. Я был из числа счастливцев. В упорной ночной схватке с 29 на 30 июля мне вместе с тремя танками, двумя штурмовыми орудиями и несколькими автомашинами удалось прорвать кольцо окружения и вывести около 100 солдат потрепанных подразделений различных дивизий.

Еще в окружении мы узнали, что командир нашего полка оберштурмбаннфюрер Тихсен погиб вскоре после того, как после ранения командира принял командование дивизией «Дас Райх». Неподалеку от Трейи он наткнулся на прорвавшиеся американские танки и был убит в собственной машине.

Таким образом, инструктаж, данный командиром полка под ожесточенным артиллерийским обстрелом на окраине Перье, который произвел на меня столь глубокое впечатление, стал для меня последним воспоминанием об обер-штурмбаннфюрере Тихсене, который, несомненно, был одним из выдающихся командиров младшего поколения в войсках СС.

Сражения с танковыми частями американской армии

В последние дни июля 1944 года бои у основания полуострова Котантен вступили в критическую фазу. Постоянные прорывы, окружения и выходы делали ситуацию совершенно невозможной для восприятия как боевыми частями, так и тылами. Крупномасштабные боевые действия все чаще сменялись отдельными стычками. Командиры отчаянно пытались сохранить контроль над своими частями и планомерно руководить их действиями, отступая на новые оборонительные рубежи и в районы сосредоточения. Эти дни показали выдающиеся примеры неудач и упорства, паники и верности долгу, самоотверженности и самоотдачи, надолго оставшиеся в памяти всех, кому довелось участвовать в этих событиях.

В этот полный драматизма период я командовал взводом 2-й роты танкового полка дивизии СС «Дас Райх». Мы вырвались из американского окружения после упорного ночного боя северо-западнее Перси и провели весь следующий день, блуждая между немецкими и американскими колоннами в районе между Вильдье и Ла-Э-Пенель. На следующую ночь мы наконец-то нашли командный пункт своего полка в районе Вильдье. Хотя командир полка Энзелинг пообещал дать нам отоспаться после двух суток боев, этого не произошло. Заправившись и приняв боекомплект, часа через три мы выступили к развилке дорог, чтобы прикрыть отступление. Проведя там два дня под сильным огнем артиллерии и ударами с воздуха, мы снова начали отступать на восток. Мы прошли Сан-Северский лес, и рано утром я снова получил приказ в одиночку отправиться на прикрытие очередной дороги. По имевшимся у меня сведениям, справа от нее должны были занимать позиции парашютисты, а слева — армейская часть из Вены, с которой я уже встречался накануне.

Я съехал с дороги вправо и занял хорошо укрытую позицию напротив довольно большой фермы, стоявшей по другую сторону от дороги. Без надлежащего укрытия легко было стать жертвой истребителей-бомбардировщиков, делавших передвижение машин в дневное время практически невозможным. Чуть позже подошли венцы — сильно потрепанный пехотный батальон. Мне с трудом удалось уговорить их занять позиции на местности, удобной для пехоты, метрах в 100–150 от фермы. Вскоре подошло подкрепление — вторая «пантера» под командованием нашего ротного, оберштурмфюрера Шломки. Мы вместе въехали в большой сад слева от фермы, в котором можно было легко укрыться. Я засел в правом переднем углу сада, почти у самой фермы, а оберштурмфюрер Шломка — метрах в сорока от меня, в левом углу сада. Дорога с моей позиции просматривалась на 200–300 метров. Примерно в 100 метрах от нас лежала грунтовая дорога, отходившая от шоссе под острым углом и проходившая рядом с садом.

Утром опустился туман, и видимость ухудшилась. Было почти невозможно разглядеть начало грунтовой дороги. Вдруг на дороге показался «шерман». Он ехал медленно; командир стоял, высунувшись в башенный люк. Мы поскорее развернули башню вручную. Поскольку двигатель не работал, воспользоваться гидравликой мы не могли. Мы выстрелили за мгновение до того, как танк скрылся за углом здания, но не попали. Тем временем мы спешно завели двигатель, дали задний ход и на максимальной скорости двинулись через выезд с фермы на шоссе, проходившее по довольно высокой насыпи. Во время этого маневра мы развернули башню на правый борт и въехали на насыпь так, чтобы левой гусеницей свернуть дерево, чтобы хоть как-то укрыться от остальных «шерманов». Несмотря на непроглядный туман, мы чувствовали, что они где-то рядом. Мы и не рассчитывали выехать на дорогу невредимыми, но все же нам это удалось.

Как только танк выравнялся, мы подбили «шерман», стоявший метрах в пятидесяти от нас. Его командир все еще выглядывал из люка, но так нас и не заметил. Танк получил попадание в двигатель и тут же загорелся. Потом мы резко развернули свой танк на дороге, поставили орудие прямо по курсу и, объехав крону сбитого нами дерева, двинулись в направлении остальных танков. Они по одному останавливались рядом с дорогой, чтобы выстрелить. Мы смогли различить только первые два метрах в 150 от нас и подожгли их, потратив на каждый по одному снаряду. Потом мы увидели солдат, бегавших среди танков, и мы уже были готовы открыть огонь, но тут я разглядел, что они подняли руки вверх, и приказал не стрелять. Я предположил, что это были американцы, сдающиеся нашим пехотинцам, окопавшимся примерно по этой линии слева от дороги. Позднее мы узнали, что это были наши солдаты, покинувшие свои позиции и сдавшиеся американцам, которые находились чуть дальше и затем тоже отступили. Я еще немного подождал справа от дороги, не возобновят ли американцы наступление. Вскоре прибыл командир нашего полка. Он проверят позиции машин танкового полка «Дас Райх». Разумеется, он был рад узнать о наших успехах.

Когда около полудня туман рассеялся и видимость снова стала приличной, я вернулся на прежнюю позицию возле фермы. Начался артобстрел. Вскоре он усилился и сосредоточился в основном на саду, где укрывались оба танка. На час или два я поменялся местами с наводчиком, ротенфюрером Майндлем родом из Судет. Сиденье наводчика было удобнее командирского, и на нем можно было относительно удобно вздремнуть, прислонившись головой к телескопическому прицелу. Мы все устали как собаки.

Едва мы поменялись местами обратно, как в поле зрения показался «шерман». Он свернул на грунтовую дорогу и на высокой скорости двинулся в нашу сторону, направив орудие на наш танк. Должно быть, американцы прекрасно знали наше положение. До тех пор мы привыкли, что американские танки шли на укрепленные позиции только после мощного удара с воздуха.

Поскольку активность истребителей-бомбардировщиков в нашем районе в тот день была всего лишь «обычной», стремительная атака стала для нас полной неожиданностью. То же касалось и второго танка. Ствол его орудия был повернут чуть удачнее, и он сразу же выстрелил, но не сумел остановить американца. С огромным трудом, стараясь действовать как можно быстрее, мы снова поворачивали вручную башню при неработающем двигателе, пытаясь прицелиться по «шерману». К счастью, наше орудие случайно оказалось на нужном углу возвышения, а навести его по горизонтали удалось довольно быстро, поскольку американец въехал в простреливаемый нами сектор на высокой скорости, двигаясь вдоль грунтовой дороги. «Шерману» пришлось немного опускать ствол, и мы смогли на мгновение опередить его. В тот миг, когда мы были готовы открыть огонь, мне показалось, что я смотрю прямо в ствол вражеской пушки. Танк немедленно вспыхнул, и едва не увенчавшаяся успехом стремительная атака, ставшая, наверное, самым смелым маневром американского танка из тех, которые мне довелось увидеть своими глазами за время войны, прервалась в сорока или пятидесяти метрах от нас. Командир танка едва успел выпрыгнуть и, насколько я мог судить, сумел выбраться из этой передряги невредимым. Артиллерийский обстрел, несколько стихший перед этой атакой, снова усилился, не оставляя времени задумываться об охватившем нас нервном напряжении. Жара в боевом отделении стала почти невыносимой. День выдался очень жарким, у нас не было ни еды, ни питья, а люки невозможно было открыть из-за непрекращающегося обстрела. Все мы были измотаны, и время от времени кто-то из нас начинал клевать носом, но только лишь для того, чтобы вдруг проснуться и, вздрогнув, удариться обо что-нибудь головой. Хуже всего — мы не могли больше наблюдать за тем, что творится снаружи. Осколки снарядов и пулеметные очереди привели в негодность все наблюдательные приборы командирской башенки. Время тянулось медленно. Мы чувствовали: что-то должно произойти, и это будет очень скоро. Нам было все равно, что ждет впереди. В таких ситуациях мы желали лишь одного: чтобы это произошло как можно скорее и мы могли сбросить скопившееся напряжение. Напряжение проявлялось буквально во всем: каждое движение, каждое слово товарищей вызывало раздражение, и сдерживать себя становилось все труднее. Время от времени по боевому отделению словно проносилась волна панического настроения: нам казалось, что мы заперты, наше положение — отчаянное и скоро нам наступит конец.

То у одного, то у другого вдруг возникало желание выбраться наружу и бежать. Можно было сойти с ума. Что еще хуже, приходилось вести борьбу с самим собой, когда накатывало безразличие, когда никому ни до чего не было дела, и мы просто молча сидели и ожидали развязки. Не скатиться в это состояние было невероятно сложно.

Только я снова задремал, как вдруг мы вернулись к реальности. По броне танка застучали пули крупнокалиберного пулемета. Мы услышали, как второй танк завел двигатель, потом почувствовали сильный удар. Мы подумали, что получили прямое попадание из мощного орудия. Я рискнул чуть приоткрыть люк и увидел, что второй наш танк на полной скорости несется к дороге, сворачивая на пути деревья. Одно из этих деревьев лежало на корме нашей машины — его-то удар мы и почувствовали.

Я подумал, что другой танк заметил вражеские танки на дороге и выехал из сада, чтобы атаковать их. Мы тут же запустили двигатель и поспешно последовали ему на помощь. Потом мы попали под плотный огонь пехотного оружия. Радиосвязи со вторым танком больше не было. Мы слышали их, но не могли разобрать ни слова. Антенна нашей радиостанции была отстрелена вместе с креплением.

Я понял, что мне нужно получше осмотреться, и распахнул люк, несмотря на то, что это было опасно для танка. Я следовал девизу «Сектор обстрела важнее, чем укрытие», а чтобы вести огонь, нужно было видеть, куда стреляешь. Мы выехали на дорогу и по инерции проскочили чуть ли не до противоположного кювета. Мы развернулись влево, сразу же выстрелили и мгновенно получили в ответ мощный удар — целую серию попаданий. Механик-водитель и наводчик закричали, что они больше ничего не видят. Тут я понял, что случилось. Американцы поступили очень разумно. Между двумя еще дымящимися танками, подбитыми по обе стороны от дороги, выстроилась целая колонна «шерманов».

Они выстроились так, что только ствол следующего танка торчал из-за башни машины, стоящей впереди, и вели огонь одновременно.

События этих нескольких минут прогнали прочь всякое чувство усталости, слабости и безнадежности. Жажда действия переполняла нас, словно наркотик.

Экипаж снова был спокоен и уверен в себе. Мы действовали, как хорошо смазанная машина. В такие моменты максимальной самоотдачи в людях проявлялись силы и способности, явно превосходившие их обычный уровень.

Я сразу же сообразил, что здесь мы больше ничего не добьемся, а если рискнем остановиться, то нас тут же сметут. Поэтому я быстро крикнул в переговорное устройство: «Идем под острым углом к левой стороне дороги, укрываемся за подбитым «шерманом» и ждем, пока американцы не двинутся друг за другом, чтобы достать нас. Башня будет все время направлена в сторону танков». Это означало, что механику-водителю, которому придется ехать вслепую, нужно будет ориентироваться по указаниям, передаваемым по внутренней связи, а наводчику, который также не видит, что делается снаружи, нужно будет поворачивать ствол вправо и влево, ориентируясь на хлопки по плечам. Все это происходило с молниеносной скоростью. Когда я во второй или в третий раз сказал «Влево!», мы получили новую порцию попаданий. В этот раз удары оказались еще сильнее. Сварные швы по обеим сторонам передней верхней плиты частично разошлись, и в боевое отделение стал пробиваться дневной свет. Мы упрямо продолжали наводить орудие и стрелять по танкам, но неизвестно, добились ли мы успеха.

Я приказал: «Прямо! Прямо!», но машина продолжала разворачиваться, пока не оказалась почти под прямым углом к дороге у левой обочины. Переговорное устройство отказало из-за сильного обстрела, и последняя команда, которую услышал механик-водитель, была «Влево!». Я понял, что это — конец. Тут же внутри танка раздался приглушенный взрыв, и я увидел, что заряжающий, штурмман Фэнрих из Дуйсбурга, объят пламенем. Казалось, будто на высокой ели горит множество бенгальских огней. Судя по всему, танк получил попадание и загорелся. Я успел крикнуть: «Покинуть машину!», выскочил из башенного люка и скатился в кювет. Перекувырнувшись, я на мгновение лег на спину, пока наводчик и заряжающий выпрыгивали из танка. Как ни удивительно, заряжающий был всего лишь ранен небольшим осколком в спину, и в этом месте его форма была лишь немного опалена, но на нем самом ожогов не было. Только теперь мы поняли, что нас подбили не танки, а выстрел из «базуки» с правой стороны от дороги, где местность была чуть повыше.

Потом мы поняли, что окружены американцами.

После того как башенный экипаж покинул танк, по машине начали бить пулеметы, и для механика-водителя и радиста открыть люки было бы чистой воды самоубийством. Штурмману Хайлю и ротенфюреру Пульму хватило выдержки еще ненадолго остаться в горящем танке, подвести его поближе к кювету и лишь потом одновременно распахнуть люки и выпрыгнуть. Лично я сомневаюсь, что сумел бы так поступить.

Совершенно невредимые, если не считать наводчика, мы лежали рядом с горящей машиной, думая только об одном — как бы поскорее убраться подальше от танка, пока он не взорвался. Однако стоило нам высунуть головы, как со всех сторон открыли огонь. Потом мы вспомнили о втором танке и обнаружили, что он стоит метрах в ста позади нас. С поврежденным орудием он был беззащитен против «шерманов» и держался за пределами их сектора обстрела. Но, несмотря на опасность, он все же нас не покинул и продолжал удерживать позицию, отгоняя от нас американцев огнем обоих пулеметов. Поняв, что происходит, мы собрали в кулак последние силы и бросились бежать к «пантере». Мы бежали сначала по дну кювета, потом по дороге, а танк, не переставая стрелять из пулеметов, медленно пятился назад, пока не нашел укрытие за небольшим пригорком.

Не попасть под очереди башенного пулемета оказалось не так уж и сложно, но нужно было обладать способностями акробата, чтобы быстро бежать, пригибаясь, и не угодить под курсовой пулемет радиста. Но когда речь идет о выживании и человек твердо намерен не погибать, в его усталом теле пробуждается такой запас сил, которого трудно ожидать в нормальных условиях. Мы добежали до танка оберштурмфюрера Шломки, бросились на землю и перевели дух. Со стороны нашего танка, уже полностью охваченного огнем, донеслось несколько взрывов. Но сама машина не взлетела на воздух, и, насколько мы могли видеть, башня оставалась на своем месте.

Второй танк остался на месте, продолжая наблюдать за дорогой, перегороженной нашим горящим танком.

Впятером мы отправились на командный пункт полка «Дер Фюрер», располагавшийся неподалеку. За несколько километров до него нам пришлось пересечь пригорок, на котором не было почти никаких укрытий. Там на нас набросилась группа истребителей-бомбардировщиков, судя по всему, возвращавшаяся с задания и искавшая случая, чтобы истратить оставшиеся боеприпасы. К счастью для нас, в поле, которое мы только что перешли, были вырыты узкие и глубокие канавы. Мы спрятались в этих канавах, и самолеты начали тренироваться в стрельбе по нам. Наверное, им это доставляло огромное удовольствие. Они пролетали вдоль канавы или под прямым углом к ней, разделившись на две группы, двигавшиеся навстречу друг другу, словно в воздушном цирке, а мы оказывались между ними. Пули попадали в стенки канавы прямо над нашими спинами; нас осыпало комьями земли и осколками керамических труб, лежавших вдоль канав. Это была настоящая пытка, почти непосильная для нервов. Два или три раза налеты на минуту прекращались, и мы думали, что успеем добежать до леса. Но каждый раз это была всего лишь уловка, и приходилось снова бросаться в канаву, когда вокруг нас снова начинали ложиться пули. Самолеты заходили на штурмовку так низко, что можно было попасть в них камнем. Это испытание завершилось только к концу дня. Один из наших крылатых «друзей» не успел уйти и получил попадание из 20-мм зенитки. Летчик выбросился с парашютом где-то недалеко от командного пункта «Дер Фюрера».

Вскоре мы подошли к КП, располагавшемуся недалеко от Мениль-Кленшана. Мы получили пайки и, немного передохнув, двинулись в расположение ремонтной роты. Через два или три дня мы получили новый, только что отремонтированный танк.

На этой машине, которая, как выяснилось вскоре после отъезда с ремонтной базы, была, к сожалению, не совсем готова к бою, мы отправились в район сосредоточения для контрудара на Мортен.

Вот мой рассказ о боях в Нормандии. Должен добавить лишь, что пережить войну из нашего экипажа довелось только мне и механику-водителю. Наводчик и заряжающий утонули, когда мы пытались вплавь пересечь Сену в Эльбефе.

Мы прорывались за Сену в составе боевой группы после окончания боев в Эльбефе, когда американцы уже заняли город. Оба наших товарища плохо плавали, а силы были уже на исходе.

Радист, позднее ставший наводчиком в моем экипаже, погиб незадолго до конца войны под огнем русской артиллерии, командуя последним уцелевшим танком 2-й роты танкового полка «Дас Райх» в Шпратцерне, что неподалеку от Санкт-Пельтена. Мы похоронили его на кладбище в Эр-лауфе.

Оборонительные бои в районе Вир — Шенедоль

Командир танка 2-й роты 102-го танкового батальона Эрнст Штренг рассказывает о действиях 102-го танкового батальона («тигры») в районе Вира

Днем 1 августа поступил приказ из штаба корпуса:

«Тяжелый танковый батальон под прикрытием темноты отвести на юг для оказания поддержки 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен», разведывательные части которой уже ведут тяжелые наступательные и оборонительные бои против наступающих англо-канадских танковых частей.

Танковые сражения войск СС

Автор — унтершарфюрер СС.

Танковые сражения войск СС

Бронемашина связи Sd. Kfz. 232,

принадлежащая моторизованной дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», во время кампании в Польше (сентябрь 1939 г.).

На голове командира — берет и защитный шлем. В полевых условиях это сочетание не пользовалось популярностью и вскоре было заменено более привычными пилотками.

Танковые сражения войск СС

Та же машина в несколько более «воинственном» виде.

Танковые сражения войск СС

Ранняя версия танка Pz-Ill сопровождает спешенных солдат моторизованной дивизии СС «Тотенкопф» зимой 1942/43 г.

Танковые сражения войск СС

Танк Pz-Ill модификации L моторизованной дивизии СС «Викинг» на Восточном фронте

Этот командирский танк на базе Pz-Ill моторизованной дивизии СС «Викинг» только что переправился по временному мосту на Восточном фронте.

Танковые сражения войск СС

Два танка Pz-IV танкового корпуса СС на окраине Харькова в марте 1943 года.

Танковые сражения войск СС

Экипаж танка Pz-Ill поздней модели моторизованной дивизии СС «Тотенкопф» обедает на башне своей машины на Восточном фронте.

Март 1943 года.

Танковые сражения войск СС

САУ «Мардер III»

1-го противотанкового батальона СС из состава моторизованной дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» на улицах Харькова в апреле 1943 года.

Подчиненный дивизии противотанковый батальон оказывал мощную поддержку мотопехоте СС во время атак вражеских танков.

Танковые сражения войск СС

Делегация японских военных осматривает танк «Тигр I» 13-й роты 1 — го танкового полка СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» незадолго до начала операции «Цитадель» в июле 1943 года.

Танковые сражения войск СС

САУ «Штурмгешютц III» модификации G из состава 2-го батальона штурмовых орудий СС моторизованной дивизии СС «Дас Райх» проезжает мимо окопавшейся мотопехоты СС.

Операция «Цитадель», июль 1943 года.

Танковые сражения войск СС

«Тигры» моторизованной дивизии СС «Дас Райх» движутся к линии фронта.

Операция «Цитадель», июль 1943 года.

Танковые сражения войск СС

Унтершарфюрер 2-го танкового полка СС «Дас Райх» стоит перед «тигром».

Операция «Цитадель», июль 1943 года.

Танковые сражения войск СС

Ремонт ходовой части «тигра» 13-й роты 1-го танкового полка СС. Восточный фронт, июль 1943 года.

Танковые сражения войск СС

Мотопехота моторизованной дивизии СС «Дас Райх» на броне танка Pz-Ill на Восточном фронте, 1943 год.

Хотя официально они и именовались мотопехотой, даже в войсках СС большая часть мотопехоты добиралась до поля боя на грузовиках. Лишь немногие части имели для этого бронетранспортеры.

Танковые сражения войск СС

Танк Pz-III поздней модели из состава моторизованной дивизии СС «Викинг» на Восточном фронте.

Танковые сражения войск СС

Экипаж выстроился перед танком PZ-III модификации N с короткоствольным 75-мм орудием.

Обычно такие машины применялись для поддержки пехоты. Этот танк принадлежал моторизованной дивизии СС «Викинг» и сражался на Восточном фронте.

Танковые сражения войск СС

«Пантера»(Pz-V) и полугусеничная машина Sd. Kfz. 251 из состава 5-й танковой дивизии СС «Викинг».

Лето 1944 года. «Пантера» с бортовым номером 800, вероятно, принадлежит командиру 8-й роты 5-го танкового полка СС «Викинг».

Танковые сражения войск СС

Полугусеничная машина Sd. Kfz. 251, по-видимому, при надлежащая командиру взвода 5-й танковой дивизии ее «Викинг».

Лето 1944 года.

Танковые сражения войск СС

«Пантера» и Sd. Kfz. 251/7

(бронетранспортер, переоборудованный для нужд ремонтников) из состава 5-й танковой дивизии СС «Викинг».

Лето 1944 года.

Танковые сражения войск СС

Еще одна фотография командирской машины 5-й танковой дивизии СС «Викинг», сделанная летом 1944 года.

Обратите внимание на циферблат, нарисованный на щитке пулемета, установленного на Sd. Kfz. 251. Он позволял командиру быстро определить направление на любую цель. Хотя никаких знаков различия на фотографии не видно, судя по фуражкам, оба человека на ней — офицеры.

Танковые сражения войск СС

Мотопехота 5-й танковой дивизии СС «Викинг» наблюдает за боем из полугусеничника Sd. Kfz. 251.

Лето 1944 года.

Танковые сражения войск СС

Полугусеничная машина Sd. Kfz. 251 из состава 5-й танковой дивизии СС «Викинг» с установленными на ней реактивными минометами во время Варшавского восстания.

Сентябрь 1944 года.

Ракеты могли иметь калибр 280 или 320 мм и несли фугасные или зажигательные заряды. Обратите внимание на груды выброшенных деревянных рам, на которых устанавливались ракеты. Из-за длинной струи пламени при стрельбе экипаж должен был находиться в укрытии.

Танковые сражения войск СС

Экипаж противотанковой САУ «Мардер» войск СС (возможно, 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер») общается с местным населением.

Танковые сражения войск СС

105-мм самоходное орудие «Веспе» 3-й танковой дивизии СС «Тотенкопф» готовится открыть огонь.

Восточный фронт.

Танковые сражения войск СС

Танк Pz-IV модификации Н 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» ожидает приказа продолжить движение через французский город.

Нормандия, лето 1944 года

Танковые сражения войск СС

Мотопехота войск СС наблюдает за «пантерой» 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд».

Нормандия, 1944 год.

Танковые сражения войск СС

Хорошо замаскированный танк Pz-IV модификации Н 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд».

Нормандия, 1944 год.

Обратите внимание на наблюдателя за воздухом, дежурящего в ожидании возможного налета авиации союзников.

Танковые сражения войск СС

Командиры танков 1-й роты 101-го тяжелого танкового батальона СС. Слева направо: Фей, Эггер и Глагов.

Танковые сражения войск СС

Расчет 20-мм счетверенной зенитки 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» читает почту.

Танковые сражения войск СС

«Королевский тигр» 1-й роты 101-го тяжелого танкового батальона СС выдвигается к линии фронта.

Франция, август 1944 года.

Танковые сражения войск СС

Еще одна фотография того же «королевского тигра».

Танковые сражения войск СС

«Тигр I» 102-го тяжелого танкового батальона СС, подбитый во время долгого отступления в Германию.

Конец лета 1944 года.

Танковые сражения войск СС

«Королевский тигр» 2-й роты 501-го тяжелого танкового полка СС во время наступления в Арденнах.

Декабрь 1944 года. «Тигром» с бортовым номером 222 командовал обершарфюрер Курт Сова.

Танковые сражения войск СС

САУ «Мардер III» войск СС обгоняет пленных солдат союзников вблизи Арнема.

Сентябрь 1944 года.

Танковые сражения войск СС

Эта «пантера» 1-го танкового полка СС была опрокинута взрывом.

Арденны, декабрь 1944 года.

Танковые сражения войск СС
0

Танковые бои в Нормандии и Арденах— Вилли Фей

0

Поле битвы — Кан

В боях против численно превосходящих сил Союзников молодые танкисты 12-го танкового полка СС дивизии «Гитлерюгенд» покрыли себя неувядаемой славой…

6 июня лишь отдельные подразделения 12-го танкового полка добрались до района сосредоточения к юго-западу от Кана. Дело в том, что первоначально 12-я танковая дивизия «Гитлерюгенд» была переброшена в район Берне — Лизье — Вимутье, а лишь затем — юго-западнее Кана. Кроме того, задержки возникали из-за постоянных налетов истребителей-бомбардировщиков и необходимости увеличивать дистанцию между машинами из-за этих налетов.

2-й танковый батальон на Pz-IV прибыл в ночь с 6 на 7 июня. 1-й батальон на «пантерах» далеко отстал.

Днем, после совещания в штабе I танкового корпуса СС, командир 12-й танковой дивизии СС бригадефюрер Витт отдал дивизии приказ атаковать 7 июня в 16.00:

«Атаковать противника левее железной дороги Кан — Люк-сюр-Мер и сбросить его в море!»

12-й танковый полк получил приказ поддержать атаку на широком фронте теми частями 2-го батальона, которые успели прибыть в район сосредоточения. КП командира боевой группы штандартенфюрера Курта Майера был оборудован в Арденнском аббатстве.

Около 10.00 7 июня прибыли первые Pz-IV2-ro батальона. Штурмбаннфюрер Принц доложил о прибытии в район сосредоточения примерно 50 боеготовых машин. Тем временем противник накапливал силы для наступления на Кан. Завязались первые бои, и немецкие части потеряли первые пять танков. Унтерштурмфюрер Порш с четырьмя Pz-IV 5-й роты 12-го танкового полка отправился на разведку вдоль дороги Франкевиль — Оти, но около 14.00 неожиданно столкнулся с «шерманами» Шербрукского фузилерного полка. В короткой стычке они подбили три немецких танка. Ждать запланированного времени удара было уже невозможно. Командир 12-го танкового полка оберштурмбаннфюрер Макс Вюнше по радио из своей командирской машины приказал всем танкам 2-го батальона: «Танки — вперед!» 5-я и 6-я роты, располагавшиеся левее Арденнского аббатства, тут же двинулись в бой. Их фланговый огонь застал противника врасплох. Вскоре было сожжено или взорвано несколько «шерманов».

6-я рота подбила больше 10 вражеских танков, потеряв при этом пять своих Pz-IV.

Наводчик танка 1-го взвода 6-й роты 12-го танкового полка штурмман Ганс Фенн рассказывает о бое

Тем временем оберштурмфюрер Гаш присоединился к нам с остальной частью роты и принял командование головным взводом. Мы взяли множество пленных, которых тут же отправили к пехоте, даже не вылезая из танков. Мы продолжали наступать по слабохолмистой местности, и вдруг 1-й взвод выехал на равнину, где попал под огонь канадских противотанковых пушек. Четыре танка моего взвода мгновенно загорелись. Наш танк, пятый, получил попадание между бортом и башней, когда мы по ошибке попытались развернуться под огнем противотанковых пушек после того, как не смогли подавить их огнем с 1,5–2 км. Снарядом оторвало ногу моему командиру, обершарфюреру Эссеру. Как я потом узнал, ему удалось выбраться из башни. От попадания зажигательного снаряда танк вспыхнул. Я потерял сознание. Выбраться сразу мне не удалось — резиновое уплотнение на моем люке расплавилось и запечатало люк. Каким-то образом, так до конца и не опомнившись, я умудрился выбраться через люк заряжающего. Сознание вернулось ко мне лишь в тот момент, когда я вывалился из люка на землю. С тяжелыми ожогами я двинулся навстречу нашей наступавшей пехоте. Пехотинцы смотрели на меня так, будто я был привидением — наверное, так я и выглядел. Наш врач отвез меня в полевой госпиталь на машине командира.

Вечером боевая группа 25-го моторизованного полка при поддержке 2-го батальона 12-го танкового полка заняла оборону на рубеже от железнодорожной линии Кан — Люк-сюр-Мер до шоссе № 13 Кан — Байе. Атаки британских и канадских войск к северу и северо-западу от Кана удалось остановить, а танковый клин, прорвавшийся к аэродрому Карпике, удалось отбросить, нанеся противнику тяжелые потери. В журнале боевых действий полка «Горцев севера Новой Шотландии» значилось двадцать семь потерянных танков. С немецкой стороны было потеряно четырнадцать Pz-IV.

Две роты «пантер» 1-го батальона 12-го танкового полка прибыли 8 июня.

Командир дивизии Витт приказал в ночь с 8 на 9 июня атаковать на Бретвиль силами 25-го моторизованного полка при поддержке двух рот «пантер». Ввиду подавляющего превосходства Союзников в воздухе и в целях обеспечения внезапности сосредоточение боевой группы происходило уже в сумерках, около 10 часов вечера. 1-я и 4-я роты 12-го танкового полка с пехотой в сопровождении мотоциклистов двинулись по равнине. Противника в этом районе не было, и пройти удалось без осложнений. Когда первые «пантеры» вышли к окраине Бретвиля, их встретил огонь противотанковых орудий, и один из танков загорелся. Макс Вюнше приказал 1-й роте обойти город слева и наступать на его центр с юго-запада. Командир 1-го взвода 1-й роты рассказывает о ночном бое:

— Я получил по радио приказ гауптштурмфюрера Берлина войти в город с запада. Часть домов на южной окраине города и здание железнодорожного вокзала уже были охвачены огнем. Несмотря на это, огнем противотанковых орудий с окраины города, с нашего правого фланга, были почти одновременно подбиты три «пантеры». Танк справа от меня вспыхнул, словно факел. Видимо, снаряд попал в моторный отсек. Экипажу удалось покинуть машину. Моя машина получила попадание в башню. Заряжающий был тяжело ранен — он ослеп. Отказала электросистема. «Пантера» слева от меня отделалась попаданием в крыло и не потеряла ход. Я доложил по радио командиру роты Берлину и получил приказ возвращаться. В центре города стояла «пантера» 4-й роты, полностью выгоревшая и все еще раскаленная.

Наводчик «пантеры» Ленгхайм из 3-го взвода 1-й роты так рассказывает о ночной атаке:

— Мы вели огонь из всех орудий. Второй взвод унтерштурмфюрера Тайхерта атаковал город с юга. Мы двигались чуть западнее. Командир взвода Диттрих приказал по радио следовать за его машиной № 135. Тайхерт уже в городе был подбит и окружен пехотой противника. Его танк получил попадание в гусеницу. Мы следовали за Диттрихом, чтобы вытащить Тайхерта из беды. 135-й был подбит огнем из кустов с расстояния около 100 метров, и экипажу пришлось его покинуть. Это удалось всем, кроме радиста.

Сквозь пелену дыма от подбитого танка мы выпустили несколько снарядов в направлении кустов. Унтерштурмфюрер Диттрих со своим экипажем подбежал к нашему танку и жестами приказал выходить из-под огня канадцев. При взгляде в прицел мне показалось, что метрах в девятистах от нас движется настоящая волна огня. Времени на раздумья не было. «Заряжай! — Огонь!.. Заряжай! — Огонь!» Как можно быстрее. Но вскоре бой закончился и для нас. Попадания в наклонную лобовую броню и орудие сбили прицел. Наши снаряды стали давать недолеты. Следующее попадание пришлось как раз чуть пониже командирской башенки. Ее снесло вместе с головой нашего командира Хонекера. По радио поступил приказ вести поврежденный танк к ремонтникам. В напряженном молчании мы возвращались в Мартенвиль, взяв тело убитого товарища. Там мы Хонекера и похоронили.

Утром 9 июня боевая группа Майера и Вюнше, понеся большие потери, прекратила наступление. Рассказывает унтерштурмфюрер Хемниц:

— Танки возвращались после атаки. Поскольку дорога шла по насыпи, танкам нужно было давать указания, чтобы они смогли въехать на нее. Сначала это делал сам командир танкового полка Макс Вюнше, потом его сменил я. Один из танков развернулся на дороге. Я стоял прямо перед ним, давая указания механику-водителю. Справа от меня, чуть сзади стоял Вюнше. Слева позади меня стоял дежурный офицер 12-го танкового полка унтерштурмфюрер Нерлих. В этот миг «пантера» получила попадание снаряда канадского танка в лобовую броню. Вюнше был ранен осколком в голову. Меня осыпало мелкими осколками с ног до головы. Осколочное ранение Нерлиха оказалось настолько тяжелым, что он умер от потери крови по дороге на перевязочный пункт, хотя его тут же усадили в коляску мотоцикла.

3-я рота 12-го танкового полка прибыла только вечером 8 июня, и ее «пантеры» не успели принять участие в бою за Бретвиль. 9 июня она была брошена в бой для отражения ожидавшегося наступления Союзников. Планировалось занять деревню Норрей, имевшую большое значение для наступления на север. К полудню 9 июня командир танкового полка Макс Вюнше все еще находился на перевязочном пункте, где обрабатывали его раны.

Вероятно, приказ 3-й роте 12-го танкового полка отдал штандартенфюрер Курт Майер. Вот что сообщает командир полувзвода Моравец:

— На совещании, проходившем неподалеку от Вильнева, командиры получили приказ взять деревню Норрей, которую обороняли крупные силы противника. Атака была запланирована на 13.00. Ротой командовал гауптман Людеманн, поскольку командир роты оберштурмфюрер фон Риббентроп был ранен.

Двенадцать «пантер» выстроились в ряд под прямым углом к железной дороге Кан — Байе. Была половина первого. В отличие от предыдущих дней, в небе не было ни единого вражеского истребителя-бомбардировщика, и вокруг было относительно спокойно. Мы двинулись вперед и выехали на открытую местность. Вся рота двигалась на большой скорости, не останавливаясь и с большим интервалом между машинами. Когда наш левый фланг приблизился к деревне Норрей, поступил приказ: «Приемная, поворачивайте влево!» («Приемная» — наш позывной). Я двигался на левом фланге роты, метров на тридцать впереди. Вдруг мой танк остановился после того, как машину потряс мощный удар. Я подумал, что мы напоролись на мину, и посмотрел налево, чтобы оценить обстановку. Я увидел, как с крайней левой «пантеры» сорвало башню. В тот же миг раздался новый взрыв, и мой танк загорелся. Вспыхнули боеприпасы к пулемету. Перед тем как наступать на деревню, я закрыл люк. Теперь мы никак не могли открыть его полностью. Наводчик был тяжело ранен осколками. Далеко не сразу мне удалось открыть люк. Я выпрыгнул и упал за башню танка и ненадолго потерял сознание. Очнувшись, я увидел, как из открытого люка со свистом вырывается пламя. Я потерял равновесие и скатился на землю. Позднее я увидел неподалеку и другие горящие «пантеры». Члены экипажей подбитых танков, с ожогами на лицах и руках, подбежали ко мне. Из двенадцати «пантер», начинавших атаку, семь стояли в открытом поле и горели. На перевязочном пункте я узнал, что из тридцати пяти членов экипажей пятнадцать погибли. Почти все остальные были ранены. Уцелевшие пять «пантер», ведя непрерывный огонь, отошли на исходные позиции.

Во время атаки по нашему участку велся интенсивный пулеметный и артиллерийский огонь, в том числе и с моря, что затрудняло эвакуацию раненых.

11 июня 26-й моторизованный полк СС оберштурмбаннфюрера Вильгельма Монке запросил поддержку танков для отражения атаки вражеских танков и пехоты у Ле-Мениля. Командир 8-й роты 12-го танкового полка оберштурмфюрер Ганс Зигель занял позиции в засаде за линией обороны 2-го батальона 26-го полка, примерно в километре к югу от Ле-Мениля. Заметив, что шум боя в его секторе усиливается, он отправил три Pz-IV своей роты, чтобы «уточнить обстановку». Вот как он описывает последовавшие события:

«Когда мы остановились, чтобы осмотреться, по жестам пехотинцев, указывавших саперными лопатками в сторону врага, мы поняли, что складывается крайне опасная обстановка. Я отдал приказ «К бою!», и люки трех танков захлопнулись словно сами собой. Орудия были подготовлены к бою. Мы на ходу зарядили бронебойные снаряды. Увидеть противника слева от нас мешала живая изгородь. Выехав на открытое место, я оказался посреди своей пехоты и заметил несколько «шерманов», двигавшихся через сад совсем близко от нас. Мы выехали прямо под их пушки, подставив уязвимые борта.

«Вражеские танки!.. Лево 90!.. Дистанция 200! Огонь!» Больше я как командир роты и головного танка ничего сделать не мог. Месячные тренировки и боевой опыт экипажей принесли плоды. Механик-водитель развернул танк влево, и мы были готовы к стрельбе. Ближайший «шерман» был подбит в мгновение ока. Через несколько минут пылали уже четыре или пять вражеских машин. Однако последний танк удалось обнаружить лишь тогда, когда он подобрался к нам метров на сто и уже развернул башню в нашу сторону. «Танк!.. Лево 60!.. Дистанция 100!» Мы стояли, направив стволы друг на друга. В командирский перископ казалось, что до ствола вражеского танка можно дотянуться рукой. С грохотом выстрелила наша 75-мм пушка. Вражеский танк взорвался. Только тогда другие два наших танка смогли подъехать поближе. Не успели пехотинцы подняться, чтобы продолжить наступление, как три Pz-IV двинулись дальше мимо горящих обломков. Командирской машине удалось подбить еще два «шермана». Наступая дальше, я попал под огонь противотанковых орудий справа и развернул танк, чтобы открыть огонь.

Завязалась дуэль, в которой, сделав пять выстрелов, мой танк получил прямое попадание. Экипажу пришлось покинуть машину. К сожалению, без радиста — он был убит снарядом, пробившим лобовую броню в правой части. Мой танк горел, поливаемый огнем из всех видов оружия. Два других танка, следовавших за мной, остановились, чтобы открыть огонь, и были обездвижены меткими попаданиями».

Тем временем командир 2-го батальона 12-го танкового полка штурмбаннфюрер Принц сосредоточил другие подразделения для контрудара на Ле-Мениль. Он лично возглавил атаку.

Роты В и D «Гусар»[5] и рота D «Королевских стрелков»[6] потеряли тридцать семь «шерманов» и понесли тяжелые людские потери. Мы потеряли под Ле-Менилем 189 человек. Было подбито три танка Pz-IV, один из которых позднее удалось вытащить и отремонтировать. Командир 8-й роты 12-го танкового полка оберштурмфюрер Зигель так описывал конец боя:

«Вернувшись на позиции своих войск вместе со сдавшимся в плен канадским капралом, я увидел впечатляющую картину. Канадцы отправили на поле боя несколько санитарных машин. На подножке каждой из них стоял человек, размахивавший флагом Красного Креста. Они продолжали размахивать флагами, когда из машин выскочили санитары с носилками. Где-то полчаса они осматривали поле боя, собирая раненых и убитых, словно на учениях в мирное время. Ни единый выстрел не помешал им заниматься своим делом».

12 июня в район боев под Каном наконец прибыл 101-й тяжелый танковый батальон СС

11 июня атаки британских 50-й пехотной и 7-й танковой дивизий при поддержке частей канадской 3-й пехотной дивизии против левого фланга 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» и армейской учебной танковой дивизии с севера в направлении на Виллер-Бокаж успеха не имели. После того как очередная атака, предпринятая утром 12 марта, также потерпела неудачу, британская 2-я армия получила приказ воспользоваться брешью, образовавшейся восточнее. Вот как описаны эти бои в донесении 22-й танковой бригады британской 7-й танковой дивизии:

«Учитывая сложность местности и, как следствие, малую скорость продвижения, было решено силами 7-й танковой дивизии обойти левый фланг немецкой учебной танковой дивизии левее американского сектора. По имевшейся информации, американцы подошли с севера к Комону, и появилась возможность развить этот успех наступлением в направлении на Виллер-Бокаж и, по возможности, занятием высоты 113».

В случае успеха дивизия должна была наступать на Эвреси. За ней должны были следовать части 50-й пехотной дивизии. Кроме того, в качестве резерва предполагалось использовать британскую 1-ю парашютно-десантную дивизию. Деревня Эвреси расположена в ложбине на гряде холмов между реками Одон и Орн всего в трех километрах от высоты 112, которая должна была сыграть важную роль в последующих боях.

Ударную группу британской 22-й танковой бригады составляли следующие подразделения:

разведывательный батальон 8-го королевского ирландского гусарского полка;

танковый батальон 4-го йоменского полка графства Лондон («Меткие стрелки»);

5-й королевский конно-артиллерийский полк;

батальон Королевского пехотного полка;

батальон 5-го танкового полка;

мотопехотный батальон Стрелковой бригады;

260-я противотанковая батарея.

Группа сосредоточилась для атаки в 16.00 12 июня. Ее передовые части завязали бой с противотанковой артиллерией и пехотой в районе Ливри. Ситуация прояснилась лишь к 10 часам вечера, когда продолжать наступление было уже поздно.

Боевая группа расположилась на отдых в Ливри, чтобы возобновить наступление в 17.30 13 июня.

В штабе I танкового корпуса СС заметили эту угрозу, но ни у одной из трех танковых дивизий, брошенных в бой, не оставалось резервов для защиты фланга. Верховное командование было вынуждено перебросить в тыл учебной танковой дивизии части 101-го батальона «тигров», прибывшие в ночь с 12 на 13 июня. Батальон покинул район Бове примерно в 70 км к северо-западу от Парижа в ночь с 6 на 7 июня. 3-я танковая рота и ремонтная рота понесли значительные потери в результате ночного авианалета в лесу под Версалем. Кроме того, за время долгого перехода возникло множество технических неполадок. Таким образом, прибывшие роты не были полностью укомплектованы танками и не имели времени для ремонта машин. 1-я рота гауптштурмфюрера Рольфа Мебиуса утром 13 июня отдыхала после ночного марша километрах в десяти к северо-востоку от Виллер-Бокажа. К этому времени прибыло от 7 до 9 «тигров». 2-я рота оберштурмфюрера Михаэля Витманна в это же время расположилась лагерем в небольшом лесу у южной окраины деревеньки Монброк, расположенной южнее шоссе № 13, в 2 км к северо-востоку от Виллер-Бокажа. Тем временем авангард британской 22-й танковой бригады вышел к Виллер-Бокажу и беспрепятственно его миновал. Колонна главных сил, двигавшаяся по дороге Ливри — Амайесюр-Сель — Виллер-Бокаж, противника не встретила. Рота «Метких стрелков» и механизированная рота Королевского пехотного полка двигались вдоль шоссе № 13 к высоте 113, чтобы занять там прикрывающие позиции. Дальнейшие события этого дня, ставшего триумфальным для оберштурмфюрера Михаэля Витманна, подробно описаны в представлении командования I танкового корпуса СС о награждении Витманна Рыцарским крестом с Дубовыми листьями и Мечами от 13 июня 1944 года:

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
О награждении дубовыми листьями и мечами к Рыцарскому кресту
Награда за № 71 присвоена 22 июня 1944 года

Командный пункт I танкового корпуса СС, «Лейбштандарт»

13 июня 1944 года

12 июня оберштурмфюрер СС Витманн получил приказ прикрыть левый фланг корпуса у Виллер-Бокаж в случае ожидаемого выдвижения прорвавшихся английских танков на юг и юго-восток.

Точно в указанное время Витманн с шестью Pz-VI прибыл на место.

В течение ночи с 12 на 13 июня 1944 года ожесточенный артиллерийский обстрел трижды вынуждал роту Витманна менять позиции. Ранним утром рота заняла позиции у высоты 213 севернее Виллер-Бокаж, имея пять боеспособных танков Pz-VI.

В 8.00 охранение доложило оберштурмфюреру СС Витманну о движении крупной колонны вражеских танков по дороге Кан — Виллер-Бокаж.

Витманн, расположивший свой «тигр» в засаде в 200 метрах южнее дороги, опознал английскую танковую часть, за которой следовал батальон английских бронетранспортеров.

Положение требовало скорейшего вмешательства. У Витманна не было времени отдавать приказы подчиненным, занявшим позиции в других местах. Вместо этого он устремился на английскую колонну, ведя огонь на ходу. Его молниеносные действия нарушили строй колонны. Витманн уничтожил четыре «шермана» с дистанции 80 метров, затем повел «тигр» на колонну и параллельно ей и прошел вдоль колонны от десяти до тридцати метров, ведя огонь в направлении движения. За короткий период ему удалось уничтожить пятнадцать тяжелых танков противника. Еще шесть танков были подбиты и покинуты экипажами. Шедший в составе колонны механизированный батальон был уничтожен практически полностью.

Четыре танка роты Витманна, подошедшие позднее, взяли около 230 пленных. Витманн во главе своей роты ворвался в Виллер-Бокаж. В центре города его танк потерял ход после попадания снаряда тяжелого противотанкового орудия. Несмотря на это, ему удалось подбить все вражеские машины и обратить противника в бегство. После этого экипаж Витманна покинул машину и пешком прошел около пятнадцати километров до расположения Учебной танковой дивизии. Здесь он доложил обстановку начальнику оперативного отдела дивизии, а затем вернулся с пятнадцатью Pz-IV Учебной танковой дивизии и возобновил наступление на Виллер-Бокаж. На автомобиле-амфибии ему удалось добраться до расположения 1-й роты, развернутой вдоль шоссе на Виллер-Бокаж. Благодаря хорошему знанию хода битвы и обстановки он успешно руководил действиями роты в атаке на противника, танки и противотанковые орудия которого продолжали удерживать город.

Решительными действиями своего экипажа Витманн без посторонней помощи разгромил противника, английскую 22-ю танковую бригаду, которой удалось углубиться в тыл наших частей. Своевременное принятие решения и высочайшая личная отвага в его осуществлении позволили ликвидировать опасность, нависшую над всем I танковым корпусом СС. Другими резервами на тот момент корпус не располагал.

Включая сегодняшний день, на счету Витманна и его экипажа более 138 уничтоженных вражеских танков и 132 противотанковых орудия.

Подпись: Дитрих Обергруппенфюрер СС и генерал танковых войск СС
102-й батальон «тигров» в боях за высоту 112

Взвод Бараля, в состав которого входила и наша машина, получил приказ разведать ситуацию в Мальто, чтобы не получить какой-нибудь неприятный сюрприз на фланге во время атаки на высоту 112. Наши четыре «тигра» выехали на окраину Мальто, преодолев на большой скорости широкое поле. Мы без колебаний проломили живую изгородь и обнаружили прямо перед собой четыре «шермана». «Стоп!.. Танк слева… Дистанция 200… Огонь!» Двух снарядов оказалось достаточно. Второй танк, появившийся еще левее на том же расстоянии, ждала та же судьба. Тем временем командир взвода Бараль приблизился к нам и подбил третий «шерман». Четвертый решил искать спасения в поспешном бегстве и удрал от нас по дороге на Этервиль. Задача была выполнена. Ближайшие несколько часов угрозы с этого фланга можно было не ожидать.

Первый бой на Западном фронте стал огромным успехом для нашего молодого экипажа! Даже вернувшись в Сен-Мартен, мы могли видеть в вечернем небе отблески пылающих «шерманов».

Времени на отдых не было. Атака широким фронтом на высоту 112 была назначена на 22.00. Сопровождать «тигры» должна была пехота дивизии «Гогенштауфен».

Вражеская артиллерия усилила обстрел. Отработанными до автоматизма движениями мы заняли свои места в танке. Через несколько минут наша рота сосредоточилась для атаки. Радиостанции — на прием! Радист настроил обе УКВ-радиостанции и подключил наушники и микрофон. Шкалы частот были подсвечены тусклыми лампочками. В наушниках слабо гудело. 20.10. Мы с лязгом захлопнули крышки люков и закрыли их изнутри. Механик-водитель тронул танк с места с легким рывком. В смотровые щели было видно, как соскользнули с лобовой брони ветки деревьев, которыми была замаскирована машина. Скрипя гусеницами, танк повернул чуть вправо.

Наша рота приблизилась к дороге, усыпанной ветвями деревьев в руку толщиной. Нам были видны только деревья справа и слева и корма впереди идущего танка. Потом была короткая остановка — мы выехали на обратный скат. 1-я рота построилась в широкий клин из 14 машин. На полпути от Сен-Мартена, на пологом склоне высоты 112, раскинулись обширные заросли кустарника. Здесь нам предстояло занять огневые позиции. С вершины холма канадцы могли видеть за нашими спинами долину Орна, через которую шло наше снабжение. Под прикрытием сосредоточенного артиллерийского огня, разбудившего нас утром, противник поднялся на вершину холма. Они начали окапываться и не рвались в бой. Мы с нетерпением ждали возможности помериться с ними силой.

10 июля началась ожесточенная, отчаянная схватка за высоту, прозванную впоследствии «Голгофой». На ней не осталось ни единого клочка земли, не изрытого снарядами. Пока тяжелая артиллерия превращала высоту в ад, мы покинули замаскированные позиции, чтобы выманить на себя противника. Вскоре на горизонте показалось с полдюжины вражеских танков. Часть 1-й роты выдвинулась чуть вперед на разведку. Командир танка окинул взглядом четверых своих товарищей в полутемном танке.

Вот наводчик — такой же юнец, как и все остальные. Он раньше был мотоциклистом в дивизии «Дас Райх» и боевого опыта имел не меньше других. В его огромном теле жила ранимая душа и страсть ко всему съедобному. Он родился в Киеве, а его отец, офицер, потерял ногу, воюя в Африканском корпусе. Ниже и левее сидел наш 19-летний механик-водитель. Он водил «тигр» еще на Восточном фронте, превосходно знал свое дело и в роте вполне мог считаться одним из «старой гвардии». Рядом расположился радист, отвечавший также за пайки и стрельбу из курсового пулемета. Его боевой путь тоже прошел через Россию. Сначала на Pz-III, потом на Pz-IV и, наконец, на «тигре». Это и были наши парни, всего неделю тому назад задававшиеся в Голландии вопросом: «На что будет похожа война на Западе?»

Наш командир Кальс находился в командирском танке. Он неторопливо отдал приказ, который тут же услышали во всех машинах. Экипаж не заметил, как поднялась температура в тесном пространстве танка. Механик-водитель спокойно проверил приборы, тахометр, давление масла, температуру двигателя. Газ — переключение передач — газ!

Мы успели преодолеть немалое расстояние, прежде чем «шерманы» открыли огонь. Похоже, они сосредоточились на головном «тигре». Взрывы взметали вверх землю в промежутках между танками. Несмотря на приказ ротного, Зоретц не отступил ни на метр. Вокруг его машины разворачивалось захватывающее зрелище. (Храбрец Зоретц, наш товарищ по оружию еще со времен Восточного фронта, позднее погиб в автокатастрофе.) Три вражеских танка уже замолчали. Остальные продолжали стрелять без передышки. Наконец, самый рьяный из них оказался в перекрестье нашего прицела. Два танка, шедших правее, мы к этому времени уже подбили, потратив на них пять бронебойных. И тут над полем боя появились легкие бомбардировщики. Словно соколы, они камнем падали с большой высоты, сбрасывали бомбы и снова уходили вверх. Они накинулись на нас, подобно разъяренному пчелиному рою, осыпая танки градом бомб среднего калибра. Одновременно рядом с нами стали рваться дымовые снаряды, и через несколько минут все вокруг заволокло непроглядной белой пеленой. Такой бой был для нас в новинку. Ни с чем подобным мы прежде не сталкивались. Мы отошли на исходные позиции — здесь хотя бы наша пехота могла отогнать от танков штурмовые группы противника.

Как только белая пелена начинала рассеиваться или разрываться порывами ветра, на поле почти беззвучно обрушивались новые дымовые снаряды. Никто не сомневался — сегодня нам придется отказаться от своих намерений. Мы рассредоточились и стали ждать утра. Непрерывная канонада не давала нам уснуть всю ночь, но зато мы начали понимать, что ждет нас по другую сторону холма…

На рассвете 11 июля мы двинулись в северном направлении, полные решимости на этот раз взять высоту! На склоне холма, обращенном в сторону Авне, мы попытались подняться на вершину по неглубокому оврагу. В небе появился самолет-разведчик, похожий на наш «Физелер Шторьх». Он сделал над нами широкий круг, вернулся, а затем повернул на запад, резко набирая высоту. Ничего хорошего это нам не сулило — эти самолеты были оснащены отличными радиостанциями. Не прошло, наверное, и десяти минут, как шторм превратился в ураган. Фугасные снаряды обрушивались на башню и лобовую броню. Взрывы рвали в клочья кроны деревьев. Наша мотопехота не решалась поднять головы, а многие их отважные товарищи погибли на этом склоне. Наши «тигры» один за другим подбили несколько «черчиллей». На небольшом лесистом пятачке, в загоне для скота, обнесенном живой изгородью, оказалось порядочно техники!

Когда Кнехта зажали с двух сторон, мы двинулись ему на помощь по окопам и брустверам со скоростью 20 км/ч, на ходу выцеливая английский танк. После того как мы третьим выстрелом попали ему в маску пушки, башню английского танка приподняло над корпусом. В дальнем левом углу загона противник разворачивал противотанковые пушки. Расчеты разводили станины пушек, и уже тогда они понесли первые потери. Эти англичане оказались храбрецами! Мы медленно приблизились к ним, делая бесполезными любые попытки приготовить выкрашенные в темно-бурый цвет орудия к бою.

Противник снова поставил густую дымовую завесу, которая остановила наши танки почти у самой вершины. В этом молочном супе наш танк получил несколько попаданий в корму и башню. Командир приказал механику-водителю: «Вперед, полная скорость — марш!» Іде-то же этот дым должен был кончиться… И вот мы вышли на открытое место! «Стоп!»

Перед нами развернулась картина, лучше которой не мог бы пожелать ни один командир «тигра», — менее чем в 100 метрах впереди нас «томми» покидали свои позиции. Грузовики и бронетранспортеры сновали туда-сюда, подбирая людей и снаряжение. Наш командир среагировал мгновенно: «Радист — огонь из пулемета! Бронебойными — огонь!» Два «черчилля», прикрывавшие поросшую низким кустарником местность перед нами, вспыхнули, даже не успев навести на нас пушки. Потом мы открыли прицельный огонь фугасными снарядами и начали обстреливать из башенного пулемета многочисленные цели, оказавшиеся перед нами. Тем временем туман рассеялся.

По радио поступил повторный приказ нашего командира, Кальса: «Немедленно отойти на позиции роты». Мы бы предпочли броситься в погоню за отступавшим врагом! В тот же день, в той же атаке вместе с экипажем встретил свою судьбу Эндеман. Возможно, его сгубила дымовая завеса.

К вечеру 11 июля высота 112 была занята «тиграми». На двадцать дней и ночей она стала эпицентром боев, постоянно переходя из рук в руки, а ее склоны были обильно политы кровью. Ни дня не проходило без упоминания высоты 112 в докладах штаба вермахта, пока в конце июля непобежденные «тигры» не оставили ее.

В ночь с 11 на 12 июля «томми» снова заняли высоту. Под сосредоточенным огнем артиллерии наша пехота не смогла добраться до позиций «тигров».

Нашему «тигру» пришлось вернуться на базу. Многочисленные попадания, которые он выдержал за день, не прошли бесследно. Топливные баки дали течь, кондиционер отказал. Мы медленно добрались до Сен-Мартена. Во время ремонта наводчик и механик-водитель получили ранения при внезапном артналете. Наводчика пришлось отправить в госпиталь, а механик-водитель Герман Шмидт после перевязки вернулся в танк. К нам присоединился новый наводчик. Он уже проявил себя на Востоке в составе тяжелой роты. Мы всегда были рады знать, что на наших танках хочет служить больше людей, чем мы могли задействовать.

В четыре часа утра 13 июля мы снова двинулись на высоту 112, оставленную накануне. Мы стояли среди обломков противотанковых пушек, разбитых 11 июля, и выгоревших машин. Лесок вокруг загона, венчавший верхушку холма, был захвачен в ходе энергичной атаки.

С тех пор на высоту непрерывно обрушивался сильнейший сосредоточенный артиллерийский огонь. Пехота, неся потерю за потерей, уже не могла удерживать позиции. 15 июля «тигры» снова остались на вершине одни, без пехотного прикрытия. Ночь с 15 на 16 июля казалась бесконечной. Вечером наш командир Вайс и ротный Кальс поднялись на холм в танке ротного. Нам было приказано удерживать занимаемые позиции несмотря ни на что! Утром 16 июля пехотинцы дивизии «Фрундсберг» вновь заняли свои позиции. За эти пять дней небольшой лесок совершенно изменился. Голые, лишенные листьев деревья утыкались в небо, словно пальцы, а бесчисленные воронки производили впечатление лунного пейзажа.

Мы очистили пункт 42!

Всю ночь в Мальто было неспокойно. В бинокль мы видели движение, и нередко из долины до нас доносился лязг танковых гусениц. Часть «тигров» получила приказ покинуть Мальто. Наш командир приказал: «Вперед!» Едва мы успели покинуть укрытие в кустах, как началась атака. Гудение радио в наушниках, шум двигателя и гусениц заглушали творившийся снаружи ад. Маленький закуток радиста освещался только тусклым солнечным светом, пробивавшимся из командирской башенки. Слева, по другую сторону от трансмиссии, можно было разглядеть лицо механика-водителя. Откинувшись назад, радист мог видеть командира, сидящего в командирской башенке. Его люк был открыт почти всегда, несмотря на канонаду.

Мы приближались к деревне, занятой канадцами. Среди деревьев и кустов во дворах домов уже можно было рассмотреть отдельные стрелковые ячейки. Артиллерийский наблюдатель с той стороны уже давно следил за нашим приближением и сообщил о нашем появлении своим батареям. Они изо всех сил старались оказать нам горячий прием. Взрывы взметали в небо комья сухой земли, срывали крыши с домов, крушили стены. Когда пыль на секунду осела, мы мельком разглядели шпиль церкви, из самого верхнего окна которой торчал потрепанный флаг Красного Креста. Потом на нас обрушился целый град прицельных попаданий.

Наш командир беспокойно ерзал на сиденье, оглядывая местность вокруг, и, как всегда спокойно и четко, указывал нашему новому наводчику цели: «Лево 45, дистанция 500! Вспышки выстрелов!» Альберт развернул башню в указанном направлении. По дороге в нашу сторону клином двигались четыре вражеских танка.

Длинный корпус, невысокая массивная башня: «Черчилли»! Наш командир приказал «почесать» только первого и последнего из крашенных в оливковый цвет монстров. Огонь! Первый «черчилль» развернулся вокруг своей оси и застыл неподвижно! Когда радист открыл огонь из пулемета по экипажу, покидавшему машину, вспыхнул танк, шедший последним. Солнце закрыли клубы маслянистого черного дыма. Два танка, шедшие в середине, начали бешено кружиться, понимая, что их поймали на открытой дороге и нужно съезжать с насыпи. Но их участь быстро была решена: третий получил два попадания в корпус над гусеницами — у экипажа не было шансов выбраться! Последний был подбит двумя попаданиями в корму. Через несколько секунд из люков потянулись тонкие струйки белого дыма, а потом мощный взрыв вышиб тяжелые броневые плиты в задней части танка. Моторный отсек вспыхнул, а за ним запылал и боекомплект.

Вдруг на земле перед нами вспухли облачка разрывов мелких снарядов. Одновременно по радио поступил сигнал: «Внимание! Противотанковые пушки на краю леса!» Мы действовали молниеносно: «Принять вправо! Еще правее! Больше ход!» Потом: «Влево — стоп!» С легким жужжанием повернулась башня. Бах! Наши головы качнулись от отдачи. Еще два выстрела, и мы двинулись дальше.

Постепенно огонь стихал. Потом появились истребители-бомбардировщики, обстрелявшие нас ракетами. «Закрыть люки!» Мы не двигались уже три часа. За это время некоторые «тигры» уже обошли Мальто. Из сообщений по радио было понятно, что дальше мы продвинуться не сможем. Один из «тигров» получил несколько попаданий из противотанковой пушки, и двое танкистов получили ранения. Пришлось подождать, пока не очистят лес на нашем фланге. Наконец поступил приказ продолжать наступление. В вечерних сумерках мы поднялись обратно на холм. Едуподвезли вовремя. На «Фольксвагене» или на трофейном транспортере, невзирая на погоду и вражеский огонь, полевая кухня добиралась до нас сквозь ночную тьму по перекопанной снарядами местности. Вместе с кухней прибыла почта. Обычно с кухней приезжал старший радист Штеттер или военврач Наузестер. Нередко у них зуб на зуб не попадал от страха, но мы ими гордились. В то время у нас не существовало «тыла». Мы надолго запомнили колбасу с травой и песком! Машину тряхнуло на воронке от бомбы, и содержимое баков вывалилось наружу. Наузестер снова вернул все на место, но в темноте копнул слишком глубоко. Наш врач тоже был замечательный малый. «Прошу к столу!»

Бог ты мой! Гуляш, курица с лапшой, котлеты величиной с кулак, горячий чай… Почта! Лени вот-вот должна рожать, малыш Герберт наелся зеленого мыла, сосед Вальтер погиб, они получили новые карточки на обувь, у фрау Микеринг со второго этажа опять новый любовник…

На следующую ночь нас часа четыре «крестили» прицельным минометным огнем, выкашивавшим пехоту. Проклятие! Эти штуки не могут стрелять на большое расстояние! После полуночи подползли три ефрейтора и сообщили, что в дальнем левом углу ограды что-то творится. В темноте никто ничего не мог разобрать. Им явно не померещилось! Мы терпеливо выжидали еще в течение часа и решили, что «томми» и в самом деле совсем недалеко. Несколько МГ-42 обстреляли предполагаемую минометную позицию. Когда стрельба прекратилась, снова начали рваться мины. Когда терпение нашего командира лопнуло, мы довернули чуть вправо, проехали вперед несколько метров и обстреляли угол загона фугасными снарядами так, что в перерывах между выстрелами несколько «томми» нерешительно подняли руки. Они установили свой миномет не более чем в тридцати метрах от нашего левого фланга!

Из окопа вылезли трое рослых канадцев. «Руки вверх!» Они вытащили четвертого, тяжело раненного. На месте осталось шестеро убитых. Эти люди в резиновых сапогах, с камуфляжными сетками на форме, с крашенными в темный цвет лицами, с острыми ножами, так не похожими на наши, пытались обойти нашу позицию с фланга. Они смотрели на нас, не веря своим глазам. Наверное, про себя они думали:

«Так вот как выглядят эти черти, постоянно дающие нам по мозгам!»

Ярким солнечным утром 24 июля из Мальто в сторону Сан-Мартена двинулись еще восемь «черчиллей». В этот день мы с еще одним «тигром», которым командовал Шваб, расположились далеко справа, на открытом фланге в сторону Мальто. Другой «тигр» еще не успел обнаружить противника, а наш командир уже указал наводчику цель. «Дистанция 400 — замыкающий танк… Огонь!» Шансов уйти у этих танков не было — они выехали прямо на огневой рубеж «тигров». Даже на полной скорости они не смогли бы вернуться в Мальто. Командир методично указывал наводчику танк за танком, и каждый снаряд попадал в цель!

Тем временем к нам присоединились остальные «тигры». Лишь некоторым «черчиллям» удалось открыть ответный огонь. Вскоре густые клубы дыма возвестили об окончании этой танковой атаки.

Конца света не произошло!

25 июля мы все еще оставались на высоте. Каждый день мы слышали «иерихонские трубы» и песни ангелов небесных. Это был тот еще хор! А потом снова наступало время атаки. Англичане появлялись из тумана, двигаясь перебежками от воронки к воронке и изо всех сил стараясь не выходить из спасительного тумана. Но мы уже заметили у них «базуки», похожие на обрезки труб, и совсем не собирались позволить им нас перестрелять. Механик-водитель с тревогой посмотрел на датчик топлива. Стрелка была почти на нуле. В довершение всего отказался работать стартер. Единственным средством завести двигатель оставался ручной стартер. Двигатель загудел, но запасы топлива стремительно таяли. Мы выключили двигатель, чтобы сэкономить бензин. Всякий раз, когда нужно было менять позицию, двое из нас выскакивали из машины и вставляли ручку стартера между двумя выхлопными трубами, краска на которых изменила цвет от высокой температуры выхлопных газов. Они крутили ручку до тех пор, пока двигатель «Майбах HL 200» не заводил вновь свою песню.

Кто-то закричал: «Закрыть люки!», и тут же на нас обрушились первые удары. Мы услышали рев, мощный взрыв, и из воронки перед нами взметнулось пламя. Танк раскачивался и дрожал! Под огромным давлением ударной волны дым и пыль просачивались сквозь щели внутрь. Над головой гудели серебристо-серые «Бристоди». Над ними, прикрывая, кружились истребители. Они жалили нас, словно осы. Бомбы со свистом падали на землю, взрываясь справа, слева, перед нами, позади нас. Самолеты осыпали бомбами все 1200 метров от нас до Сан-Мартена. Но постепенно это хорошо срежиссированное светопреставление начало стихать, и гудение бомбардировщиков исчезло вдали. Мы открыли люки и осмотрели хаос вокруг нас. Наверное, так же выглядел бы Токио после сильного землетрясения. Выжженный бомбами «ковер» тянулся до самого Сан-Мартен-Вье. К счастью, пехоту оттянули в тыл еще накануне. Наш «Дружище Аист», худой, длинноногий разведывательный самолетик, кружил в небе, покачиваясь то вправо, то влево. Наверное, думали мы, фотографирует великолепное поле боя у Атлантического вала.

Едва мы успели помахать руками соседним танкам, чтобы дать им знать, что мы живы, как в воздухе раздался рев и тонкий пронзительный свист. «Воздух!.. Воздух!..» Вокруг нас разверзся ад, и черный дым поднялся в небо стеной. С неба обрушивались все новые потоки разрушительной силы — штурмовики открыли огонь из пушек трассирующими снарядами…

Вечером нас сменила 3-я рота. Наш «тигр» потащился назад с разбитым радиатором. Двигатель раскалился докрасна, и заряжающий снял со стойки огнетушитель. Крайний дом в деревне, от которого остались только стены, служил командным пунктом нашей роты. Ротный Кальс сидел за столом, сделанным из разбитой двери, в тусклом, мерцающем свете свечи. В дыры в потолке видны были звезды. Кальс предложил нам сесть и усталым голосом быстро обрисовал ситуацию, перечисляя потери. Нашу базу перенесли дальше в тыл. Мы нашли немного воды в полупустой канистре и залили радиатор. Судя по звуку, он был пуст. В темноте мы побрели через деревню. Узкие улицы были завалены мусором и кусками стен. Крыши иных домов причудливо свисали, частично лишившись опоры. По лицам хлестали провода оборванных телефонных линий. Где-то корова, некормленая и недоеная, громко мычала от боли в переполненном вымени! Бродячая собака шарахнулась в темноту. В фонтане перед разрушенной церковью плавали утки. По обеим сторонам улиц длинными, молчаливыми колоннами двигалась мотопехота с пулеметами и патронными ящиками. Какая часть «Гитлерюгенд»? Скольким из них суждено было вернуться? Накануне во второй половине дня немецкие реактивные установки вместе с артиллерией вели огонь по скоплению вражеских танков и машин.

И вот снова раздался давно знакомый, казавшийся бесконечным вой. Тяжелый снаряд железнодорожного или морского орудия пролетел над нами и взорвался где-то в Фегероле, быть может, разнеся один из деревенских домов, в подвалах которых укрывался резервный батальон. Вся деревня и ее окрестности содрогнулись. Снова засвистели снаряды. Последовали оглушительные взрывы.

Где-то вдалеке взлетел на воздух дом. Через несколько минут последовал новый снаряд, вой от которого заглушал взрывы более мелких снарядов, непрерывно свистевших вокруг со стороны холма. Словно бы недостаточно уже было разрушений и безумия для немногих испуганных и жалких людей…

Немецкие резервы с каждым днем истощались все быстрее. Перебежчики с немецкой стороны перестали быть редкостью. Семнадцати и восемнадцатилетние юнцы попадали на фронт вместе с почтенными седыми отцами семейств. Близок был тот день, когда истощенная страна уже не сможет дать фронту ни людей, ни техники…

День за днем Союзники высаживали на берег новые дивизии и технику. Нехватка сырья? Неудовлетворенные потребности? На той стороне ничего подобного не было.

Всю ночь мы, сменяя друг друга каждые два часа, стояли в карауле и охраняли позиции наших танков. Потом мы по очереди меняли спальные места: у пушки — на башне — в креслах механика водителя и радиста и обратно.

Единственным спокойным временем суток были ранние предрассветные часы. Легкий утренний ветер постепенно разгонял туман и дым, окутавшие землю. Утренний свет с востока проникал во тьму оврагов и лощин. Капли росы блестели на травинках в первых лучах солнца, а птицы, уже давно проснувшиеся, щебетали утренние песни на ветвях елей.

26 июля стоял обычный для середины лета ясный день. Безоблачное небо было идеальным для воздушного налета, и такие дни были истинным удовольствием для английских летчиков. Из штаба батальона поступил приказ: «Атаковать противника на высоте 67 и у северных подступов к Сан-Андре. Занять прикрывающие позиции к западу от Фегероля!»

И вновь мы обнаружили, что вражеская оборона укреплена новыми артиллерийскими и противотанковыми орудиями, подошедшими за ночь!

Несмотря на это, со своих боевых позиций и из засад нам снова удалось подбить или поджечь пять противотанковых пушек, три танка и десять других машин. В 11.30 мы пришли на подмогу Оберхуберу на старой линии обороны и поставили свою машину рядом с его танком. Он энергично махал рукой в сторону Мальто, откуда, по его мнению, вели огонь укрытые за деревьями противотанковые пушки. Первый его снаряд разорвался среди деревьев, оставив облачко серовато-белого дыма.

Мы внимательно наблюдали за возможной реакцией, выискивая малейшее движение на опушке леса. Ничего! Вдруг позади нашего танка вырос метровый столб песка. Откуда прилетел снаряд? Мы продолжали смотреть во все стороны в поисках замаскированного противника. Вот — еще один взрыв, еще одно облако пыли, быстро осевшее перед нашим неподвижным танком. Дело принимало серьезный оборот! По внутренней связи, одновременно информируя и предупреждая экипаж, раздалось: «Внимание!.. Огонь ПТО!.. Механик, заводи мотор!.. Зарядить фугасный!»

Внезапно с правой стороны корпуса танка Оберхубера блеснула вспышка разрыва, и тут мы поняли: противник справа! Круглое черное отверстие на уровне радиста было оставлено снарядом, смертоносная сила которого выбросила Оберхубера из командирской башенки на заднюю часть корпуса. Из люков, открытых теми, кто не был ранен и в ужасе выскочил из машины, повалили клубы дыма.

Я прокричал в микрофон, болтавшийся у шеи: «Назад — марш! Быстрее!» Предотвратить катастрофу могла только скорость! Двигатель немедленно взревел на полную мощность, и гусеницы залязгали, вынося танк за пределы досягаемости для вражеских орудий. Мы развернули башню в сторону противника, который по-прежнему не выдавал себя, даже когда танк пришел в движение.

Механик-водитель подбитого танка отчаянно размахивал окровавленным обрубком руки, на котором на коже и сухожилиях болталась ладонь, и пытался укрыться за бортом танка. Радист был убит прямым попаданием. Другие наши танки выдвинулись со своих позиций на гряду холмов. На другой стороне не было заметно никакого движения. Снова наступила тишина.

Судя по всему, попытка прорыва канадцев была остановлена отвагой и упорством нашей пехоты. Наступавшие выдохлись, возникла заминка.

В конце дня по радио поступил приказ сосредоточить танки в саду за Фегеролем, чтобы продолжить бои с противником справа от деревни. Экипажи занимались обслуживанием танков. Одни доливали воду в радиаторы, другие доливали масло, третьи подтягивали гусеницы. В этот момент из Фегероля прибежал адъютант пехотного батальона, занимавшего передовые позиции. Он предупредил нас, что с минуты на минуту можно ожидать воздушного налета. Тяжелые броневые плиты лязгнули по крышкам моторного отделения. Инструменты, канистры, части формы — все это мы без разбору покидали в танки и тут же захлопнули за собой люки. Двигатели взревели, и наши танки по поваленным стволам деревьев, обломкам и окопам устремились под защиту леса.

Уже выдвигаясь, мы услышали над головой гудение английских истребителей-бомбардировщиков, устремившихся туда, где уже пробивались полоски розоватого тумана. Пикирующие самолеты напоминали темные звезды, взрывавшиеся вдруг внезапно огненными шарами и осколками! Позади нас оставались рокот двигателей, разрывы бомб, фонтаны грязи и камней, вывороченные деревья. Волны горячего воздуха одна за другой окутывали танки. Мы гнали через насыпи, траншеи и воронки, словно за нами по пятам следовал сам дьявол. Истребители-бомбардировщики пикировали позади нас, проносились над нами на малой высоте и уходили вверх, чтобы вновь с ревом устремиться к земле в крутом пике. Круша гусеницами деревья, мы проламывались в темный центр леса. Под сенью листвы мы пытались отдышаться, выжидая, пока вражеские самолеты уберутся восвояси.

Мы удерживали эту высоту шестнадцать дней. Противник постоянно атаковал, и нам каждый день приходилось проявлять решимость. В один день враг атаковал со стороны Мальто; в другой — на полной скорости несся по полям со стороны Эвреси! Его наступление обычно сопровождалось дымовыми завесами, и это означало, что танкисты были предоставлены самим себе. Мотопехота больше не покидала окопов, замаскировав их ветвями, чтобы укрыться от осколков. Каждый час терзал наши нервы и нервы пехотинцев. Когда мы не меняли позиции, пехота старалась укрыться под нашим танком. Постоянный артиллерийский огонь по нашей высоте, по которой противник пристрелялся за несколько дней, не давал поднять голову. Часть «тигров» пришлось на время отправить в ремонтную роту, так как артиллерийскими снарядами с них сорвало вентиляторы.

Проехав двадцать метров, наш механик-водитель увидел, как на приборной панели замигала красная лампочка: температура двигателя — 100 градусов. Стоп!

Осколки снарядов, влетавшие через поврежденную броню в кормовой части, повредили радиатор. Несмотря на 700-сильный двигатель и вес в 60 тонн, «тигр» требовал не меньшей осторожности в обращении, чем сырое яйцо. Даже у такого гиганта была своя ахиллесова пята. Время от времени вражеские морские орудия присылали нам очередной «чемодан». Каждый раз они поднимали высоко в воздух кубометры грязи. И почти каждую ночь на этом плато, лишенном какой бы то ни было защиты, появлялись наши товарищи в черных комбинезонах. Это были ремонтники, приходившие починить самые серьезные повреждения, нанесенные снарядами гусеницам, вентиляторам и антеннам, или заменить курсовой или башенный пулемет. Мы уже и так потеряли слишком много танков!

Верховное командование вермахта в сводке за 31 июля и 1 августа докладывало в Ставку фюрера: «Атаки противника к югу от Кана при поддержке танков и артиллерии отбиты с большими потерями».

Тем, кто был в тылу, никогда не понять, сколько героизма и самопожертвования, сколько страданий и лишений стояло за этими простыми словами. День за днем в течение долгих лет люди привыкали к этому языку, который с военной краткостью описывал атаки и оборонительные бои, которые их сыновья вели на фронте. «К югу от Авранша идут тяжелые бои с наступающими танковыми частями противника». Такими словами та же сводка Верховного командования характеризовала положение на юго-западном участке немецкого фронта, окружавшего плацдармы Союзников.

Там, набирая силу и размах, шли тяжелые бои, ознаменовавшие начало крупнейших и упорнейших боевых действий в Нормандии!

Самая большая опасность в тот момент нависла над нашим юго-западным участком южнее Сен-Ло.

0

Оборонительные бои к востоку от Варшавы, 1944 год— Вилли Фей

0

Рассказывает командир танка 1-й роты 3-го танкового полка СС Мартин Штайгер

Наш эшелон прибыл в Варшаву без затруднений. Уже в полночь мы приступили к выгрузке. За ночь прибыла остальная часть батальона и также влилась в состав дивизии «Тотенкопф». Дивизия не выходила из боев уже целый год, поэтому там с нетерпением ждали свежий батальон «пантер». На следующий вечер ближе к полуночи батальон получил боевой приказ.

Нам предписывалось как можно скорее прибыть в Седльце. Там мощный удар русских грозил прорвать немецкие позиции, выдававшиеся немного на восток.

От Варшавы до Седльце было около восьмидесяти километров. Мы выехали сразу после полудня, несмотря на палящий зной, и около 15.00 прибыли на окраину Седльце. Картины, которые мы наблюдали по дороге к фронту, описывают положение лучше любого рапорта. Шоссе было переполнено бегущими солдатами, женщинами-связистками, гражданскими рабочими из «организации Тодта» и железнодорожниками. Некоторые выкрики из толпы, хлынувшей в тыл, хлестали не хуже ударов бича: «Вояки! — Мы идем по домам! — С нас довольно!» Другие, напротив, подбадривали нас: «Прогоните этих русских обратно…» Когда мы проходили через центр города, нас приветствовал мощный огонь русской артиллерии. Судя по всему, немецкие солдаты уже оставили город. Появились сообщения о вражеских танках.

Мы остановились в центре города, и командиры взводов были вызваны к ротному. Был получен приказ:

«В Брест-Литовске противником окружен штаб немецкой армии, и наша задача вывести его из окружения. Батальон, имея головной 1-ю роту, нанесет удар в направлении на юго-восток в 20.00. Командовать головным взводом будет оберштурмфюрер Шрам; в головной машине пойдет обершарфюрер Обер. Противник обороняется большими силами за железной дорогой».

Едва мы на закате пересекли железнодорожную линию, как на нас с близкого расстояния обрушился ураганный огонь. Головной танк был подбит, но у дороги остались и два горящих Т-34. Наступил хаос. В ярком свете пылающих танков мы представляли превосходную мишень. Командир 2-го взвода унтерштурмфюрер фон Ренненкампф был тяжело ранен, когда покидал свою машину. Та же участь постигла и многих командиров и членов экипажей. Атака сорвалась. Нам пришлось вернуться в Седльце. Прорваться удалось только на следующий день через Морды и Лосице и с тяжелыми потерями. Экипаж обершарфюрера Кесслера пропал без вести. Унтершарфюрер Массарей и штурмман Козер погибли. Штурмман Робель был убит под своим танком осколком снаряда еще в Седльце.

Когда через три дня мы снова соединились с ротой, дежурному унтер-офицеру выпала печальная доля списать значительную часть роты убитыми, пропавшими без вести и ранеными. 28 июля наш командир был назначен командующим танковой обороной почти уже потерянного Седльце. Во второй половине того же дня мы получили печальное известие о том, что Рифкогель был тяжело ранен осколком гранаты и через несколько часов скончался на перевязочном пункте. Старший унтер-офицер, еще заставший его там живым, передал роте его последние слова:

«Передавайте привет моей отважной роте. Теперь оберштурмфюрер Грамм поведет вас в бой, как это делал я».

Седльце был занят русскими 29 июля. Русские продолжали давить большими силами, и ожесточенные бои развернулись в районе города Станиславув. Сосредоточенный удар дивизий «Викинг» и «Тотенкопф» в районе Станиславува, Окунева и Радзымина позволил уничтожить противника.

10 августа «Викинг» и «Тотенкопф» были переданы в распоряжение командующего только что сформированным IV танковым корпусом СС Гилле.

Корпус держал оборону восточнее Варшавы. Артиллерия противника обрабатывала позиции несколько дней, пока русские атака за атакой накатывались на ослабленную оборону. Численное превосходство противника было подавляющим.

Разрывы в линии фронта все росли. Нередко на одного пехотинца приходился участок в 100–200 метров.

В очередной раз на Востоке нам была уготована роль «пожарной команды».

Мы жили от атаки до атаки, от одного сокращения фронта до другого. Отступления на несколько километров сменялись контрударами для помощи соседям.

Мы стояли восточнее Варшавы и отражали огромные силы русских, имея всего несколько танков.

Вражеские танки, множась, словно мухи, прорывались сквозь линию фронта, уничтожали тыловые части и продолжали сражаться далеко за нашими спинами. Мы бросались на них, подбивали их и тем временем теряли все новые и новые танки. Снова возвращаясь туда, где еще накануне была наша линия обороны, мы обнаруживали, что она занята русскими. Так было почти каждый день. Потери в людях и технике были ошеломляющие.

А на КП батальона нас ждал новый приказ.

Атака вдоль шоссе Варшава — Белосток

Мы смотрели друг на друга, едва сдерживая проклятия. Во время этой контратаки Шрамм был ранен в голову, но смог продолжить бой, командуя ротой.

И все же в ту же ночь мы выдвинулись для обороны лесистого участка у развилки дороги Радзымин — Воля. На следующий день нас атаковали русские танки. Все они были подбиты нами с дистанции около 200 метров. Потом командующий Майердресс отозвал нас обратно в Радзымин, чтобы мы на два дня взяли на себя охрану тыла. Но с фронта поступил сигнал о новой танковой атаке.

Русские танки готовились к атаке на Гузоватку. Мы двинулись вперед и прибыли к городу около 15.00, не встретив ни единого вражеского танка. Вместо этого нас встретил плотный оборонительный огонь, в результате которого осколком снаряда был убит наш товарищ Ганс Баумайстер. К вечеру линию фронта удалось восстановить. В ночь с 25 на 26 августа погиб оберштурмбаннфюрер Зэуменихт, командовавший батальоном на протяжении последнего года. Потери других рот тоже были высоки. Во 2-й роте осталось всего пять командиров, в 3-й — шесть, а в 4-й — только три. Оберштурмфюрер Лумитш, командир 4-й роты, был тяжело ранен.

В 1-й роте командиров оставалось трое: Шрамм, Лицьевски и Шэфер.

Два дня мы перекрывали выезд из Радзымина. Потом пришел сигнал тревоги от соседей слева — дивизии «Викинг».

Противник прорвался на их участке.

Ночью мы были переброшены на участок обороны «Викинга».

По сосредоточившимся танкам ударило несколько залпов «сталинских органов» («катюш»).

Танк Цайтлера пришлось вернуть в ремонтную роту. Из-за этого 1-я рота была разделена на две боевых группы: одной командовал Шрамм, другой — Хербатшек. Рота несколько дней сражалась в районе Надмы, пока оберштурмбаннфюрер Лахманн снова не объединил ее через неделю.

Форсированный марш на сорок километров привел нас в район Сероцка на Буге. Русские снова прорвали позиции «Викинга».

В колонне вместе с грузовиками мы ночью выступили в путь. На марше мы потеряли еще один танк. Машина унтершарфюрера Кестера полностью выгорела из-за повреждения топливопровода. На рассвете мы двинулись в атаку в районе, занятом противником. К вечеру фронт снова был спрямлен. Рота уничтожила несколько вражеских танков и отбила тягачи, захваченные русскими. Недолгие ночные часы мы провели в небольшом лесу. Новый форсированный марш на восемьдесят километров к воротам Варшавы был назначен на 4 часа утра.

Противник занял пригороды Варшавы. Мы снова отправились на юг.

По асфальтированной дороге мы прошли через Яблонну, затем через несколько мелких городишек с труднопроизносимыми названиями, и в конце концов во второй половине дня прибыли в Зомбки.

Мы снова поспешно заправились и приняли продовольствие. Едва грузовики отъехали, как русские начали обстрел. Майердресс, командир батальона, приказал 1-й роте войти в варшавский пригород Прагу и занять важную развилку. Здесь нас ожидало несколько часов настоящего ада. По перекрестку молотила самая тяжелая артиллерия русских. Мы получили строжайший приказ удерживать позиции. Фронт снова откатывался назад. Поток немецких войск двигался по транспортной артерии, а русские преследовали его силами полка при поддержке нескольких танков. Из-за ограниченной видимости мы могли по ним стрелять только с очень близкого расстояния.

Из-за палящего зноя пребывание в танке превратилось в настоящую пытку, пока над городом не пронеслась гроза. Вскоре наступила кромешная тьма, и несколько русских самоходок СУ-85 решились пойти на прорыв. С расстояния всего в 30 м. первая из них была подбита, и вторая немедленно развернулась обратно. Около 3 часов утра мы получили по радио приказ возвращаться в Зомбки. Русские прорвали там оборону, угрожая нашему флангу. Танки требовались повсюду, но их оставалось слишком мало. Батальон растащили на части. Он действовал поротно и повзводно на разных участках фронта, и никто не знал, где сейчас остальные. Полную картину знал только командир батальона штурмбаннфюрер Майердресс.

Радиочастоты приходилось менять почти каждый день. Русские мешали переговорам и часто отдавали по радио ложные приказы и указания.

Мы нанесли контрудар у Зомбков, снова спрямили фронт и подбили несколько танков. Там мы обнаружили, что на фронте появились танки нового типа — ИС-1. Они создали нам немало проблем.

Гауптштурмфюрер Ганс Флюгель рассказывает о боях 5-го танкового полка СС «Викинг» восточнее Варшавы в августе 1944 года

Отступив через Станиславув, в середине августа 1944 года мы вышли в район восточнее Варшавы. Наш танковый батальон разместился в промежутке между позициями дивизий «Тотенкопф» и «Викинг».

16 августа русские обстреливали из орудий и минометов весь участок батальона. Наша позиция была исключительно неблагоприятной. За спиной у нас была река, которая сама по себе представляла серьезное препятствие для танков. Противнику удалось обойти нас и прорваться на позиции «Тотенкопфа».

Батальон был растянут. 7-я рота вместе со штабом батальона располагалась в лесу. Остальные роты занимали позиции на открытой местности, чтобы обеспечить защиту сектора обороны дивизии за рекой. Отсюда они должны были предпринимать индивидуальные атакующие и оборонительные действия против наступающего противника.

Давление со стороны противника все усиливалось. Мы заметили, что после отступления соседей обойдены с фланга. Артиллерия, стоявшая за нами, также отошла. Натиск противника стал настолько силен, что мы больше уже не могли выйти из боя.

Все командиры рот были вызваны на КП батальона для получения важных приказов. Кроме меня, были Николусси-Лек, Гроссрок, Шнайдер и Олин, а также врач батальона доктор Кальбскопф. Совещание началось до обстрела русскими нашего участка.

Мой танк получил повреждение приводов заднего хода и стоял без действия в ремонтной мастерской. Времени на прощание на совещании не было. Внезапное начало вражеского обстрела не позволило мне как следует все организовать. Командир 8-й роты получил осколок в правое бедро, выбыл из строя, и его отнесли в мой танк. Мартин, командир 6-й роты, погиб в результате действий противника. Он на бронемашине доставлял пленных на КП для идентификации, когда один из пленных взорвал ручную гранату. В результате взрыва Мартин получил смертельное ранение. Командование ротой принял Гроссрок.

Посреди всего этого хаоса я смог только сказать Кальбскопфу: «Доктор, проследите за отходом штаба. Постарайтесь переправиться через реку по мосту».

Батальон немедленно начал контратаку против наступающего врага.

Русские самолеты совершали налет за налетом. Они разбрасывали с воздуха противотанковые мины, которые серьезно повредили трансмиссию нескольким танкам. Мы несли потери и в отсутствие пехотного прикрытия были предоставлены самим себе.

Пехота и танки противника атаковали через высоту 99. 7-я рота под командованием Шнайдера и Олина получила приказ удерживать позицию столько, сколько понадобится, чтобы выяснить, что происходит справа и слева.

Слава Богу, за несколько дней до этого мы разведали местность и подготовились к разным сюрпризам. Мы не планировали отступать через реку, непроходимую для танков.

Русская пехота ворвалась в леса за нашей спиной после того, как противник захватил плацдарм на другом берегу реки, который должны были удерживать наши соседи из «Тотенкопф». Противник подобрался к нам на пистолетный выстрел, и мы могли двигаться только на очень небольшие расстояния. О крупных атаках или деблокирующих действиях не могло быть и речи.

К счастью, радиосвязь с полком и дивизией оставалась устойчивой. Мне удалось точно описать им наше положение. Штаб полка и артиллеристы обещали поддержку, но все было безуспешно.

К середине дня мы уже были почти в руках русских. Я приказал:

«Никому не выходить из танков. Никто не вылезает из танков».

Танкисты прекратили вести всякую разведку. Нашей единственной целью в тот момент было защищать друг друга.

Около 14.00 со стороны моего неподвижного танка донесся взрыв. Мы немедленно отправились на двух танках, чтобы выяснить, что случилось. Оказалось, что экипаж, расстреляв все снаряды, взорвал себя вместе с танком.

Все это время мы старались не уходить с огневых позиций и держать оборону. На остатках заряда батарей радиостанции мы успели договориться с командованием дивизии, что вечером, около семи часов, мы начнем отход. Мы должны были попытаться соединиться с полком и основными силами дивизии, окопавшимися в 15 км позади нас.

Время тянулось крайне медленно. Боеприпасы быстро подходили к концу; иссякал и запас топлива. Мы договорились не открывать огонь без особой необходимости.

Русские колонны шли мимо нас по железнодорожной насыпи. Маршировавшие по насыпи солдаты то и дело бросали в нас ручные гранаты или стреляли из автоматов. Нашим экипажам приходилось мириться с этим и просто смотреть. Открывать ответный огонь разрешалось только в крайнем случае.

Около 19.00 спустились сумерки. Штаб дивизии обещал внезапно открыть сосредоточенный огонь по высоте 99 и по целям перед ней и за ней, чтобы поддержать нашу первую попытку прорыва в направлении на Тлущ. Я решил, что единственным выходом для нас было бы следовать параллельно наступающим русским танкам в направлении позиций нашей дивизии.

Мы двинулись через проезд в насыпи слева от нас. Взводный Гроссрок приказал паре танков проскочить под полотном железной дороги и подбить несколько русских танков, чтобы наши танки могли прорваться. После этого по его плану мы должны были развернуться и двинуться в сторону наших позиций вместе с русскими.

Стемнело. В голове колонны, как этого и можно было ожидать, шел сам Гроссрок. Едва он выехал из тоннеля под железной дорогой, как танк был подбит прямым попаданием. Мне показалось, что это был фугасный снаряд большой пробивной силы. Танк раскалился почти добела. Сильно обожженный Гроссрок сумел выбраться из машины. Остальной экипаж тоже спасся и был подобран другими танками.

Попытка прорыва потерпела неудачу. Остатки моего батальона стояли танк к танку, обсуждая по радио планы новой попытки. Мы были хорошо замаскированы, и торопиться не было смысла. Все равно никто не мог нам помочь. Обещанная внезапная огневая поддержка так и не состоялась. Как выяснилось позднее, артиллерии снова пришлось менять позиции.

Вторая попытка прорыва была направлена в сторону нашего бывшего соседа — дивизии «Тотенкопф», к мосту. Русские танки уже переправились по мосту и были у нас в тылу, за рекой. Я подумал: «Что удалось им, может выйти и у нас!»

Шикер, мой адъютант, занял место в голове колонны. Я шел вплотную за ним. Не успел Шикер пройти и ста метров, как его танк провалился в огромную воронку. Башню заклинило. При этом Шикеру зажало руку, и он получил тяжелое ранение. Вытащить танк оказалось невозможно. Машину пришлось взорвать, а Шикер перебрался на мой танк. На машине становилось тесновато: здесь уже сидели Гроссрок, Шнайдер и их экипажи.

Эта попытка прорыва также не удалась. Другого выхода не было — нужно было двигаться через реку на Тлущ, чтобы выйти к своим. Радиосвязь прервалась.

Решение о последней попытке прорыва было принято около двух часов ночи и подверглось подробному обсуждению. Наши танки по бортам были снабжены броневыми экранами, защищавшими гусеницы. Этим экранам при прорыве отводилась особая роль. Мы договорились утопить их в реке, чтобы гусеницы танков двигались по твердой поверхности. Переправу через реку должны были прикрывать две счетверенные зенитки.

В течение ночи поблизости активно действовали вражеские танки. Русские пускали над нами разноцветные сигнальные ракеты, и мы очень обрадовались, когда нас накрыл пришедший с реки туман. Под его прикрытием удалось немного разведать местность. Разведку, естественно, пришлось проводить на своих двоих. Мы осторожно пробрались через русские позиции, чтобы найти на реке место, где наши танки могли бы перейти вброд. К реке я отправился вместе с несколькими взводными и ротными командирами, чтобы определить точное место для переправы. Далеко уйти нам не удалось. На другом берегу реки расположился лагерем русский батальон. Он готовился следовать за ударной группировкой русских, которая в это время, как выяснилось позднее, уже штурмовала Тлущ.

Счетверенные зенитки установили у переправы вплотную друг к другу. Потом мы утопили в реке часть броневых экранов. В стане противника возникло замешательство. Русские не знали, где свои, а где чужие. По согласованному сигналу ракетами зенитки открыли огонь, чтобы очистить переправу от противника. Элемент внезапности и паника среди русских помогли нам переправить на тот берег первые танки, которые тянули на буксире остальные машины.

Когда первые танки добрались до другого берега, они сначала очистили местность от противника, а затем перетянули через реку остальные танки. У нас оставалось девять машин. Мы ненадолго остановились, а потом решили пересечь железнодорожную насыпь, вдоль которой шла хорошая дорога на Тлущ.

На разведку на другую сторону насыпи был отправлен танк Ферстера. Все делалось медленно и осторожно — до рассвета было еще далеко. Когда через 300 метров Ферстер выехал к насыпи в поисках дороги на Тлущ, его машина вдруг с оглушительным грохотом взорвалась. Машина подлетела в воздух и свалилась с насыпи, под которой и замерла неподвижно. Не задумываясь, что может произойти дальше, мы двинулись вперед и прикрыли машину Ферстера. Танк выглядел ужасно. В него бросили несколько подрывных зарядов, и машина потеряла гусеницы. Ферстеру оторвало ноги. Он сказал мне:

«Гауптштурмфюрер, я готов… Отвоевался…»

С оставшимися восемью танками нам пришлось разведывать путь на Тлущ. Командир приказал проверить грузоподъемность небольшого моста через ближайшую реку. С первыми лучами солнца танк 7-й роты двинулся вперед. Когда он подъехал к мосту, из кустов неожиданно выскочили русские и с помощью подрывного заряда обездвижили машину. Под прикрытием других танков экипаж покинул машину и вернулся к нам. Боеприпасы кончались. У меня оставалось лишь несколько сигнальных ракет. Со своей позиции мы видели, как несколько русских танков с пехотой на броне наступают на Тлущ. У нас не оставалось другого выбора, как ехать по местности, покрытой кустарником и невысокими деревьями, в том же направлении, чтобы снова выйти к своим. Последнюю сигнальную ракету я приберег, чтобы показать товарищам, что приближаются свои танки, а не русские. Оставшиеся семь танков были битком набиты ранеными и «безлошадными» экипажами. Я решил на высокой скорости двигаться к нашим позициям в том же направлении, что и русские.

Уже двинувшись вперед, мы заметили, что километрах в двух от нас идет бой.

Я немедленно приказал поднять сигнальный флаг. К счастью, пехота нас сразу же опознала, и мы вышли к своим, не понеся новых потерь. Мы понесли ужасные потери в технике. Все ротные командиры выбыли из строя убитыми или ранеными. К счастью, всех убитых и раненых мы привезли с собой.

Уже через два часа я двинулся в путь с новым приказом. 5-я рота Карла-Хайнца Лихте испытывала сильное давление противника. Мой собственный танк пришлось оставить в ремонтной роте, поэтому я взял танк штаба полка и помог расчистить путь для отступления наших войск на новые позиции.

Гибель танков на реке Нарев

Рассказ о боях 6 сентября 1944 года в «сыром треугольнике» к северу от Сероцка в ходе обороны Варшавы:

Оберштурмфюрер СС Ола Олин, финский доброволец, изготовился к бою в районе Гуты Мале с тремя «пантерами»: его собственной (№ 711), № 714 Ганса Вольфа и № 734 Вили Бюкле.

После коллапса группы армий «Центр» советские танковые части всей своей мощью рвались к Варшаве и Висле. Давление на фронт по реке Нарев возрастало с каждым днем. На этом направлении постоянно пытались уйти в глубокий прорыв сильные танковые части. За два предшествовавших дня в упорных боях, сопровождавшихся массированными налетами штурмовиков, было уничтожено 240 вражеских танков и штурмовых орудий. На крутых берегах Нарева и ниже по течению, где русские пытались форсировать реку и захватить плацдарм, разыгрывались драматические сцены оборонительных и наступательных действий. Пехотинцы, вооруженные «панцерфаустами» и противотанковыми минами, выжидали в окопах и раз за разом наносили противнику тяжелые потери. Поля и леса вдоль Нарева были усыпаны остовами Т-34, американских «шерманов» и новых ИСов. Некоторые из них еще дымились, постепенно выгорая изнутри. Эти остовы образовывали стальной фронт, за которым пехотинцы всегда могли укрыться от огня вражеской артиллерии. Но советские части продолжали атаки, подтягивая все новые танки.

Советские танки прорвали немецкую оборону в деревне перед нами и стали сосредотачиваться в лесу, из которого они могли угрожать нашим путям снабжения и батареям тяжелой артиллерии. В этот момент наши три танка получили приказ контратаковать. Мы насчитали пятнадцать вражеских танков, двигавшихся по полю в нашем направлении. Когда последний советский танк покинул лес, настало время «пантер» дивизии «Викинг».

75-мм орудия выплевывали снаряд за снарядом, и вскоре перед нами стояли уже шесть охваченных пламенем танков. Русских охватила паника. Двигатели их танков громко ревели. Они хотели спасти оставшиеся танки от уничтожения. Они успели отступить лишь на несколько метров, и в поле задымился еще один танк. Подбитые машины закрывали сектор обстрела, поэтому пришлось покинуть позицию. «Полный ход — марш!» Еще три танка подбиты нашими «пантерами», а три других пали жертвами противотанковых мин отважных пехотинцев, ударивших во фланг. Два русских танка застряли и были брошены экипажами. Мы захватили их.

Результат боя 6 сентября к северу от Сероцка на Нареве: тремя «пантерами» 7-й роты 5-го танкового полка «Викинг» подбито 10 Т-34 и захвачено еще два.

0

Сражение в окружении под Ковелем— Вилли Фей

0

Рапорт оберштурмфюрера Николусси-Лека о прорыве 8-й роты 5-го танкового полка СС к Ковелю 27–30 марта 1944 года
1. В период с 17 марта по 5 апреля 1944 года противник силами четырех стрелковых дивизий при поддержке примерно двадцати танков окружил Ковель вместе с оборонявшей его боевой группой Гилле. Противник держал оборону против частей 131-й пехотной дивизии, наносившей удар с запада вдоль линии от лесистой местности в 2 км северо-восточнее Новых Кошар до участка в 1 км восточнее Старых Кошар на западную окраину Калиновки и высоту западнее Клевецка. Позиции были усилены противотанковыми средствами, артиллерией и зенитными орудиями, особенно в лесу в 3 км юго-восточнее Старых Кошар и на высотах западнее Черкасс.

131-я пехотная дивизия с приданным 3-м батальоном механизированного полка СС «Германия» и дивизионом САУ наступала с запада в восточном направлении до рубежа Новые Кошары — Старые Кошары. Здесь наступление остановилось ввиду усилившегося сопротивления противника. Повторные атаки успеха не имели.

27 марта я был направлен по железной дороге вместе с 8-й ротой 5-го танкового полка СС и придан 131-й пехотной дивизии для дальнейшего наступления на Ковель. Численный состав роты — семнадцать Pz-V («пантер»), одна «пантера»-эвакуатор и десять полугусеничных грузовиков.

2. После отвлекающей атаки на Торговище, последовавшей за выгрузкой в Мацееве 27 марта, я вместе с вверенной мне ротой направился в Тупаль.

29 марта в 08.30 рота была внезапно поднята по тревоге. В это же время командир 434-го гренадерского полка полковник Набер на своем КП отдал мне боевой приказ. Я должен был подготовиться и в 11.00 из района Старых Кошар атаковать на Мощеную через Черкассы с десантом штурмовых групп из добровольцев в составе тридцати человек.

Одновременно передовые части должны были нанести лобовой удар. Также планировалась огневая поддержка силами артиллерийского дивизиона из леса к востоку и юго-востоку от Кошар по Черкассам и Мощеной.

Я немедленно отправился на КП 3-го батальона дивизии СС «Германия» и получил у штурмбаннфюрера Хака указания относительно местности.

Местность по обе стороны от железной дороги сильно заболочена. Я согласился с предложением штурмбаннфюрера Хака атаковать сначала высоты и лес в 1 км восточнее Старых Кошар. Уничтожив рубеж ПТО, я должен был всеми танками при поддержке всего батальона Хака наступать через лес вдоль дороги и выйти к Ковелю. Штурмбаннфюрер Дерр и командир САУ также согласились с этим планом.

После прибытия оберштурмбаннфюрера Мюленкампа на КП Хака в 10.30 было принято окончательное решение. Я должен был сначала атаковать Черкассы вдоль железной дороги, а затем, разведав местность, развивать наступление через Мощеную на Ковель.

На правом фланге батальон Хака вместе с САУ должны были занять высоты и лес. На левом фланге батальон Больма должен был поддержать наступление танковой роты, усиленной семью САУ, и обеспечить прикрытие с этого направления.

Учитывая характер местности, я решил сосредоточить силы у перекрестка на юго-восточной окраине Старых Кошар и сначала ударом на восток прорвать переднюю линию обороны противника. Затем, повернув на север, я должен был достичь железной дороги по единственному незаболоченному участку местности и атаковать позиции противника западнее Черкасс справа от железнодорожной линии.

3. Я выступил в полдень с шестнадцатью Pz-V («пантерами») и тридцатью добровольцами из штурмовых отрядов в качестве десанта, прорвал передний край обороны противника под сильным огнем артиллерии, противотанковых орудий и минометов и достиг железнодорожной линии со всеми танками согласно плану. Та часть вражеской пехоты, которая не была уничтожена, покинула позиции и отступила в направлении леса.

При дальнейшем движении вдоль железнодорожной линии пять танков застряли в болоте. Им было приказано обеспечить прикрытие нашего правого фланга, направив орудия в сторону леса, так как нашей пехоты там пока не наблюдалось. Остальными танками я атаковал хорошо укрепленные позиции противника в 600 м. западнее Черкасс, усиленные десятью-двенадцатью противотанковыми пушками. Огнем противника выведены из строя три танка. Запланированная артиллерийская поддержка нам оказана не была, так как сопровождавший нас артиллерист-наблюдатель не смог установить радиосвязь.

Уничтожив все вражеские орудия, в 14.30 я занял высоту и с помощью штурмовых групп очистил позиции противника от оставшейся пехоты.

Ввиду сильной метели и ограниченной видимости я оставался на высоте около сорока пяти минут. В 15.30 я продолжил наступление на Черкассы с намерением обойти населенный пункт справа. Поскольку еще три танка застряли в болоте, я пересек железнодорожную линию чуть севернее Черкасс и обошел город слева.

После короткой перестрелки орудия противника перестали отвечать. Дома на западной окраине загорелись от попаданий наших снарядов. Вражеская пехота, числом около тысячи человек, покинула населенный пункт в северном и восточном направлении. Далее была предпринята разведка боем в направлении на Мощеную, в ходе которой было уничтожено пять противотанковых орудий и еще два танка застряли в болоте. Около 16.00 пехота батальона Больма вышла на позиции моих передовых подразделений и запросила огневую под держку для очистки населенного пункта от противника. Занятие и зачистка населенного пункта были завершены в 17.30 без существенного сопротивления со стороны противника.

Около 18.00 я получил по радио следующее сообщение: «Роте оставаться в Черкассах и занять оборону лицом на север, восток и юго-восток». Я приказал сохранившим подвижность машинам занять оборону на севере и востоке, а застрявшим справа от железной дороги — обеспечить защиту с юга. С наступлением сумерек я приказал вытащить застрявшие танки на буксире. В населенном пункте нами были захвачены два брошенных зенитных орудия и четыре 76,2-мм пехотных пушки, а также значительное число минометов, противотанковых ружей и конных подвод. Судя по сигнальным ракетам, пехота к югу от железной дороги стояла намного западнее.

4. Около 19.00 наступило затишье. В это время я оценивал ситуацию следующим образом:

Цель атаки — Черкассы — достигнута, как следует из последнего приказания командира полка, полученного по радио. На этот момент в моем распоряжении было шесть полностью боеготовых танков. Еще три или четыре машины можно было вытащить из болота в течение ближайших трех-четырех часов. Из-за болота я не мог рассчитывать на подвоз топлива и боеприпасов полугусеничными грузовиками. Наша пехота вышла к высотам слева и заняла Черкассы. На правом фланге, судя по сигнальным ракетам, между нами и нашей пехотой образовался разрыв.

Разведка, проведенная мной лично в направлении на Мощеную, показала, что дальнейшее наступление на Ковель здесь практически невозможно ввиду: 1) наличия болота, 2) нехватки топлива и 3) сильного сопротивления, которое нарастало в этом районе и указывало на то, что противник ожидает нашего наступления отсюда.

Местность к востоку также была совершенно непроходима. То же и южнее железной дороги до самой опушки леса. После уничтожения трех линий обороны с шестнадцатью противотанковыми орудиями западнее Черкасс противник, судя по всему, не организовал новых рубежей противотанковой обороны к югу и востоку от нас. Несмотря на удобную дистанцию для открытия огня, по моим застрявшим танкам не было сделано ни одного выстрела.

Буксировка противотанковых орудий в ночное время для блокирования железнодорожной насыпи казалась маловероятной, учитывая сложный характер местности. Кроме того, наличие противника в этом районе не ожидается, поскольку разведка показала, что из Черкасс он отступил на Мощеную.

Таким образом, железнодорожная насыпь была единственным проходимым и наименее защищенным путем на Ковель, но только в том случае, если ею воспользоваться незамедлительно. О положении в Ковеле меня известили по радио. Ситуация складывалась настолько мрачно, что доставка тяжелых вооружений стала первоочередной задачей.

Я выступлю около 22.00 и начну движение по железнодорожной насыпи в направлении Ковеля. Действуя таким образом, я нарушу последний полученный мной приказ об обороне Черкасс. Однако мои действия будут направлены на выполнение первоначального замысла атаки, заключавшегося в выходе к Ковелю.

Около 19.45 со мной связался гауптман Больм и сообщил, что он выслал дозоры в направлении леса к востоку от Черкасс. Пока донесений о контакте с противником не поступало. Гауптман Больм осведомился о моих намерениях и сообщил, что готов высгупить вместе со мной вдоль насыпи около 22.00.

Примерно в 22.00 штаб полка прекратил поддерживать с нами радиосвязь. Контакт предполагалось возобновить 30 марта. В тот же день мы должны были приготовиться к выдвижению. Одновременно мне сообщили, что 30 марта бросать нашу роту в бой не планируется.

Поскольку буксировка застрявших танков слишком затянулась, я сообщил пехотинцам гауптмана Больма, что смогу выступить только в 4 часа следующего утра.

В 03.00 30 марта в моей роте на ходу было 9 танков. Я построил их в колонну и в 04.00 двинулся вдоль насыпи.

Пехота гауптмана Больма двигалась слева от насыпи и разворачивалась в направлении леса, оставшегося позади. В 2 км восточнее Черкасс мы были обстреляны двумя танками из леса справа от насыпи. Уничтожив их, в ходе дальнейшего наступления мы потеряли два танка на минах. Пехота, державшаяся позади во время танковой дуэли, вышла вперед, организуя охрану железнодорожной станции, леса к востоку от нее и склада боеприпасов справа от насыпи. Сопротивление противника было минимальным.

Минное заграждение было расчищено в 06.00 штурмовой группой саперов. Гауптман Больм сообщил, что у него есть приказ не продвигаться дальше этого рубежа. Я объяснил ему, что не могу здесь остановиться, и продолжил путь, посадив на броню штурмовые группы. Я приказал двум танкам, подорвавшимся на мине, начать подготовку к ремонту под командованием обершарфюрера Фаса, обеспечивая при этом оборону станции. Таким образом мы могли держать насыпь открытой для движения следующих за нами танков. Гауптман Больм дал мне пехоту для защиты танков в ближнем бою.

Когда мои головные танки были уже в 2 км от Ковеля, я получил по радио сообщение: «Приказ командира батальона: остановить танки». Этот приказ прокричал командиру замыкающей машины гонец, посланный гауптманом Больмом, а потом его передали мне по радио. Мои головные танки к этому моменту уже вступили в бой с пехотой противника, усиленной противотанковыми ружьями, которая перекрывала путь в город с северо-запада. Вскоре после этого завязалась ожесточенная дуэль с десятью-двенадцатью зенитными и артиллерийскими орудиями, занимавшими линию Ковель — Мощеная. Поэтому я не мог остановиться и проигнорировал сообщение гауптмана Больма. К тому же он не был моим командиром.

Угроза нашему левому флангу была временно нейтрализована сильной метелью. В это же время были уничтожены вражеские позиции, закрывавшие путь передовым подразделениям Штрекера. Вновь великолепно проявили себя штурмовые группы.

Контакт с пехотой гауптмана Больма был потерян.

Около 07.30 мы вышли к обгонному пути железной дороги и встретили гауптмана Штрекера. Согласившись выполнить ряд просьб, касавшихся поддержки в боях с обороняющимся противником в северо-западной части города, я прибыл на командный пункт Гилле и в 08.15 доложил о своем прибытии генерал-лейтенанту, командовавшему группой.

Командир танкового разведывательного взвода 2-го батальона унтерштурмфюрер Ренц описывает прорыв танкового полка «Викинг» в Ковель 4 и 5 апреля
Днем 4 апреля я был вызван к командиру батальона обер-штурмфюреру Пэтшу и получил приказ присоединиться к наступлению с двумя «пантерами» разведывательного взвода, так как остальные танки моего взвода еще не прибыли. Мне предстояло исполнять обязанности адъютанта, так как оберштурмфюрер Ферстер внезапно заболел. Мы выступили в 16.35 вслед за 6-й и 7-й ротами и на большой скорости вышли к Мощеной, откуда предстояло начать атаку.

Сначала двум ротам удалось преодолеть слабое сопротивление противника и вместе со штабом батальона вечером выйти к Мощеной. Здесь мы заняли позиции и началиподготовку к прорыву в Ковель. Я получил разрешение командира батальона присоединиться к ударной группе 6-й роты под командованием гауптштурмфюрера Райхерта, которую составлял взвод Гроссрока. Предполагалось, что мое знание местности позволит найти наилучший маршрут выдвижения южной танковой группировки к северной окраине Ковеля. Командиру полка даже в ночное время удалось прорваться в северо-западную часть Ковеля с двумя командирскими машинами, так и не встретив противника. Однако танк командира получил повреждения на минах, и его пришлось взять под охрану. На рассвете мы пошли вперед и, двигаясь по грунтовой дороге Мощеная — Ковель, попытались занять местность к юго-востоку и востоку в направлении Ковеля.

«Орел! — Орел! — Прием… Ястреб идет головным вместе с Перепелятником!» С этим сообщением по радио я присоединился к атаке 6-й роты.

Вдали чуть виднелись очертания домов Ковеля. С севера на юг через город, лежащий на болотистой равнине, протекает река Турья. Многочисленные притоки реки образуют вокруг Ковеля болото, окруженное лесами.

В широких полосах леса между болотами было практически невозможно развернуть крупное танковое наступление.

Ковель был одним из важнейших железнодорожных узлов в Белоруссии и имел огромное стратегическое значение. Железнодорожная линия Люблин — Ковель с высокой насыпью, проходившая к северу и северо-западу от города, образовывала естественный оборонительный вал. В то же время она представляла собой твердое покрытие, по которому могли двигаться танки. В утренней дымке с трудом можно было различить казармы в северной частц города, выделявшиеся на фоне других зданий и образовывавшие естественный рубеж обороны. Высота в северо-восточной части города господствовала над северными и частично над западными подступами к Ковелю.

Мой экипаж, сидя в танке, напряженно наблюдал за полем боя и дорогой. Радиосвязь между подразделениями полка была отличной, и наступление танковой группировки на Ковель шло как по учебнику, не встречая сопротивления. Тем временем я занял место в центре строя роты, чтобы иметь возможность как можно быстрее добраться до нужной точки. Местность не позволяла развивать скорость больше 20–30 км/ч, тем более что механики-водители вели машины с предельной осторожностью, стараясь двигаться по светлым и сухим участкам почвы, казавшимся более надежными. К счастью для нас (и к несчастью для русских), земля все еще оставалась мерзлой и местами была покрыта снегом.

«Канюк — Ястребу!..»

«Что еще стряслось?» — подумал я. Гауптштурмфюрер Райхерт послал по радио сигнал бедствия. Он застрял в болоте. Танки, шедшие впереди меня, не остановились, продолжая осторожно двигаться на первой передаче через болотистый участок. Их командир застрял справа от дороги и не мог выбраться без посторонней помощи. Наводчик Барманн и еще кто-то из экипажа побежали вокруг танка с буксирным тросом. Я остановился на безопасном расстоянии от них на сухом пятачке земли и приказал механику-водителю медленно сдать назад, чтобы вытащить Райхерта. Наш 700-сильный двигатель бешено взревел, но, к сожалению, слишком громко, и мы начали движение под огнем противника.

Буксирный конец лопнул с громким хлопком, и сорокачетырехтонная машина Райхерта съехала обратно в черное месиво. Нам повезло. Мой расторопный механик-водитель успел дать полный газ, и мы рывком выскочили из топи. Наши русские «друзья» продолжали стрелять по нам с северной окраины города. Я по радио приказал еще двум танкам подойти поближе, а потом Барманн, еще двое членов экипажа и я поползли на брюхе, чтобы притащить два буксирных троса. Пока мы ползли, экипаж одного из танков взвода Гроссрока бросил нам новый трос. Ребята сработали очень быстро и умудрились закрепить тросы. До сих пор мы не имели потерь, несмотря на усиливающийся огонь. Нам повезло. Местность шла под уклон и частично перекрывала противнику обзор, поэтому в основном его огонь уходил в небо. Со второй попытки с помощью трех буксирных тросов, под аккомпанемент насмешек Барманна, который, несмотря на опасность, наблюдал за всем из башенного люка, мы все же добились успеха. Во всяком случае, командирроты вернулся в строй. Местность немного улучшилась. Я нагнал Гроссрока, который через несколько сот метров занял позицию головной машины. Гроссрок заметил, что что-то не так, и сбавил ход. В нескольких словах мы обсудили дальнейшие действия. Выстроившись в шахматном порядке и прикрывая друг друга огнем, мы двигались к Ковелю на средней скорости, поддерживая высокие обороты и осторожно преодолевая сложные участки местности. Я на своем «цепном псе» шел впереди пяти машин взвода Гроссрока. Уже совсем рассвело, и орудия не замолкали ни на минуту. Русские разгадали наше намерение и, похоже, перебросили к северной окраине Ковеля все имевшиеся у них силы. Ведя огонь из всех видов оружия, они пытались избежать уничтожения. Среди зданий в Дубовом, у дороги Ковель — Брест-Литовск, были оборудованы позиции для множества противотанковых орудий. Оттуда мы подвергались постоянному обстрелу. Эти здания были главным рубежом обороны русских на северной окраине города. Судя по всему, здесь они развернули несколько линий противотанковой обороны, стараясь остановить наш прорыв. Огонь их пушек был довольно метким.

Во время следующего рывка вперед мы получили попадание снаряда, который, к счастью, только лязгнул по броне. Мой наводчик действовал молниеносно. Хлопнув его по плечу правой рукой, я указал точное местонахождение цели. По команде: «Фугасными! — 800 метров! — Группа зданий, позиции ПТП перед ними! — Огонь!» мы вступили в перестрелку. Первый же выстрел попал точно в цель. Огромное облако пыли, смешанное со щепками дерева и обломками строительного материала, взметнулось в небо. Будучи головным, я направлял по радио огонь роты. Гроссрок последовал примеру моего наводчика и открыл огонь всеми пятью танками. Через несколько минут огонь противотанковых пушек и танков противника прекратился. Позднее выяснилось, что мы уничтожили несколько танков, около десятка противотанковых орудий и множество ручных и станковых пулеметов.

Я был неудержим. «Перепелятник! Перепелятник! — Прием!.. Прошу огневой поддержки для удара на северную часть казарм за шоссе Ковель — Брест-Литовск!» Гроссрок ответил согласием и тут же поддержал огнем моего «цепного пса». Я попытался на полной скорости первым перескочить через опасную дорогу. Но батареи русских еще не были подавлены. Несколько снарядов зарылись в землю где-то перед моей машиной. 6-я рота открыла огонь обычными и дымовыми снарядами из всех стволов. Вдруг раздался страшный взрыв, и над северной окраиной Ковеля поднялось огромное облако дыма — взорвался склад топлива и боеприпасов. Воспользовавшись ситуацией, мы рванули вперед еще быстрее. Перед самой насыпью дороги мы получили новое попадание. И этот снаряд наша броня выдержала. Другого выбора не оставалось — пришлось вступить в бой. На это моему наводчику особого приказа не требовалось. Он точно обнаружил позиции вражеского противотанкового орудия. Через несколько секунд противник, находившийся от нас в 400 метрах, был уничтожен с первого выстрела. Чтобы пересечь дорогу, не подвергаясь обстрелу, мы поставили дымовую завесу. Нам удалось перевалить через дорожную насыпь и занять позицию на другой стороне. Русские отступали. Их пехота пыталась отойти на восток. Теперь Гроссрок под прикрытием огня остальных танков рискнул перескочить через дорогу. В течение 15 минут к востоку от дороги мы подбили шесть вражеских танков.

Еще через полчаса сопротивление остатков советских войск по всей северной окраине Ковеля было сломлено. Мы смогли развернуться, заняв северо-восточную часть города к северу от казарм. С этой превосходной позиции мы довольно долго могли обстреливать противника, бежавшего в леса севернее Ковеля, и добились при этом неплохих результатов.

Рота получила приказ оставаться на месте до подхода 7-й роты. Вдруг на дороге показалась разведывательная бронемашина. В ее кузове была установлена какая-то странная конструкция. Наш передовой танк прицелился по ней с 500 метров. Тут же в небо взвились наши сигнальные ракеты. Оказалось, что это был подполковник Хоффманн из 4-й танковой дивизии с репортером кинохроники. Он направлялся в Ковель на командный пункт Гилле. К вечеру мы втянулись в Ковель, где нас радостно приветствовал деблокированный гарнизон.

0

У могильного кургана— Вилли Фей

0

Рассказ командира роты оберштурмфюрера Вилли Хайна о боях 5-го танкового полка «Викинг» к западу от Харькова в августе 1943 года.
«4-я рота 5-го танкового батальона поступает в распоряжение полка «Германия» в качестве подвижного резерва и выступает немедленно».

Приказ поступил уже через час после того, как в ночь на 31 августа я принял роту штурмовых орудий после ранения оберштурмфюрера Йессена. Четыре самоходки, требовавших серьезного ремонта, были лишь условно готовы к бою. Несмотря на все технические неполадки (особенно туго было с радиостанциями), мы прибыли в указанный район, доложили о прибытии командиру и прилегли вздремнуть.

Едва рассеялся утренний туман, как пришли дурные вести: советские танки прорвались на участке между нами и соседней дивизией. Направление атаки — железная дорога Харьков — Полтава. Нужно было действовать без промедления. Наших войск вдоль железной дороги видно не было. Мы заняли позиции возле поросшего невысокими деревьями холма, похожего на могильный курган. Впереди в предрассветном полумраке маячили холмы.

Двигатели были выключены, поэтому мы услышали шум приближающихся Т-34. Через несколько минут мы увидели, как из-за холмов появились примерно 35 машин, увешанных гроздьями пехоты. «Орудие прямо… Дистанция — 1000… Бронебойный… Огонь!» Командиры и экипажи реагировали молниеносно. Четыре выстрела — четыре попадания — четыре пылающих вражеских танка. Красноармейцы в панике попрыгали на землю. Так повторилось несколько раз.

Было выиграно бесценное время — противник утратил порыв. Одиннадцать горящих Т-34 и еще четыре подбитых машины загораживали путь наступавшим. Задним ходом они быстро вернулись за холмы.

Наши танкисты повылезали из башен, радуясь новому успеху, но понимая, что следующей атаки нужно ждать из низин по обе стороны от гряды холмов. Вскоре показались новые цели. Из-за отсутствия радиосвязи сигналы подавались руками. Противник снова устремился в атаку, стараясь охватить нас с флангов. Мы действовали четко, словно на учениях, и противник снова отступил. Два танка пылали, еще два стояли неподвижно. Мимо нас на полной скорости пронесся 52-тонный КВ-2. «Кругом!» — навожу ему вслед орудие. Дистанция 250 метров; выстрел — попадание — рикошет. И так четыре раза. Потом… Ура! Русские выскочили из танка! Но КВ-2 все еще нас беспокоил. Мы подошли поближе… Русские вернулись в танк. Башня развернулась назад, но мы были готовы. Механик-водитель разворачивал машину слишком медленно, и перед нами оказался борт. Один выстрел, и вражеский танк загорелся. Мы вернулись на позиции напротив холмов, озабоченно размышляя, известно ли русским, сколько у нас осталось снарядов.

Без радиосвязи, расстреляв все снаряды, мы как зайцы убегали от двух десятков вражеских танков. Было 11 часов утра. Мы без потерь укрылись за железнодорожной насыпью, а подошедшая 3-я рота приняла бой с преследовавшим нас противником. Мы доложили обо всем командиру и быстро приступили к ремонту машин. В первую очередь привели в порядок радиостанции. Потом, уже вечером, мы заняли новые позиции на поле в двух километрах к югу от места вчерашнего боя.

Немного вздремнув в хорошо замаскированных машинах, с первыми лучами солнца мы засекли в стереотрубу вражеские танки, замаскированные под стога сена на наших прежних позициях. Мы доложили об этом по радио в штаб и запросили подкрепления. Мы ждали приказа — с этим противником надо было разобраться. Мы ждали, ждали… От нетерпения нам казалось, будто земля под ногами горит. Ко мне подошел раненый командир батареи самоходок из дивизии «Дас Райх», и мы с ним начали планировать атаку. Вместе с командирами всех девяти орудий мы залезли на башенку железнодорожного вокзала.

Цели были легко обнаружены и распределены между семью командирами. Две самоходки остались в резерве. Артиллерийский наблюдатель пообещал нам дымовую завесу, и ровно в 11 утра 1 сентября атака началась.

Под прикрытием дымовой завесы мы вышли на огневую позицию примерно в 400 метрах от противника.

Девять танков были подожжены сразу же. Четыре Т-34 развернулись к нам кормой и также были подбиты. Русские были уничтожены, и только бронемашина зигзагами пыталась укрыться за холмом. Не ушла и она.

Мы развернулись и расчистили советские передовые траншеи, открывая путь для крупного контрнаступления полка «Дер Фюрер» дивизии «Дас Райх».

С запада прибыл вновь сформированный 1-й батальон 2-го танкового полка «Дас Райх» на «пантерах». В марте 1943 года, после взятия Харькова, эта часть была переброшена в Германию. После того как экипажи Pz-IV прошли переобучение и получили «пантеры», их направили в район боев к северу от Харькова.

Рассказ радиста 3-й роты 2-го танкового полка Хорста Летцнера о танковых боях под Коломаком

День 12 сентября 1943 года выдался дождливым. Мы все с головы до ног были облеплены размокшей глиной. Нигде не было видно ни единого движения. Но все же мы время от времени напоминали друг другу, что нужно быть начеку. Не сообщали ничего и по радио.

Вдруг около часа дня унтершарфюрер Бек, сидевший на башне, взволнованно крикнул: «Идут! Русские танки!» Так началось танковое сражение за Коломак.

Не медля ни секунды, механик-водитель и командир заняли свои места. Радист и заряжающий бросились вручную заводить двигатель с помощью пусковой рукоятки. Наводчик вытащил из-под танка наши вещи. С третьей попытки двигатель наконец-то завелся. Все поспешили занять свои места. Радио было включено на прием. Оружие было заряжено и проверено. Примерно в трех километрах от нас один за другим появлялись русские танки. По радио поступил приказ: «Подпустить русские танки на километр! Без приказа не стрелять! Не двигаться!»

Тем временем по радио нам сообщили, что русские наступают целой танковой бригадой примерно в восемьдесят танков. (У нас было четырнадцать машин, причем у двух из них вышли из строя двигатели.) Русские наступали осторожно, рассеяв широким фронтом свои Т-34 и несколько КВ-1 и КВ-2. Позднее выяснилось, что у противника было восемьдесят шесть танков. С левого фланга Людвиг сообщил, что ему не удалось завести двигатель. Два вражеских танка были уже метрах в шестистах от его позиции. Части пехотной дивизии, развернутые справа от нас, уже начали отступать. Лейтенант, проходивший мимо нас с остатками своей роты, сказал, что удержать позиции против танковой армады русских невозможно. От просьбы Шэфера подпустить русских поближе и устроить горячий прием их пехоте, которая наверняка последует за танками, он просто отмахнулся. Он больше не мог удерживать своих людей в окопах. После сообщения по радио разведывательный батальон, усиленный 15-й ротой полка «Дас Фюрер», попытался заткнуть дыру на покинутом участке на правом фланге, хотя ему и так предстояло обороняться на достаточно широком фронте. Эти парни, старые товарищи, прошедшие с нами не один бой, растянулись еще дальше вправо, и атака русской танковой бригады захлестнула их по всему участку фронта.

Хуберт Людвиг снова вышел в эфир. Два Т-34 приблизились к его неподвижной машине уже на 400 метров. Он получил разрешение открыть огонь и за минуту подбил оба Т-34. Русские быстро почувствовали неладное на своем левом фланге и увеличили скорость. Дождь прекратился. Большинство Т-34 приняли немного влево, поскольку пока они засекли только Людвига. При этом они подставили нам левый борт, и мы легко могли их разглядеть. Даже самые дальние из них можно было легко обнаружить по характерным серым клубам выхлопных газов дизельного двигателя.

Потом по радио поступил приказ открыть огонь. Русские немного замешкались и не сразу нас обнаружили. Их стрельба не отличалась меткостью. Наш заряжающий Эрнст Цитгла поглаживал каждый подаваемый снаряд, желая ему попасть в цель. Наводчик Хайнц Шредер, как всегда, сохранял спокойствие, и, пока наш командир Эммерлинг волновался в башне, они не спеша целились и стреляли.

Уже после второго выстрела первый из наступавших Т-34 охватило пламя. Началась яростная перестрелка. Потом мы попытались вывести танки из окопов. Однако после двухдневных проливных дождей это оказалось очень непросто. Одна только мысль о том, что наша старая жестянка не выберется из ямы, заставила нашего механика-водителя Бека изрядно понервничать. Несколько раз он выпускал из рук рычаг сцепления, и двигатель глох, но после нескольких попыток мы все же выкарабкались. Потом с правого фланга нас вызвал по радио Виммер. Ему нужен был буксир и новый топливный насос.

Все больше и больше русских танков останавливались, объятые пламенем. Каждому из наших экипажей было что записать на свой счет. Хуберт Людвиг с левого фланга доложил о новых успехах. После боя перед нашими позициями насчитали двадцать три подбитых вражеских машины.

Мы подъехали к окопу правофлангового танка Виммера, экипаж которого уже подцепил буксирный трос и лебедку. После многочисленных неудачных попыток, не переставая вести огонь, мы вытащили танк из ямы. Отбуксировать его дальше не получилось — сломался блок, и лопнули оба буксирных троса.

В довершение всего у нас кончались боеприпасы. Потом мы получили попадание в левый верхний угол внешней задней стенки моторного отделения. Снаряд угодил в один из пяти топливных баков, расположенных за стенкой. К счастью, этот бак был уже пуст, и взрыва не произошло. Вскоре мы получили еще одно попадание — в четвертый левый каток. Снова пришлось менять позицию.

Потом мы получили разрешение вернуться к командному пункту батальона. Назад марш! Мы двинулись в тыл через низину и быстро оказались у КП. Мы спешно залили топливо и пополнили боекомплект. С собой мы также взяли блоки и буксирные тросы, а заодно и быстро отыскавшийся топливный насос. Потом мы на полной скорости рванули туда, где начиналась возвышенность. Подъезжая к склону, мы обнаружили примерно в 100 метрах от себя Т-34, приближавшийся слева сзади. Конечно же, мы не ожидали встретить его так глубоко в тылу. Через несколько страшных мгновений, за которые расстояние сократилось еще больше, командир Лоренц Эммерлинг приказал: «На таран!»

Тут Т-34 остановился и повернул башню вправо, прямо на нас. Хайнц Шредер завопил: «Сто-о-о-ой!» и снарядом, который всегда находился в стволе на всякий случай, попал русскому танку прямо в погон башни. Через пару секунд — мы еще не успели выстрелить снова — из башни русского танка взметнулось пламя. Из люка высунулся командир машины к упал вперед.

Снова благодаря прекрасному оружию, богатому опыту, отваге и упорству мы сумели одержать верх над «товарищами с другим номером полевой почты». Мы помянули их в час затишья. Результат вполне мог бы оказаться и противоположным. Однако времени на такие размышления не было — нужно было поспешить на помощь неподвижной машине Макса Виммера. Он все еще был там и получил только легкие повреждения.

Кульминационный момент битвы уже давно миновал. Почти все вражеские танки были подбиты. Механик-водитель Эмиль Энгель схватил привезенный нами топливный насос и с рекордной скоростью заменил его под редким огнем противника.

Еще приближаясь к переднему краю, мы сделали пару выстрелов, чтобы отвлечь внимание от Макса Виммера. Впереди мы видели русскую пехоту. Т-34 приблизился к нам на 2400 метров. Ганс Шредер, уже зарядивший фугасный снаряд, выстрелил и обездвижил русский танк.

Вскоре наступили сумерки. Шум боя затих. Русские потушили те танки, которые еще не догорели, и начали оттаскивать в тыл машины, оставшиеся недалеко от их передовой. После того как стемнело, со стороны русских еще долго доносился шум двигателей.

Рыцарский крест для механика-водителя

О немецких механиках-водителях во время войны говорили немного. Они послушно водили танки, подчиняясь приказам командиров. Однако и они могли сыграть решающую роль в бою, как показали действия унтершарфюрера Ганса Талера, получившего Рыцарский крест за выдающуюся отвагу.

Три средних танка 6-й роты 2-го танкового полка «Дер Фюрер» пересекли открытое пространство, поднялись на холм и внезапно были атакованы пятнадцатью русскими танками. За несколько минут танк, который вел Ганс Талер, подбил три Т-34.

Вдруг танк содрогнулся от мощного удара по броне. Попаданием тяжелого снаряда был разбит рулевой механизм и сорвана коробка передач. Командир оценил положение и крикнул по внутренней связи: «Конец!»

Но Ганс Талер так не думал. С помощью нескольких кусков проволоки, работая изо всех сил, он сумел вернуть ход танку и запустить двигатель. Меньше чем за полчаса этот танк подбил еще семь вражеских машин. Всеми этими успехами экипаж был обязан исключительно смелым и умелым действиям Ганса Талера.

Тем не менее Талер остался спокойным и скромным человеком и носил эту награду от имени всех механиков-водителей, тихо выполнявших свою работу. Он погиб смертью солдата 7 апреля 1945 года, командуя танком в боях за Вену.
Бои в районе Киева и Житомира, зима 1943/44 гг

Из дневника командира танка 2-го танкового полка «Дас Райх» Эрнста Штренга

Бои за Белую Церковь.
После того как между 3 и И ноября 1943 года Красная Армия прорвала немецкий фронт в районе Киева, колонны лучших советских танковых и пехотных соединений потянулись в направлении Житомира. Огромные массы войск двигались на юг, угрожая тылам группы армий «Юг». И снова германским войскам пришлось снимать с фронта механизированные и танковые части и молниеносно перебрасывать их, чтобы остановить эту волну.

Дивизия «Дас Райх» была приведена в готовность 5 ноября. В тот же вечер танковый полк «Дас Райх», включая роту «тигров», был первым направлен на погрузку на станцию в Бобруйске. Холодным туманным утром 6 ноября на улице вместе с нашими танками в ожидании погрузки выстроились бронетранспортеры моторизованного батальона нашей дивизии.

Мы преодолели 150 км по железной дороге через Владиславу и Ракитное до Белой Церкви — важного узла шоссейных и железных дорог. Мы прибыли в город в восемь вечера в полной темноте и сразу же начали выгружать танки.

Весь город готовился к эвакуации. Эшелоны один за другим отходили от станции. На улицах пылали целые горы бумаг. Все немецкие штабы и учреждения покидали город. Через час ожидался выход к городу русских танков. Люди в панике метались по улицам. Повсюду царили грабеж и разрушения.

Организовать сопротивление и прекратить беспорядки было просто некому!

Вот в такой обстановке мы выгрузились и заняли позиции на северной окраине города. Тем временем наш разведывательный взвод установил контакт с немецкими частями… или противником?., к северу от города. Пока войска нашей дивизии ночью разгружались на станции, танки разведывательного взвода уже вели бой в восьми километрах к северу от города. Поначалу мы были озадачены тем, как русским удавалось обеспечить снабжение войск в таком объеме по «выжженной земле», где были уничтожены все мосты, автомобильные и железные дороги. Лишь со временем данные разведки помогли ответить на этот вопрос. Оказалось, что русские доставляли припасы через Днепр по подводным мостам, построенным на 20 сантиметров ниже уровня воды. Немецкой авиаразведке долго не удавалось их обнаружить!

В тылу, к востоку от Днепра, к снабжению войск были привлечены немецкие военнопленные и местное население. Бочки с топливом не везли на грузовиках, а просто катили по дороге. Боеприпасы несли на руках или везли на телегах, и каждая деревня отвечала за доставку припасов до следующей деревни.

Рано утром 7 ноября крупными хлопьями повалил снег, и над равнинами засвистел холодный северный ветер. Лужи и придорожные канавы покрылись белой коркой льда. Наша рота «тигров» под командованием Кальса, заменившего раненого Тетша, вышла в район сосредоточения. После короткой остановки рота двинулась в бой навстречу советским танкам, шедшим с севера со стороны Фастова и Ксаверовки. По дороге к фронту в одном из «тигров» вспыхнуло топливо и остатки масла. Пожар сопровождался несколькими мощными взрывами, и машина выгорела полностью.

Силой взрыва экипаж выбросило из люков, но, как это ни странно, никто не был ранен.

На киевской дороге, километрах в пяти к северу от Гребенков, наши передовые танки встретились с противником и сожгли шесть Т-34. Примерно часа через три им пришлось оставить населенный пункт, атакованный превосходящими силами вражеской пехоты. Они взорвали за собой мост и заняли оборону южнее.

По дороге мы подобрали восьмерых пехотинцев из строительной части — других немецких войск в этом районе не осталось. Многочисленные русские танки не оставили им никаких шансов. Около полудня снег сменился дождем. Холодную и сухую погоду сменили непрекращающиеся ливни. Пока наши отважные пехотинцы, подкрепившись нашими пайками, окапывались по обе стороны от дороги на Гребенки, на высотах перед нами стали рваться первые снаряды, взметая в серое небо столбы дыма. Не имея никакого другого прикрытия, наши танки и машины стояли на обратных склонах высот. Мы держали под прицелом шоссе на Киев, на котором в любой момент можно было ожидать появления русских танков.

Когда во второй половине дня три русских танка вышли из деревни и пересекли ничейную полосу, мы открыли огонь с дистанции около 1000 метров. Не прошло и пары минут, как под сосредоточенным огнем шести «тигров» они были окутаны огнем и дымом. Четвертый русский танк двинулся на запад от дороги в направлении Славя часом позже и разделил участь предшественников. Он получил попадание с 800 метров. В небо взвился огненный шар, и корпус танка разломился. После этой неудачной попытки русские сосредоточили свои атаки километрах в восьми к западу и всеми силами навалились на Славя, стремясь прорвать наш укрепляющийся фронт. Несколько дней русские орудия и танки вели огонь по Славя, и положение там было критическим.

Недавно сформированная 25-я танковая дивизия, прибывшая из Франции, была спешно брошена в бой. Учитывая критическое положение на нашем участке, отдельные подразделения дивизии шли в бой сразу после выгрузки, не дожидаясь сосредоточения. 25-й танковой дивизии было приказано занять Фастов, оставленный 8 ноября. Части дивизии вступали в бой, не имея боевого опыта и не зная обстановки. Случалось и так, что колонны на марше ночью натыкались на русские танки, и результатом становились «большие потери в людях и технике».

Тем временем другие части дивизии, в основном на гусеничных машинах, выступили от Белой Церкви через Гребенки и Славя на Фастов. 9 ноября был занят Фастовец, расположенный восточнее Фастова.

9 и 10 ноября из-за повреждения гусениц мы провели в ремонтной роте, расположившейся в огромном заводском цеху на северной окраине Белой Церкви. Обстановка в городе совершенно изменилась. Вернулись спокойствие и уверенность! По улицам в сторону фронта двигались войска и машины. Солдатский клуб был открыт, и в нем отбоя не было от посетителей. В городе расположился штаб танкового корпуса.

Тем временем части вернувшейся из Италии танковой дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» разгружались на станции и выступали на фронт через Гребенки, Славя и Фастов. Кризис под Белой Церковью миновал. Фронт начал стабилизироваться. Хотя упорные сражения не затихали ни днем, ни ночью, мы с большей уверенностью смотрели на перспективу дальнейших боев.

Вечером 11 ноября мы двинулись в бой в районе Славя. Здесь прорвались русские танки. На краю деревни, среди взрывов снарядов, в небо поднимались столбы пламени над горящими домами и вражескими танками. Мы слышали шум круживших поблизости русских танков. Адъютант коротко передал нам приказания. Мы выступили из Славя, вышли из прикрывавшего нас кустарника и вдруг в дыму увидели черное, массивное брюхо вражеского танка метрах в двухстах от нас. Быстро прицелившись, мы выстрелили, и из ствола орудия вырвался длинный сноп огня. Тут же мы увидели беловато-желтое облако взрыва. Вверх поднялось грибовидное облако дыма и пламени, скрывшее от нас картину разрушения.

Метрах в двухстах восточнее Славя мы подбили второй русский танк, уже прорвавшийся через наши позиции. Судя по всему, он застрял или потерял гусеницу и был практически беспомощен. Около 8 часов вечера огонь вражеской артиллерии начал стихать, а затем и вовсе прекратился. Пехотинцы «Лейбштандарта» стали вылезать из полуразрушенных окопов и греться за кормой нашего танка, у раскаленных выхлопных труб и двигателя.

Вечером, пока мы плясали от холода вокруг танка, несколько солдат подобрались к подбитой русской машине и обнаружили, что ее борта все еще раскалены. Даже находясь на приличном расстоянии, мы чувствовали запах горелого человеческого мяса. Похоже, башню вместе с орудием сорвало с погона; все люки болтались на гнутых петлях. Мы осторожно заглянули внутрь — беспорядочная масса металлических планок и кусков железа. На полу и на водительском сиденье мы разглядели ссохшуюся, обугленную массу. Похоже было, что тела механика-водителя и экипажа усохли до размеров ребенка!

Вскоре после полуночи пришел приказ приготовиться. Мощной ударной группировке было поручено наступать из района Славя. Мы должны были двинуться на восток и выйти к железной дороге на Фастов. Там снова нужно было заткнуть брешь. Задание было не из приятных. Ночью в пути мы ориентировались по бледным огням и громкому гулу боя. В юго-восточной части поселка Гребенки, на другой стороне озера и рядом с большим сахарным заводом, пылали огромные костры. Сверкали выстрелы, и эхо разносило шум битвы. Никто не знал, как далеко в поселок вошли русские танки, где они и где обороняются наши собственные войска. Когда мы наконец подготовились к бою среди горящих домов, бледный рассвет нового дня осветил затянутые дымом улицы. Зеленые и красные огоньки трассеров пролетали над озером и хлестали по домам. Откуда-то доносились короткие и резкие звуки выстрелов танковых орудий. Как тут разобрать, где свои, а где чужие? По мере того как становилось светлее, стало легче разглядеть местность. Мы медленно двинулись в сторону озера. Снова резкий грохот выстрела танковой пушки! Все вздрогнули, увидев, как вспышка осветила небо. Проклятие! Откуда стреляют? Возле озера, у самого моста, мы увидели пылающий русский танк. Вокруг него лежали убитые и раненые солдаты. Потом мы наконец встретили свои танки. Командир разведывательного взвода доложил обстановку. Мы объехали озеро, медленно двигаясь вверх по пологому склону к окраине поселка, а затем по неглубокому оврагу между домами выехали на огневую позицию. Тут показались три русских танка. Не более чем в ста метрах от нас. на свету показался силуэт первой машины.

Мы резко повернули влево. Танк развернулся на месте и подъехал поближе к оврагу. Орудие развернулось, блеснул выстрел, и первый 88-мм снаряд, с ревом вырвавшись из ствола, вонзился в массивный черный корпус танка. Сквозь дымку выстрела мы разглядели попадание. Из всех люков в небо взметнулись языки пламени. Вдруг чуть дальше показался второй танк. Второй выстрел — попадание! Но танк не загорелся. Третий выстрел. Наконец в туманное утреннее небо над крышами домов поднялся огненный гриб. Мы были возбуждены; хриплые голоса экипажа заглушали гудение и треск переговорных устройств. Вытяжной вентилятор с гудением высасывал из танка пороховой дым. Потом из низины прямо перед нами появился еще один русский танк. Быстрое наведение; новый снаряд в ствол! Выстрел — попадание! То, что еще секунду назад было черным гигантом, превратилось в яркое огненное облако, увенчанное маслянистой шапкой черного дыма, окутавшего вскоре весь танк.

Короткая остановка, чтобы оглядеться. Потом — вперед! «Тигр» перевалился через насыпь, наклонился вперед и, дробя в щепки заборы, деревья и кусты, начал прокладывать себе путь к окраине поселка. Только тогда русские стали вылезать из канав и из-за изгородей с поднятыми руками. Они побросали оружие на землю и сдались. Чуть позднее справа от нас атаковали танки нашей 5-й роты, завершившие зачистку прорвавшихся русских войск. Те, кто не сложил оружие и пытался бежать на север по открытой местности, были срезаны трассирующими пулеметными очередями. При свете дня прорывы русских казались менее опасными, чем во время упорного ночного боя. Подъехал наш командир и поздравил нас с успехом. «Пожарная команда» на бронетранспортерах заняла позиции для атаки. Но они уже могли спокойно возвращаться — дело было сделано. По утреннему небу неслись облака. Снаружи стоял ужасный холод, и ветер вышибал из глаз слезу.

На расположенном неподалеку сахарном заводе началось изъятие запасов сахара. Все проходящие моторизованные части старались закинуть в грузовики, тягачи, бронемашины, передвижные радиостанции и легковушки как можно больше стокилограммовых мешков с сахаром. Машины подъезжали на погрузку со всех сторон быстрее, чем по сигналу тревоги. Слух распространился по прилегающим участкам фронта с невероятной скоростью. Но это никого не волновало. Рано или поздно русские окопаются на этом заводе или он просто сгорит. О вывозе таких огромных запасов в тыл не могло быть и речи, не говоря уже об эвакуации по железной дороге.

Во второй половине ноября было принято решение нанести контрудар из района Бердичева, чтобы снова занять Киев и старые позиции на Днепре. Советское наступление из района Киева пока буксовало. Неустойчивое положение фронта давало шанс на успех в случае, если удастся организовать необходимое снабжение немецких танковых и механизированных частей. В сводке ОКВ от 6 ноября говорилось: «Между Кременчугом и Киевом наши войска выбили советские части с ряда островов на Днепре и продолжают отражать непрерывные атаки противника в излучине Днепра к юго-востоку от Киева. В этих боях моторизованная дивизия «Дас Райх» уничтожила свой 2000-й танк с начала года». Эта 2000-я победа была записана на счет наших «тигров».

Житомир

Немецкое контрнаступление, начатое из района Бердичева при нехватке техники и людей против численно и материально превосходящих сил Красной Армии, уже в самом начале привело к занятию Житомира. Примерно в шестидесяти километрах к востоку от линии Коростень — Радомышль, встретив упорное сопротивление русских, наступление замедлилось и наконец остановилось, словно скованное леденящим холодом декабря.

Эта атака силами танковой дивизии «Гроссдойчланд», 1-й и 7-й танковых дивизий и дивизий СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх» была обречена на неудачу, но, по крайней мере, с ее помощью удалось остановить прорыв Красной Армии в сердце Украины и на время стабилизировать фронт.

Сразу же после взятия Житомира 2-й батальон был переброшен в район Корнин — Скочище к западу от Фастова, к железной дороге.

В 3 часа утра танки были погружены на поджидавший эшелон, путь которого лежал на Житомир по местам, кишащим партизанами и отбившимися от своих бойцами Красной Армии. Танки были готовы к бою. В 11 утра из дымки показались большие дома, склады, заводы и сараи. Это был Житомир, вторично занятый нашими войсками три дня назад.

Мы быстро разгрузили эшелон и расположились на постой напротив железнодорожной станции, ожидая прибытия остальных частей. Часть гражданского населения уже вернулась в город. Работа железной дороги быстро была налажена, дороги для подвоза припасов были приведены в порядок, и большой город вернулся к нормальной жизни.

Утром 24 ноября полк собрался в ангарах на аэродроме у северной окраины города. Мы получили пайки и около полудня выступили по шоссе в направлении на Коростень и Радомышль.

Пройдя примерно 70 км, мы вышли на участок 7-й танковой дивизии и дивизии «Дас Райх». Найти постой в переполненных городах удалось лишь к ночи. Утром 25 ноября «тигры» построились для марша в сторону фронта. Нам приходилось объезжать огромные минные поля; из-за взорванных мостов возникали задержки. Вдоль дороги стояло множество выгоревших советских танков. Просто удивительно каким количеством танков оперировали русские!

Вблизи линии фронта по обе стороны от дороги занимала позиции артиллерия. Телефонные провода вились по серовато-бурой земле и исчезали в домах или окопах. Вокруг сновали посыльные на мотоциклах, санитарные фургоны и легковые машины. Здесь впервые вступили в бой реактивные минометы, минометы и огнеметы, установленные на бронетранспортерах. Над всем этим висело затянутое низкими тучами небо, придававшее прифронтовой полосе мрачный вид. Вскоре «тигры» свернули с дороги налево и сосредоточились у деревни в километре от линии фронта, где тут же были произведены все необходимые приготовления. Потом пришел приказ танкам идти в атаку.

Не сдерживаемые больше ничем, танки проламывались сквозь препятствия, круша все, что попадало под их гусеницы, и двигались в направлении цели, делая короткие остановки для стрельбы. Наш танк вышел из строя. «Отказ двигателя!» — крикнул механик-водитель. Термометр показывал температуру 120 градусов. По радио пришел приказ от Кальса: «Оставить строй и вернуться на исходные позиции».

Мы на время остановились, чтобы подождать, пока остынет двигатель «тигра», но и после этого удавалось передвигаться лишь короткими отрезками — вышел из строя вал вентилятора. Мы медленно ехали вдоль своих позиций.

Наступила ночь. Линию фронта освещали вспышки выстрелов, пожары и взмывавшие в небо белые и красные сигнальные ракеты. Около 11 часов вечера что-то произошло. Русские танки открыли огонь, и из низины на ничейной полосе эхо доносило гул разрывов. Темноту разрывали строчки трассирующих пуль.

Вдруг двигатели русских танков взревели у самых наших позиций, и началось светопреставление. Всего в 200 метрах, среди свежих пожаров — яркие вспышки выстрелов танковых орудий. Ночная атака русских!

Ночью стало почти так же светло, как днем, и весь участок фронта озарился тусклым светом пламени. Этот свет выхватывал черные тени, призраками проносившиеся мимо. Сначала было замечено три танка, потом — пять, шесть… Они выходили на огневую позицию. Еще одна победа. Танк взорвался, выплюнув в небо высоченный столб огня. Никто не знал, где были наши танки, а где русские. Различить их можно было только по шуму двигателя. Однако точное их местоположение определить было невозможно — ужасная ситуация для нашего танка. Не имея возможности сразу вступить в бой, мы вынуждены были ждать.

Было уже далеко за полночь, почти 3 часа утра, когда четвертый русский танк превратился в яркий факел перед немецкими позициями, среди пожаров, дыма и взрывов. Потом шум боя стих.

По всему полю в ночной темноте пылали пожары. Ночная атака русских провалилась. Вражеской пехоте не удалось занять даже наши передовые окопы. Все вражеские танки были уничтожены ротой на Pz-IV. Когда наш поврежденный «тигр» утром 26 ноября полз в тыл, к штабу роты, нам встретился командир полка «Дер Фюрер». Он попросил, чтобы мы, несмотря на поврежденный двигатель, остались и помогли хотя бы укрепить оборону на участке полка. «Тигр» медленно вернулся назад и занял огневую позицию на обратном склоне высоты. Постепенно туман, скрывавший лощину, в которой, как мы подозревали, занимала позиции русская пехота, начал редеть.

Когда туман и дымка наконец рассеялись, наш «тигр» внезапно оказался лицом к лицу с двумя Т-34. Первый, судя по всему, потерял ход, и второй пытался оттащить его на буксире. Экипаж немедленно занял места в танке. Мы выехали на огневую позицию и с 800 метров открыли огонь по легкой, на первый взгляд, цели. Но первый выстрел дал перелет. Второй снаряд также просвистел выше цели, а третий зарылся в землю, не долетев. Проклятие! Что происходит? Потом из деревни выехал третий Т-34, видимо, намереваясь прикрыть буксировку подбитого танка. Четвертый и пятый снаряды пошли в нужном направлении, но дали перелет и недолет. Все было бесполезно, и мы готовы были расплакаться от бессилия! Три вражеских танка как на ладони — и ни единого попадания. Наконец выяснилось, в чем проблема. Разболтался прицел, и эту неисправность нельзя было быстро устранить. Под яростными взглядами экипажа «тигра», преследуемые совсем не благими пожеланиями, русские танки скрылись в дальней деревне.

Ночью прибыл оружейный мастер и привел в порядок прицел, используя в качестве цели точку примерно в километре от позиций. Мы снова вернулись в дело! Однако вражеские танки больше не показывались. Поволноваться заставила только атака русской пехоты ранним утром 27 ноября, захлебнувшаяся под плотным огнем пулеметов и огненным ливнем фугасных снарядов.

В течение ночи 28 ноября несколько человек серьезно пострадали от огня вражеской артиллерии. Их уложили на ротном КП, крытом брезентом и освещенном тусклыми масляными лампами. Вывезти раненых можно было только утром, если они доживут до этого времени. Слышать их стоны было невыносимо тяжело. Снаружи в ночи двигались часовые и разведчики. Время от времени тишину нарушали короткие, а иногда и довольно продолжительные артиллерийские налеты. В такие моменты нужно было вовремя пригнуть голову. Каждый напряженно вслушивался в звуки разрывов и вой снарядов. Куда они попадут? На третью ночь нас сменили другие танки. «Тигры» вернулись в тыловой штаб роты для ремонта и пополнения боезапаса.

Наконец в начале декабря наступили долгожданные морозы, положившие конец дождям и распутице. Линия фронта оттянулась назад, к окраинам населенных пунктов, ища укрытия от ледяного ветра за домами и заборами. Особенно холодны были ночи. Командный пункт роты перенесли в более крупную деревню, откуда было легче попасть к линии фронта.

В полдень 2 декабря была объявлена тревога. Поступили сведения, что русские прорвались на левом фланге полка. Уже через 30 минут резерв сосредоточился на обратном скате высоты на угрожаемом участке рядом с минометными батареями. Резерв состоял из нашего «тигра», роты разведывательных автомобилей, зенитного пулемета и горстки саперов. Нам коротко объяснили ситуацию, полагая, что остальное мы поймем уже на месте. Обойдя высоту слева, наш небольшой отряд устремился с запада к небольшой деревушке в 8–9 дворов, которую, по донесениям, занимали русские. Атака была проведена без артподготовки. Опыт показывал, что в таких ситуациях единственную надежду на успех дают скорость и решительность натиска. Мы подъехали почти к самому краю деревни без единого выстрела. Странно. Вдруг из дома справа от нас выскочили несколько человек в замызганной форме. Застрочил башенный пулемет. И только тут, едва не опоздав, мы поняли, что это немецкие солдаты, сопротивлявшиеся до последнего. В коричневой камуфляжной форме их было трудно отличить от русских, особенно если учесть, что нам было сказано, что немецких солдат в деревне не осталось. Двое были ранены, а третий вовремя успел броситься на землю.

Потом наш «тигр» вошел в деревню, повернул направо в ее центре и, проламываясь сквозь заборы и сады, выехал на открытое место. Перед нами открылся поразительный вид. По всему полю, до самых русских окопов у деревни в километре от нас, при виде прорвавшегося немецкого отряда начали вскакивать люди в бурых шинелях. Наш «тигр» врезался в эту массу, не давая им опомниться, и начал кружиться посреди общей суматохи. Бронетранспортеры вышли на огневую позицию — застрочили пулеметы. Возник невероятный хаос!

Толпы советских пехотинцев вскакивали, носились из стороны в сторону, бежали назад, вперед, потом снова назад. Они бежали во все стороны, не раздумывая, бросались на землю и попадали под гусеницы «тигра», безжалостно давившие их. Мелькали лица, словно призраки, с вмороженными гримасами страха и ярости. После нескольких очередей оба пулемета заклинило. Наш «тигр» открыл огонь фугасными снарядами, но вдруг огонь прекратился. От него просто не было толку. «Тигр» гнал русских большими толпами к немецким позициям, где уже образовывались группы пленных.

Вдруг «тигр» очутился в каких-то 200 метрах от окраины деревни и глубоко в тылу русских. В левую сторону корпуса ударил металл. Боевое Отделение осветила резкая вспышка. Противотанковая пушка… почти в упор!

Дело обретало опасный оборот. Укрываясь в канаве, русские откуда-то подтащили на огневую позицию противотанковое орудие. А может быть, они просто встали к одному из брошенных орудий. Мы влепили еще несколько фугасных снарядов в беспорядочную толпу на окраине занимаемой противником деревни. Запылали еще несколько домов, а «тигр» без повреждений задним ходом вернулся к немецким позициям.

Рассказ унтершарфюрера Зигфрида Мелинката, 2-я рота 5-го танкового полка СС

5-й танковый полк СС «Викинг», 17 ноября 1943 года — атака на Свидовок на Днепре в качестве наводчика в экипаже Pz-IV командира боевой группы Йессена.

На рассвете танки Pz-IV и Pz-III и штурмовые орудия готовились к атаке. Позднее к ним присоединились армейские 105-мм самоходные гаубицы. Орудие танка командира боевой группы оберштурмфюрера Йессена вышло из строя почти с самого начала, он пересел в наш Pz-IV, и мы двинулись к окраине Свидовка. Пехота полка «Вестланд» наступала по обе стороны от просеки. Русские поспешно отступили и заняли позиции на окраине городка. Вдруг оттуда открыла огонь 45-мм противотанковая пушка. Первый снаряд пришелся в жалюзи смотровой щели механика-водителя. Еще одно попадание вывело из строя блок предохранителей, и произошло замыкание. В моторном отделении возник пожар, но его быстро потушили. Я выпустил несколько фугасных снарядов, но дым от горящих домов мешал целиться. Механик-водитель был ранен в голову и ничего не видел. Радист и заряжающий оттащили его в тыл.

Мы с Йессеном остались возле танка, по которому не переставали стрелять противотанковые орудия. Потом русские атаковали и отбросили нашу пехоту. Нам пришлось бежать вместе с пехотинцами, чтобы не попасть в руки противника. На опушке леса Йессен собрал рассеявшихся солдат, чтобы организовать ответный удар. С «вальтером» в руках он ободрял пехоту. Я схватил МГ-34 с ленточным питанием. С криками «ура!» мы выскочили из леса, и русские бросились обратно. Я видел бегущих впереди русских и стрелял из пулемета от бедра. Вскоре мы вернулись к своему Pz-IV. Йессен хотел, чтобы штурмовое орудие отбуксировало его в тыл. Для этого мне нужно было залезть на место механика-водителя и поработать тормозами бортовых фрикционов. Я выглядывал из-за угла дома, считая время между разрывами снарядов противотанковой пушки: восемь или девять секунд. За это время я должен был занять место механика-водителя. Вперед! Выстрел — взрыв. Одним прыжком я вскочил на корпус танка и нырнул в люк над водительским сиденьем. Тут же последовало новое попадание — в маску пушки. Тем временем Йессен привел штурмовое орудие. Но не успело оно развернуться, чтобы буксировать нас, противотанковая пушка попала ей в борт, тяжело ранив унтершарфюрера Понтера Плоэна.

Только второй самоходке удалось сделать дело. Она пересекла открытое место и заняла место перед нашим танком под прикрытием дома. Потом она потащила наш Pz-IV по широкой дуге в обход деревни, прямо через скопление русских, готовившихся к новой атаке. Все мое внимание было поглощено буксировкой и фрикционами. Противотанковая пушка вела ожесточенный огонь по танку, неизбежно подставлявшему ей борт. Попадание в корпус, попадание в башню, попадание в двигатель… Взрывы гремели вокруг меня. По лбу струился пот. В любой момент танк мог вспыхнуть и взорваться. Оторванный кусок смотрового прибора командирской башенки с лязгом свалился вниз и ударил меня по плечу. Проклятие, вот это боль!.. Я захлопнул крышку люка над местом механика-водителя, чтобы в него больше ничего не падало. Потом подо мной, со стороны радиста, раздался грохот. Танк подскочил, и я собственной головой попробовал на прочность крышку люка.

Перед глазами поплыли звезды. Штурмовое орудие затащило наш танк на мину. Гусеница была сорвана, двух катков — как не бывало. Вот и все! В довершение всех бед русские обошли нас и атаковали с фланга. Теперь оставался только один выход — наружу. Я схватил в охапку шифровальные документы и электрическое запальное устройство, так как времени взрывать танк не было. Русская пехота, атаковавшая с криками «ура!», была уже метрах в шестидесяти. Две самоходные гаубицы остановились и открыли огонь по массе пехоты фугасными снарядами. Я бежал, чтобы не оказаться отрезанным, спасая свою жизнь, и вдруг услышал взрыв за спиной.

Оглянувшись, я увидел, что наш танк охвачен огнем. Одна из гаубиц выстрелила по нему, чтобы он не достался противнику. Я едва не закричал от ярости. Столько бед навалилось сразу! Все усилия пропали даром, и впереди ждали лишь новые потери. Я молча побежал в тыл, чтобы доложить о потере танка. Солдатская удача была не всегда на нашей стороне!

0

Танковые сражения СС— Вилли Фей

0

Овладение Харьковом

Основную ударную силу в этой операции составляли боевая группа 3-го (танкового) батальона 2-го полка Йохена Пайпера, известная умением атаковать противника внезапно, и танковый полк «Лейбштандарт».

12 марта боевая группа Пайпера, установив контакт с командиром 1-го батальона 1-го танкового полка Витгом, двинулась по шоссе, соединилась со 2-м батальоном 1-го танкового полка под командованием Ханзена и заняла небольшой плацдарм на Старомосковской улице. Двумя или тремя бронемашинами Пайпер установил контакт с боевой группой Майера у развилки на Чугуев. Боевая группа Майера, миновав несколько городских кварталов, заняла важный перекресток, к которому сходились дороги Харьков — Чугуев и Харьков — Волчанск, и отбивала ожесточенные атаки со всех направлений.

Контратаку нескольких танков, позволившую уничтожить прорвавшиеся советские штурмовые группы, возглавил штурмбаннфюрер Вюнше.

13 марта боевая группа Пайпера расширила плацдарм на реке Харьков и в половине первого дня смогла начать наступление по Старомосковской улице.

14 марта дивизия «Лейбштандарт» продолжала продвигаться вперед, ведя упорные уличные бои и очищая от противника квартал за кварталом.

В 16.45 штаб танкового корпуса СС получил донесение, что наши войска заняли весь центр города и закрепились там.

Таким образом, Харьков снова был взят!

Наступление на Белгород 16–18 марта 1943 года

Взятием Харькова увенчалась операция, которая позволила залатать трехсоткилометровую брешь, пробитую в ходе Сталинградской битвы и последующих сражений. Для этого три дивизии танкового корпуса СС были развернуты на соседних участках для наступления на северо-восток и север.

На правом фланге дивизия СС «Тотенкопф» должна была выйти к Донцу, в центре наступала дивизия СС «Дас Райх», а на левом фланге дивизия СС «Лейбштандарт» наступала на Белгород.

В точном соответствии с планом 16 марта два батальона при поддержке танков 5-й роты танкового полка «Лейбштандарт» и пикирующих бомбардировщиков двинулись в наступление на хорошо укрепленные позиции. Быстрый рывок по глубокому снегу позволил выполнить задачу к 18.30.

Для «Лейбштандарта» приказ на 17 марта оставался неизменным. «Тотенкопф» и «Дас Райх» были нацелены на Белгород.

Боевая группа Пайпера атаковала в 12.30 и натолкнулась на противотанковый рубеж, который батальону Пайпера, поддержанному 7-й ротой танкового полка «Лейбштандарт» под командованием оберштурмфюрера фон Риббентропа, удалось прорвать лишь с наступлением темноты.

В 4.15 утра 18 марта усиленная боевая группа Пайпера провела разведку боем. Ровно в 7 утра советский оборонительный рубеж атаковали пикирующие бомбардировщики. Спустя десять минут батальон Пайпера доложил, что ему удалось прорвать линию обороны и развить наступление на высоты у Отрадного. В 10.00 батальон Пайпера вышел к Красному. По собственной инициативе штурмбаннфюрер Пайпер приказал продолжить наступление. В 11 утра Пайпер доложил: «Передовые части вышли на шоссе в 8 км к юго-западу от Белгорода. Русские отступают на запад. Два танка подбиты. Командир 3-го батальона 2-го полка».

В 12.10 боевая группа Пайпера отразила танковую контратаку на Белгород с северо-запада, подбив несколько танков. Был получен приказ за ночь занять западную часть Белгорода, в том числе северные подступы к городу.

Дивизия «Дас Райх» вместе с полком «Дойчланд» наступала на Белгород с юга.

К вечеру 18 марта танковый корпус занял оборону на линии от высот к западу от Мурома через Нечаевку, Бочковку, Бродок и Таврово до оборонительных позиций вокруг Белгорода и перерезал железную дорогу, шедшую к Харькову с запада.

В течение ночи противник постоянно атаковал позиции в северной части Белгорода. Рано утром 19 марта на рубеже обороны боевую группу Пайпера сменил 2-й батальон 2-го полка.

В 13.15 боевая группа Пайпера, усиленная танками 7-й роты танкового полка «Лейбштандарт» и двумя «тиграми», двинулась в наступление. В 15.35 от нее поступило сообщение о сражении с советскими танками в районе Стрелецкого. Там было подбито семь советских танков. Среди немецких танкистов потерь не было, но один из бронетранспортеров получил прямое попадание. Мост в Стрелецком был уничтожен противником, и батальон вернулся в восточную часть села. По приказу Пайпера оберштурмфюрер фон Риббентроп снова отправился к подбитому бронетранспортеру, чтобы выяснить, остались ли выжившие пехотинцы. Тот смог лишь собрать солдатские книжки и кое-какие вещи. Уцелевших не было. 19 марта дивизии «Тотенкопф» и «Дас Райх» вышли к Донцу и заняли все деревни в районе наступления.

Танковое сражение под Курском — Операция «Цитадель», июль 1943 года

2-й танковый полк СС «Дас Райх» в боях во время операции «Цитадель»

Планом этой операции предполагалось срезать выступ советского фронта в районе Курска. Это позволило бы сократить линию фронта и уничтожить значительные силы советских войск, не позволив им начать крупное наступление в течение лета 1943 года.

3 июля 1943 года «тигры» находились в районе сосредоточения в 20 км к западу от Томаровки. На следующий день командир полка зачитал приказ фюрера: «тигры» должны были идти на острие наступления. В 3 часа утра 5 июля немецкая артиллерия начала битву под Белгородом. Начавшаяся канонада была, наверное, самой интенсивной за всю предшествующую историю войн. Грохот выстрелов и разрывов слился в единый гул. Гремели орудия, им вторили реактивные минометы. Смертоносные стальные снаряды тысячами обрушивались на позиции противника. В 3.45 небо наполнилось ревом. Эскадрильи немецких бомбардировщиков нескончаемым потоком потянулись в сторону врага. Согласно официальным отчетам, только за это утро было израсходовано больше снарядов, чем за Польскую и Французскую кампании вместе взятые.

В 4 часа утра взревели моторы танков, и «тигры» двинулись в атаку. Мы были в самой гуще боя, пробиваясь сквозь позиции советской пехоты и уничтожая артиллерийские и противотанковые орудия. Затем последовал шестичасовой танковый бой, в ходе которого наша полурота «тигров» при поддержке средних и легких танков, по официальным данным, подбила двадцать три больших американских танка и Т-34 численно превосходящих сил противника и отбросила остальных. Драматический ход сражения, потребовавшего от экипажей максимального напряжения сил в течение шести часов и ставшего типичным примером современного танкового боя, заслуживает отдельного описания.

С раннего утра пехота при массированной поддержке пикирующих бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков штурмовала ближайшие укрепленные позиции советских войск в ближнем тылу противника. Эти позиции на некоторое время задержали наше наступление после прорыва первой линии обороны. Холмистое пространство к северо-западу от нас изобиловало вражескими дотами и траншеями. На обратных скатах высот были оборудованы советские батареи, осыпавшие наши наступающие части градом снарядов. Пикирующие бомбардировщики непрерывно обрушивали свой смертоносный груз на рубеж обороны. Батареи смолкали одна за другой. В поле позади наших танков развернулась артиллерийская часть, пропахивавшая позиции противника. Наша пехота медленно продвигалась вперед. Редкими цепями, укрываясь в высокой степной траве, группы наших солдат подползали все ближе. Около 10.30 утра они ворвались в окопы большевиков.

Пробил час танков. Незаметно для противника мы сосредоточились на дне ложбины. «Тигров» с флангов прикрывали средние и легкие танки. В полевые бинокли мы разглядывали горизонт, стараясь разобрать что-нибудь в дыму боя, окутавшем укрепленные высоты траурной вуалью. Командир нашей полуроты «тигров», оберштурмфюрер родом из Рейнской области, спокойствие которого передавалось и нам всем, приказал атаковать. Взревели моторы. Мы зарядили орудия, и тяжелые танки медленно двинулись в бой. Метров через двести раздался первый выстрел вражеского противотанкового орудия. Мы смели его с лица земли первым же выстрелом. На время вновь стало тихо. Мы ехали через брошенные вражеские траншеи и махали из люков руками нашим отважным пехотинцам. Те наслаждались недолгим отдыхом на захваченных высотах. Потом мы двинулись в следующую ложбину.

Вражеские пехотинцы бежали по полям, стараясь избежать встречи с нами и добраться до деревни в следующей ложбине. Наш пулемет прижал их к земле. Стрекот обоих наших бортовых пулеметов сопровождался одобрительными криками экипажа после каждой удачной очереди. В лесочке справа мы заметили тяжелый грузовик, пытавшийся скрыться от нас за деревьями. Трассирующие снаряды тут же пронзили деревянный борт грузовика, и машина вспыхнула.

На горизонте показалась белая церковь с пятью маленькими куполами, напоминавшими по форме луковицы. Показались и первые деревенские дома. Советские стрелки бежали через сады и пытались найти укрытие в домах. Мы открыли по ним огонь фугасными снарядами. Взрывы оставляли от мазанок развалины, пылавшие слабыми факелами, казавшимися совсем неяркими в лучах летнего солнца.

Стоял полдень, и солнце палило нещадно. Мы открыли люки и наблюдали за местностью перед нами. Через час нас обстреляли. На господствующей высоте к северу стояли в засаде несколько Т-34. Первые снаряды упали рядом, потом мы получили попадание в лобовую броню. Заряжай… целься… огонь! Попадание! Мы двинулись вперед. Первый Т-34 был объят пламенем. Соседний танк поджег своим огнем второй Т-34. Остальные отошли за холм. Пройдя вперед еще 500 метров, мы заметили на горизонте двадцать… тридцать… сорок вражеских танков. Они проезжали мимо двух пылающих остовов, останавливались, стреляли, двигались дальше и снова стреляли, не переставая. Снаряды колотили по лобовой броне и башне, но не причиняли вреда. Мы прошли еще немного вперед, чтобы занять более выгодную позицию, и открыли огонь.

Началось танковое сражение. На противостоящих склонах, примерно в километре друг от друга, противники выстроились, словно фигуры на шахматной доске, пытаясь ход за ходом склонить судьбу в свою пользу. Все «тигры» вели огонь. Рев танковых двигателей достиг предельной силы. Людям, управлявшим машинами, нужно было сохранять спокойствие… предельное спокойствие. Они быстро целились, быстро заряжали, быстро отдавали приказы. Они двигались вперед несколько метров, поворачивали вправо, влево, маневрировали, чтобы вырваться из перекрестья вражеского прицела и обрушить на врага свои снаряды.

Мы считали факелы вражеских танков, которые никогда больше не откроют огонь по немецким солдатам. Через час боя пылали двенадцать Т-34.

Остальные тридцать ездили из стороны в сторону, ведя огонь с такой скорострельностью, какую только могли обеспечить их орудия. Они стреляли метко, но наша броня была крепка. Мы больше не вздрагивали, когда очередной стальной палец стучал в борт. Утерев с лиц хлопья осыпавшейся краски, мы продолжали заряжать, целиться и стрелять. Так продолжалось четыре часа.

Потом наступил момент, когда мы могли поздравить друг друга. Последний вражеский танк скрылся из виду! Перед нами стояли двадцать три пылающих стальных гиганта. Мы вылезли, закурили и удивились, как это мы умудрились обойтись без потерь. Оба наших пулемета были уничтожены. Если не считать этого, наш танк отделался минимальным ущербом. К тому же, у нас не осталось ни единого снаряда. Зато мы были живы. Двигатели гудели, катки вращались, и мы были готовы через несколько часов начать преследование. Первый этап танкового сражения, которого мы ожидали после прорыва двойной линии обороны, завершился нашей победой.

Уже около полуночи мы залезли в окоп, вырытый под днищем верного «тигра». Там мы тихо устроились поспать. Наш командир нежно погладил днище танка. Мы пожелали стальному товарищу спокойной ночи. Наконец, мы уснули. Досмотреть сны нам не хватило времени. В 2.30 утра нас разбудил часовой. Мы должны были выступить до рассвета.

Каждый член нашего экипажа привычно выполнил свою обычную работу. Механик-водитель запустил двигатель — вибрация мощного 720-сильного мотора успокаивала нас. Радист включил рацию на прием. Командир по внутренней связи поговорил с механиком-водителем и вызвал наводчика. Радист отправил командиру роты доклад: «Готов!» Мы ждали приказа «Танки — вперед!». Каждый из нас погрузился в собственные мысли. Перед каждой новой атакой — как много их уже было! — в воздухе витало особое напряжение, но возбуждение и чувство ожидающей впереди неизвестности покидали нас, как только в наушниках сквозь треск раздавался голос радиста «Танки — вперед!». Порядок движения, направление и цель были определены командиром заранее. Пехотинцы повылезали из окопов, махая нам руками, и приготовились к атаке. Их первой задачей было выйти к железнодорожной линии, проходившей в километре от нас.

Стрельба началась внезапно. Мы вдруг оказались в самой гуще боя.

Поединок с тремя танками противника потребовал от нас полной собранности. Вскоре все они уже горели. Мы заметили еще три или четыре горящих Т-34. Потом раздался взрыв, и у нас не осталось времени на раздумья. Мы быстро выскочили через люк, скатились по броне за танк и прижались к гусеницам. Длинные стволы орудий вражеского танкового взвода всаживали в нашу искалеченную машину снаряд за снарядом, но она никак не хотела гореть.

Что же нам делать? Командир, по-прежнему совершенноспокойный, махнул рукой в сторону деревьев справа от нас, вскочил на ноги, пробежал три шага, бросился на землю, снова вскочил, а потом пополз дальше. Следом за ним вскочил наводчик. Противник, удерживавший высоты вдоль железнодорожной линии Белгород — Курск, располагал более чем сорока танками, бронепоездом, вооруженным тяжелой артиллерией, и пулеметными точками. Бегущих обнаружили и обстреляли сосредоточенным огнем. Последними рывок совершили механик-водитель и радист.

Мы мчались что есть сил. Эти 150 метров казались бесконечным адом. Откуда нам знать, не скрывается ли в лесу противник? Ведя разведку, мы оторвались от основных ударных сил на три километра. Отступила ли вражеская пехота или она все еще отсиживалась в лесных дотах? Хотя эти вопросы и были логичны, мы ни на секунду не задумывались о таких вещах. Наши нервы были напряжены, колени подгибались. Но свист снарядов и фонтанчики пыли, вздымаемые пулеметными очередями, придавали нам сил. Секунд через двадцать или тридцать мы нырнули в брошенные вражеские окопы на южной кромке зеленой лесополосы. Там, куда мы прибежали, лес кончался, переходя в зеленые степные просторы.

Прижавшись разгоряченными лицами к прохладной земле, мы несколько минут пытались отдышаться. Потом командир приказал наблюдать за тем, что творится к северу от нас, а сам отполз на опушку леса, чтобы взглянуть на наш танк, по-прежнему стоявший под градом гранат. Между деревьями изредка свистели шальные пули. Нам повезло, что последние отступавшие советские солдаты не знали, как мы слабы. На пятерых у нас был всего один пистолет, но мы были твердо намерены прорваться!

Но в безопасности ли мы? Мы приподнялись в окопах на опушке леса, вглядываясь в железнодорожную насыпь.

Со стороны деревни эхом доносился гул танкового сражения. Русские подбили около десятка наших танков и смертельно ранили командира роты. Остатки его экипажа (механик-водитель был тяжело ранен шестью осколками гранаты) ползком добрались до своих. Последние два танка начали отступать. Они развернули башни, выпустили последние снаряды и на полной скорости вернулись в низину.

Мы чувствовали себя брошенными, но не стали дожидаться, пока вражеская пехота начнет на нас охоту. Следом за командиром мы бегом бросились через открытую степь к передовым позициям нашей пехоты, до которых было добрых три километра. Мы снова бежали наперегонки со смертью. Мы падали, ползли, снова вскакивали… Преодолев метров пятьсот, мы увидели два танка. Это было наше спасение! Когда первая машина остановилась, мы вскочили на броню и спрятались за башней. Наши сердца бешено колотились. Мы вздрагивали всякий раз, когда осколки вражеских снарядов стучали по башне и корпусу. Еще километр… Еще 500 метров… Наконец мы достигли склона и спустились в низину. Здесь артиллерия больше не могла нас достать.

Четыре танка выстроились между деревенскими домами. Уцелевшие танкисты стояли рядом. Они не думали о собственном спасении. Мыслями они были вместе с павшими, с погибшим командиром роты, заплатившим жизнью за свою храбрость.

Известие о том, что ремонтная часть прибудет всего через час, обрадовало нас. Чтобы снова привести танки в боеспособное состояние, нужен был один день. Мы хотели как можно скорее вернуться в бой, чтобы смыть свой позор. Но это время не было потеряно напрасно. В небе появились пикирующие бомбардировщики. Они направились на север и атаковали танки на дороге, железнодорожные пути и бронепоезд, которому удалось подбить наши «тигры», но так и не суждено было вернуться на станцию. Мы, танкисты, были не одиноки. Вместе с нами шла пехота, двигались артиллерийские батареи, летели пикирующие и тяжелые бомбардировщики. На следующий день мы, закованные в броню, снова должны были идти на острие атаки. Быть может, на этот раз Госпожа Удача будет к нам благосклоннее!

Танковый полк СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» в боях во время операции «Цитадель»

Механизированная группа дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и танковая группа дивизии «Дас Райх» сосредоточились у железной дороги Тетеревино — Прохо-ровка в 6 часов утра, после налета пикирующих бомбардировщиков.

В 7.10 танковую группу атаковали с севера и северо-запада более двадцати Т-34. Последовавший танковый бой, в котором приняла участие и танковая группа дивизии «Дас Райх», продлился до полудня. Противник отступил в северном направлении.

Рольф Эрхардт, механик-водитель экипажа командира взвода 7-й роты танкового полка «Лейбштандарт», наблюдал за этим боем сквозь смотровые щели своей машины:

«Растянувшись по широкому фронту, 7-я рота (вернее, та ее часть, которая осталась боеспособной после катастрофы на минном поле 6 июля), сосредоточилась на холме. Где-то там лежал хутор Тетеревино. Позади остались дымящиеся обломки первой волны русских танков. Впереди стояла непроницаемая стена из десятков Т-34 основной волны, которые нам предстояло уничтожить в упорном и кровопролитном бою. Стена стали и огня. А между нами — пехота: наша пехота в обороне и русские, ехавшие на броне Т-34 или бежавшие в атаку между танками. Накануне в мой танк пересел командир взвода унтерштурмфюрер Вайзер — его собственная машина осталась в ремонтной мастерской. Он недавно женился и только что вернулся из отпуска, поэтому не успел сменить парадный мундир на полевую форму. Мы рассматривали фотографии с его свадьбы, стараясь наладить отношения. Весь мой опыт механика-водителя за несколько дней после 5 июля состоял из оглушительного грохота, когда 6 июля я наехал на мину, и нескольких бессмысленных заданий. За предыдущий день ничего важного не произошло. Мы потратили немало времени на рытье траншеи для танка, и, когда наступил вечер, мы с радостью уступили обязанности ночного караула пехотинцам из 3-го батальона 2-го моторизованного полка, расположившегося рядом с нашими позициями. Мы отошли на обратный скат высоты и провели ночь в обычных окопах под танками, наслаждаясь ощущением безопасности, которое дарила нам 24-тонная стальная машина. Нас ничуть не беспокоило, что одну тонну из этих двадцати четырех составляли взрывчатые вещества.

За ранним пробуждением последовали крики, распоряжения, приказы: «Запустить двигатели!.. По машинам!.. К бою!..» Мы еще не успели уложить одеяла, как со стороны командного пункта подбежал унтерштурмфюрер Вайзер, крича: «Пошевеливайтесь! Танки!» Потом мы услышали взрыв, и первый Т-34, охваченный пламенем, застыл менее чем в 200 метрах от нас.

Его подбил из длинноствольной 50-мм пушки штабной танк. Долгие приказы были не нужны. Мы двинулись вперед и уже через несколько минут подбили четыре Т-34, причем некоторые из них — практически в упор. Не менее удачливы были и другие машины 7-й роты. Постепенно положение стало приходить в норму. По радио вновь начали поступать обычные приказы. Пока что, насколько мы видели, ситуация была полностью под нашим контролем. Но что будет дальше?

Монотонный поток приказов о смене позиций вдруг прервался. Мы услышали: «Георг вызывает Ирен». Позывной «Георг» принадлежал командиру 1-го взвода обер-штурмфюреру Хоффману, а «Ирен» — командиру 7-й роты гауптштурмфюреру Тиманну. После короткого обмена сообщениями мы узнали: посланный к нам пехотинец сообщил, что штурмбаннфюрер Пайпер, командир 3-го батальона 2-го полка, был ранен в самой гуще схватки, и нужна наша помощь, чтобы отправить его в тыл. Каждый, кто это слышал, знал, что нужно делать. Граница между своими и чужими представляла собой сплошную стену огня и дыма. Мы контролировали каждое движение. Ни один Т-34 не мог проехать и 50 метров, чтобы его не превратили в решето. Но насколько глубока была эта дымовая завеса? Удастся ли под ее прикрытием подобраться к КП Пайпера? Каждый из нас задавался этими вопросами. Что чувствовал гауптштурмфюрер Тиманн, когда перед ним встал выбор, кому поручить это задание? Мы все понимали, что нужно попытаться. Потом поступило сообщение: «Ирен вызывает Вальтера», — это мы. — «У вас лучшая позиция. Принимайте проводника в командирский танк и попытайтесь вытащить Пайпера. Двигайтесь так, будто за вами черти гонятся! Это ваш единственный шанс!»

Услышав про «чертей», я осознал серьезность положения. Это слово было не из обычного лексикона нашего командира, а значит, он был сильно взволнован. Унтерштурмфюрер Вайзер подтвердил получение приказа, отдал соответствующие распоряжения танкам нашего взвода и принял проводника от пехотинцев. «Вперед!» — приказал он мне. Через несколько секунд нас окружила пелена дыма. Чтобы не наткнуться на что-нибудь, пришлось сбавить скорость. Словно в немом кино, перед моими смотровыми щелями возникали картины: обломки, языки пламени, смутные фигуры в советских касках. Взрывы гремели один за другим. Вдруг раздался мощный взрыв. И как мне найти в этом хаосе командный пункт? Проводник никак не мог сориентироваться, сидя в закрытой башне.

Вайзер постоянно говорил по радио, просил усилить огневую поддержку и приказывал остальным танкам группы держаться позади. Он доложил о попаданиях и о том, что дальше идет только командирская машина. Потом последнее донесение: «Получаю попадания винтовочных гранат и легких противотанковых орудий… Ориентироваться невозможно… Продолжаю движение…» В этой суматохе никто из нас даже не обратил внимания, что мы не получаем ни подтверждений, ни приказов. Когда сломалась антенна? С нами не было связи; мы не получали приказов. Может быть, стоило отказаться от бессмысленных поисков?

Все это заняло, наверное, меньше времени, чем вам понадобилось, чтобы об этом прочитать. Внутренняя связь еще работала. Мы продолжали двигаться в направлении врага. Точнее, в окружении врага. Это немецкий бронетранспортер? Немецкие каски? Сзади! Снова русские! Вдруг — резкий приказ: «Т-34! Право 60! Бронебойный! — Огонь!» «Башню заклинило», — доложил наводчик. Вот теперь дела и в самом деле плохи. Новый приказ: «Механик-водитель, наводить корпусом! Вправо!» Я вел машину вперед на третьей передаче и знал, что передачу нужно переключить, но времени на это не было. Я развернул танк. Вдруг раздался удар — и тишина. Быстрый взгляд на тахометр — двигатель остановился. Заглох или разбит? Зажигание! Двигатель заработал. Я спросил: «Что дальше?» Тут радист сорвал с меня наушники и прокричал: «Наводчик убит! Внутренняя связь сдохла!» Я крикнул в ответ: «Спроси через заряжающего, что делать!» Ответ: «Командир тоже убит». «Ну, теперь все зависит от тебя», — подумал я. Спустя несколько секунд после попадания со стороны наводчика, я увидел русских, устремившихся к нашему танку. Я двинул машину вперед и вдруг увидел врага, Т-34, не более чем в 100 метрах. Орудие движется? Я повернул танк на 90 градусов. Прогремел выстрел. Похоже, я опередил его всего на доли секунды, Шестое чувство подсказало мне укрыться за разбитым танком. Еще один поворот на 90 градусов — я чувствовал, что свои где-то там. Проводник покинул машину где-то посреди вражеских солдат; заряжающий был ранен. Мы еще не были в безопасности. Я вывел танк из дыма и увидел машину командира полувзвода унтершарфюрера Харальда Штайна. От вражеских попаданий пуленепробиваемое стекло моей смотровой щели помутнело. Я высунул голову из люка, и Штайн стал сигналить мне руками. Гауптштурмфюрер Тиманн приказал мне возвращаться к своим позициям, пока Штайн прикрывает наш тыл.

У противотанкового рва радист вылез из танка вместе с раненым заряжающим. Я остался один. Потом кто-то подсчитал попадания на моем танке. Кусок пуленепробиваемого стекла передавали из рук в руки. На нем мои товарищи насчитали семнадцать попаданий пехотного оружия и три — противотанкового».

Рассказ командира танка 1-й роты Мартина Штайгера о действиях 3-й танковой дивизии СС «Тотенкопф»

Ночи были теплые и звездные. Почти всегда в одно и то же время прилетала русская «швейная машинка», она же «дежурный унтер» — так наши солдаты называли их самолет-разведчик.

Наши ночные разведчики вдруг тоже стали проявлять активность, все чаще летая на участке фронта между Курском и Белгородом.

Линия фронта постоянно была под прицелом фотоаппаратов. Позиции артиллерии, районы сосредоточения танков, каждая траншея вместе с занимавшими ее солдатами — все это фиксировалось на пленку, которая затем проявлялась и увеличивалась в разведотделах армии. По этим фотографиям наши роты получали приказы. Артиллерия знала, какие сектора нужно обстреливать. Пикирующие бомбардировщики получали целеуказание, а танки разворачивались на тех направлениях, где у противника были сосредоточены свои танки и пехота. Так приводился в действие огромный план, проработанный в мельчайших деталях. Вот-вот должен был пробить час, когда содрогнется вся линия фронта. Мы ждали этого часа. Поэтому мы и переместились ближе к фронту и расположились лагерем в лесу.

Наступил вечер 4 июля 1943 года. На небе мерцали первые звезды, над пыльной землей стелилась тонкая пелена тумана. Движение на дороге усиливалось с каждой минутой.

Двигатели танков мерно гудели — мы направлялись на фронт. Основные ударные части русских были сосредоточены на выступе в районе Курска. Немецкое командование решило нанести контрудар с целью разгромить сосредоточенные войска и устранить главную угрозу весенней кампании еще до того, как противник завершит развертывание.

Тем временем русские оборудовали две мощные линии обороны к западу от Донца с противотанковыми рвами, позициями противотанковой артиллерии и неподвижно установленными танками. Атака была назначена на 5 июля. Задача: прорвать линию обороны противника по обоим берегам Ворсклы и занять высоты в районе Прохоровки вдоль железнодорожной линии, которая позволяла собрать танковые войска в один кулак. Наступающие части были усилены тяжелой артиллерией и минометной бригадой.

Дивизии вводились в бой поочередно: сначала «Тотенкопф», за ней — «Дас Райх» и далее — «Лейбштандарт». Атаку поддерживали пикирующие бомбардировщики.

На исходные позиции мы вышли где-то около полуночи. Мы легли спать под танками в ожидании утра.

В 3.10 забрезжил рассвет, первые лучи солнца потянулись над холмами. Становилось все светлее, и перед нами открылась впечатляющая картина: все танки полка выстроились клином в количестве, которого мы уже давно не видели.

3.15 утра. Шорох, шипение, свисток! Столбы дыма взметнулись в небо, словно гигантские органные трубы.

Артиллерия и минометы открыли огонь. Через несколько минут утреннее солнце заволокла плотная завеса дыма от разрывов снарядов.

Бомбардировщики шли непрерывным потоком: двадцать семь… восемьдесят один… Мы сбились со счета. «Штуки», тяжелые бомбардировщики, истребители, дальние разведчики… Казалось, будто звенит и поет сам воздух.

Наконец, пришел приказ: «Танки — марш!»

Наступление началось!

Несущиеся вперед танки… Пикирующие «штуки»… Горящие советские истребители… Столбы дыма от реактивных минометов, тянущиеся в небо… Тяжелые самоходки… Подбитые советские танки… Растерянные лица пленных… И снова и снова — черные грибы разрывов многочисленных снарядов. Так выглядело наступление к северу от Белгорода. Сражение продолжалось шесть часов. На широком степном склоне танки, словно рыцари, бьющиеся в конном строю, упорно рвались вперед. Десятки раз вокруг гигантов бушевали молнии, громы и облака дыма. Они продвигались вперед метров на десять, поворачивали вправо или влево и снова ревели двигателями. Командиры вглядывались в сторону противника через смотровые щели; радисты отправляли и принимали сообщения и приказы; заряжающие в секунды передышки вытирали заляпанные маслом руки, отбрасывали со лба пряди волос и подавали снаряд за снарядом в огромное орудие.

Подбитые вражеские танки пылали факелами посреди цветущего луга. Некоторые из наших танков тоже были подбиты и пылали, получив попадания снарядов. Противотанковые рвы у Березова казались почти непреодолимым препятствием. Артиллерия молотила по окопам, готовясь к нашему наступлению. Потом мы пересекли линию траншей. Русские сопротивлялись упорно. Противотанковые орудия вели огонь с замаскированных позиций, вокруг танков свистели пули противотанковых ружей. Но все же, несмотря на плотный огонь обороняющихся, наша атака продолжалась. Через пять дней боев мы впервые услышали название «Прохоровка». Пять дней мы с боями проходили одну линию обороны за другой, сравнивая их с землей и уничтожая противника. Мы прорвали хорошо укрепленный рубеж советской обороны, нанеся врагу огромные потери. И вот мы оказались перед Прохоровкой.

Впереди были «Долина смерти», деревня Прохоровка и река Псел. Никому из нас не забыть той атаки. Кошмар «Долины смерти», прозванной так из-за тяжелейших потерь, навсегда врезался в нашу память. Экипаж унтершарфюрера Пренцля стал жертвой прямого попадания снаряда, находясь вне танка. Едва мы переправились через реку Псел и взобрались на ее крутые берега, едва мы снова заняли позиции над долиной, как советские танки пошли в контратаку.

Они наступали батальонами и полками. Они шли целыми бригадами и дивизиями. Они целыми батареями подтягивали к нашему плацдарму орудия, залп за залпом обстреливавшие берег реки и занимаемые нами высоты. Танки рвались к нашим позициям в количествах, с которыми нам еще не приходилось сталкиваться на таком клочке земли за все время боев на Востоке. Прохоровка стала не только бастионом к северу от Белгорода, не только стальной преградой на пути потока советских танков. Прохоровка стала могилой для многих храбрецов. Она стала символом обороны до последнего.

Танковые бои между Миусом и Днепром, осень 1943 года

Пожар на Миусе!

Северо-западнее Куйбышево восемнадцать советских гвардейских дивизий при поддержке двух танковых бригад, моторизованных и механизированных частей, примерно семидесяти артиллерийских батарей и многочисленной авиации прорвали фронт и заняли плацдарм на немецком берегу Миуса.

По планам Сталина захват этого плацдарма должен был открыть летнее наступление Красной Армии, став первым шагом на пути к победе. «Украина должна быть нашей! На. запад!»

Танковый корпус СС устремился от Белгорода к Миусу, пройдя за четыре дня более 400 километров.

Что это значило?

Тысячи колесных машин шли своим ходом. Гусеничные машины нужно было перевозить. Железнодорожникам приходилось работать без передышки. Для переброски требовалось огромное количество топлива. Нужно было укрепить мосты. И вновь операция была обязана своим успехом немецким организационным талантам. Мы прибыли в новый район действий 27 июля, а 30 июля вышли на исходные позиции.

Мы укрылись в подсолнуховом поле, дожидаясь рассвета. Впереди была высота 213,9. Мы обязательно должны были ее взять.

Наконец настал наш час.

В 8.10 германские пикирующие бомбардировщики обрушились на передний край вражеской обороны, а пять минут спустя двинулись и наши танки. Не успели мы пройти и нескольких метров, как угодили под огонь противотанковых орудий спереди и с обоих флангов. Наши стальные гиганты продолжили движение, но уже медленнее, осторожнее.

Пехотинцы начали карабкаться на броню, но тут головные машины начали взрываться. Мины! Мины! Унтершарфюрер фон Хорстен погиб в объятом пламенем танке вместе со всем экипажем.

Когда стемнело, нам удалось, наконец, занять два холма, лежавших перед основной целью — высотой 213,9. Одновременно мы заняли важную развилку дорог, но понесли при этом большие потери. Унтерштурмфюрер Моосбрюкер погиб; Кваренги и еще несколько командиров и членов экипажей были тяжело ранены.

Настала ночь, а с ней — короткая передышка. На рассвете мы продолжили наступление при поддержке пикировщиков. За каждый метр шла ожесточенная борьба. Мы подобрались к позициям русских на расстояние броска гранаты, но от вершины высоты 213,9 нас еще отделяли 500 метров. Наступила вторая ночь. Наши передовые подразделения приготовились отражать атаку противника. Рота понесла тяжелые потери. В строю осталось всего два боеспособных танка — остальные или были подбиты, или вышли из строя из-за полученных в бою повреждений. С горьким чувством мы видели, как один за другим уходят от нас друзья. Взвод остался без командира. Унтерштурмфюрер Гренцауэр пропал без вести под Белгородом. Рифкогель был ранен там же.

Над оврагами занимался рассвет третьего утра. Исключительно упорная атака русских была отбита. Около полудня пришло время вступить в бой. Дивизия двинулась в решительное наступление. Танки, «штуки» и пехота нанесли удар одновременно. Нам удалось прорвать позиции русских и занять часть ближнего склона высоты 213,9. Путь для пехоты был открыт.

Не успели мы выбраться из этого ада, не успели проститься с павшими товарищами, не успели насладиться короткой передышкой, как снова пришлось грузиться в эшелон. Так в первых числах августа мы оказались вновь в районе Харькова, который покинули полугодом ранее.

Советская Армия нанесла опасный удар, прорвав парализованный фронт под Валками в направлении на Полтаву. Сложилась угрожающая ситуация. Если бы противнику удалось перерезать шоссе Харьков — Полтава, в окружении могли бы оказаться сразу несколько немецких дивизий.

Нам нужно было добраться до Харькова как можно скорее.

Когда мы прибыли в Харьков и выгрузились, уже наступил вечер. Той же ночью мы выступили в направлении на Валки. Поспав несколько часов прямо в танках и машинах, мы снова двинулись в путь. Около полудня показалось село Ковяги. Однако взять его удалось только 2-й боевой группе. Во время боя в командирской башенке своего танка погиб командир группы оберштурмфюрер Бургшульте — ему оторвало голову прямым попаданием снаряда. Наша дивизия собралась в Ковягах и была разделена на несколько боевых групп. Рот больше не существовало. Уцелевшие машины 1-й и 2-й рот были сведены в 1-ю боевую группу. Оставшиеся танки 3-й и 4-й рот составили 2-ю группу. Мы были вне себя от радости, когда из госпиталя вернулся оберштурмфюрер Рифкогель, Принявший командование 1-й группой. Когда группа Рифкогеля получила приказ очистить от противника район вокруг села Ковяги, у нас снова было четыре танка: головным шел Рифкогель, за ним — Нитшке и Штайгер, а замыкающим — Баумайстер. Ганс Эггерт и Гельмут Кестер были ранены в последний