Рассказы Аркадия Гайдара. детям

0


Рассказы Аркадия Гайдара. детям



Русская Классика

Рассказы Аркадия Гайдара. детям

  • Тимур и его команда
  • О Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове
  • Голубая чашка
  • Чук и Гек
  • Бандитское гнездо
  • Василий Крюков
  • Горячий камень
  • Конец Левки Демченко
  • Маруся
  • Ночь в карауле
  • Перебежчики
  • Поход
  • Гибель 4-й роты
  • Распущенность
  • Сережка Чубатов
  • Совесть
  • Советская площадь
  • Четвертый блиндаж

    Тимур и его команда

    Тимур и его командаВот уже три месяца, как командир броне дивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте.

    В середине лета он прислал телеграмму, в которой предложил своим дочерям Ольге и Жене остаток каникул провести под Москвой на даче.

    Сдвинув на затылок цветную косынку и опираясь на палку щетки, насупившаяся Женя стояла перед Ольгой, а та ей говорила:

    –Я поехала с вещами, а ты приберешь квартиру. Можешь бровями не дергать и губы не облизывать. Потом запри дверь. Книги отнеси в библиотеку. К подругам не заходи, а отправляйся прямо на вокзал. Оттуда пошли папе вот эту телеграмму. Затем садись в поезд и приезжай на дачу… Евгения, ты меня должна слушаться. Я твоя сестра…

    –И я твоя тоже.

    –Да… но я старше… и, в конце концов, так велел папа.

    Когда во дворе зафырчала отъезжающая машина, Женя вздохнула и оглянулась. Кругом был разор и беспорядок. Она подошла к пыльному зеркалу, в котором отражался висевший на стене портрет отца.

    Хорошо! Пусть Ольга старше и пока ее нужно слушаться. Но зато у нее, у Жени, такие же, как у отца, нос, рот, брови. И, вероятно, такой же, как у него, будет характер.

    Она туже перевязала косынкой волосы. Сбросила сандалии. Взяла тряпку. Сдернула со стола скатерть, сунула под кран ведро и, схватив щетку, поволокла к порогу груду мусора.

    Вскоре запыхтела керосинка и загудел примус.

    Пол был залит водой. В бельевом цинковом корыте шипела и лопалась мыльная пена. А прохожие с улицы удивленно поглядывали на босоногую девчонку в красном сарафане, которая, стоя на подоконнике третьего этажа, смело протирала стекла распахнутых окон.

    Грузовик мчался по широкой солнечной дороге. Поставив ноги на чемодан и опираясь на мягкий узел, Ольга сидела в плетеном кресле. На коленях у нее лежал рыжий котенок и теребил лапами букет васильков.

    У тридцатого километра их нагнала походная красноармейская мотоколонна. Сидя на деревянных скамьях рядами, красноармейцы держали направленные дулом к небу винтовки и дружно пели.

    При звуках этой песни шире распахивались окна и двери в избах. Из-за заборов, из калиток вылетали обрадованные ребятишки. Они махали руками, бросали красноармейцам еще недозрелые яблоки, кричали вдогонку «ура» и тут же затевали бои, сражения, врубаясь в полынь и крапиву стремительными кавалерийскими атаками.

    Грузовик свернул в дачный поселок и остановился перед небольшой, укрытой плющом дачей.

    Шофер с помощником откинули борта и взялись сгружать вещи, а Ольга открыла застекленную террасу.

    Отсюда был виден большой запущенный сад. В глубине сада торчал неуклюжий двухэтажный сарай, и над крышею этого сарая развевался маленький красный флаг.

    Ольга вернулась к машине. Здесь к ней подскочила бойкая старая женщина –это была соседка, молочница. Она вызвалась прибрать дачу, вымыть окна, полы и стены.

    Пока соседка разбирала тазы и тряпки, Ольга взяла котенка и прошла в сад.

    На стволах обклеванных воробьями вишен блестела горячая смола. Крепко пахло смородиной, ромашкой и полынью. Замшелая крыша сарая была в дырах, и из этих дыр тянулись поверху и исчезали в листве деревьев какие-то тонкие веревочные провода.

    Ольга пробралась через орешник и смахнула с лица паутину.

    Что такое? Красного флага над крышей уже не было, и там торчала только палка.

    Тут Ольга услышала быстрый, тревожный шепот. И вдруг, ломая сухие ветви, тяжелая лестница – та, что была приставлена к окну чердака сарая,– с треском полетела вдоль стены и, подминая лопухи, гулко брякнулась о землю.

    Веревочные провода над крышей задрожали. Царапнув руки, котенок кувыркнулся в крапиву. Недоумевая, Ольга остановилась, осмотрелась, прислушалась. Но ни среди зелени, ни за чужим забором, ни в черном квадрате окна сарая никого не было ни видно, ни слышно.

    Она вернулась к крыльцу.

    –Это ребятишки по чужим садам озоруют,– объяснила Ольге молочница.

    –Вчера у соседей две яблони обтрясли, сломали грушу. Такой народ пошел… хулиганы. Я, дорогая, сына в Красную Армию служить проводила. И как пошел, вина не пил. «Прощай,– говорит,– мама». И пошел и засвистел, милый. Ну, к вечеру, как положено, взгрустнулось, всплакнула. А ночью просыпаюсь, и чудится мне, что по двору шныряет кто-то, шмыгает. Ну, думаю, человек я теперь одинокий, заступиться некому… А много ли мне, старой, надо? Кирпичом по голове стукни – вот я и готова. Однако бог миловал – ничего не украли. Пошмыгали, пошмыгали и ушли. Кадка у меня во дворе стояла – дубовая, вдвоем не своротишь,– так ее шагов на двадцать к воротам подкатили. Вот и все. А что был за народ, что за люди – дело темное.

    В сумерки, когда уборка была закончена, Ольга вышла на крыльцо. Тут из кожаного футляра бережно достала она белый, сверкающий перламутром аккордеон –подарок отца, который он прислал ей ко дню рождения.

    Она положила аккордеон на колени, перекинула ремень через плечо и стала подбирать музыку к словам недавно услышанной ею песенки:

    Ах, если б только раз

    Мне вас еще увидеть,

    Ах, если б только раз

    И два, и три

    А вы и не поймете

    На быстром самолете,

    Как вас ожидала я до утренней зари

    Да!

    Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

    Вот и улетели в дальний путь.

    Вы когда вернетесь?

    Я не знаю, скоро ли,

    Только возвращайтесь… хоть когда-нибудь.

    Еще в то время, когда Ольга напевала эту песенку, несколько раз бросала она короткие настороженные взгляды в сторону темного куста, который рос во дворе у забора. Закончив играть, она быстро поднялась и, повернувшись к кусту, громко спросила:

    –Послушайте! Зачем вы прячетесь и что вам здесь надо?

    Из-за куста вышел человек в обыкновенном белом костюме. Он наклонил голову и вежливо ей ответил:

    –Я не прячусь. Я сам немного артист. Я не хотел вам мешать. И вот я стоял и слушал.

    –Да, но вы могли стоять и слушать с улицы. Вы же для чего-то перелезли через забор.

    –Я?.. Через забор?..– обиделся человек.– Извините, я не кошка. Там, в углу забора, выломаны доски, и я с улицы проник через это отверстие.

    –Понятно!– усмехнулась Ольга.– Но вот калитка. И будьте добры проникнуть через нее обратно на улицу.

    Человек был послушен. Не говоря ни слова, он прошел через калитку, запер за собой задвижку, и это Ольге понравилось.

    –Погодите!– спускаясь со ступени, остановила его она.– Вы кто? Артист?

    –Нет,– ответил человек.– Я инженер-механик, но в свободное время я играю и пою в нашей заводской опере.

    –Послушайте,– неожиданно просто предложила ему Ольга.– Проводите меня до вокзала. Я жду младшую сестренку. Уже темно, поздно, а ее все нет и нет. Помните, я никого не боюсь, но я еще не знаю здешних улиц. Однако постойте, зачем же вы открываете калитку? Вы можете подождать меня и у забора.

    Она отнесла аккордеон, накинула на плечи платок и вышла на темную, пахнувшую росой и цветами улицу.

    Ольга была сердита на Женю и поэтому со своим спутником по дороге говорила мало. Он же сказал ей, что его зовут Георгий, фамилия его Гараев и он работает инженером-механиком на автомобильном заводе.

    Поджидая Женю, они пропустили уже два поезда, наконец прошел и третий, последний.

    –С этой негодной девчонкой хлебнешь горя!– огорченно воскликнула Ольга.– Ну, если бы еще мне было лет сорок или хотя бы тридцать. А то ей тринадцать, мне – восемнадцать, и поэтому она меня совсем не слушается.

    –Сорок не надо!– решительно отказался Георгий.– Восемнадцать куда как лучше! Да вы зря не беспокойтесь. Ваша сестра приедет рано утром.

    Перрон опустел. Георгий вынул портсигар. Тут же к нему подошли два молодцеватых подростка и, дожидаясь огня, вынули свои папиросы.

    –Молодой человек,– зажигая спичку и озаряя лицо старшего, сказал Георгий.– Прежде чем тянуться ко мне с папиросой, надо поздороваться, ибо я уже имел честь с вами познакомиться в парке, где вы трудолюбиво выламывали доску из нового забора. Вас зовут Михаил Квакин. Не так ли?

    Мальчишка засопел, попятился, а Георгий потушил спичку, взял Ольгу за локоть и повел ее к дому.

    Когда они отошли, то второй мальчишка сунул замусоленную папиросу за ухо и небрежно спросил:

    –Это еще что за пропагандист выискался? Здешний?

    –Здешний,– нехотя ответил Квакин.– Это Тимки Гараева дядя. Тимку бы поймать, излупить надо. Он подобрал себе компанию, и они, кажется, гнут против нас дело.

    Тут оба приятеля заметили под фонарем в конце платформы седого почтенного джентльмена, который, опираясь на палку, спускался по лесенке.

    Это был местный житель, доктор Ф. Г. Колокольчиков. Они помчались за ним вдогонку, громко спрашивая, нет ли у него спичек. Но их вид и голоса никак не понравились этому джентльмену, потому что, обернувшись, он погрозил им суковатой палкой и степенно пошел своей дорогой.

    С московского вокзала Женя не успела послать телеграмму отцу, и поэтому, сойдя с дачного поезда, она решила разыскать поселковую почту.

    Проходя через старый парк и собирая колокольчики, она незаметно вышла на перекресток двух огороженных садами улиц, пустынный вид которых ясно показывал, что попала она совсем не туда, куда ей было надо.

    Невдалеке она увидела маленькую проворную девчонку, которая с ругательствами волокла за рога упрямую козу.

    –Скажи, дорогая, пожалуйста,– закричала ей Женя,– как мне пройти отсюда на почту?

    Но тут коза рванулась, крутанула рогами и галопом понеслась по парку, а девчонка с воплем помчалась за ней следом. Женя огляделась: уже смеркалось, а людей вокруг видно не было. Она открыла калитку чьей-то серой двухэтажной дачи и по тропинке прошла к крыльцу.

    –Скажите, пожалуйста,– не открывая дверь, громко, но очень вежливо спросила Женя: – как бы мне отсюда пройти на почту?

    Ей не ответили. Она постояла, подумала, открыла дверь и через коридор прошла в комнату. Хозяев дома не было. Тогда, смутившись, она повернулась, чтобы выйти, но тут из-под стола бесшумно выползла большая светло-рыжая собака. Она внимательно оглядела оторопевшую девчонку и, тихо зарычав, легла поперек пути у двери.

    –Ты, глупая!– испуганно растопыривая пальцы, закричала Женя.– Я не вор! Я у вас ничего не взяла. Это вот ключ от нашей квартиры. Это телеграмма папе. Мой папа – командир. Тебе понятно?

    Собака молчала и не шевелилась. А Женя, потихоньку подвигаясь к распахнутому окну, продолжала:

    –Ну вот! Ты лежишь? И лежи… Очень хорошая собачка… такая с виду умная, симпатичная.

    Но едва Женя дотронулась рукой до подоконника, как симпатичная собака с грозным рычанием вскочила, и, в страхе прыгнув на диван, Женя поджала ноги.

    –Очень странно,– чуть не плача, заговорила она.– Ты лови разбойников и шпионов, а я… человек. Да!– Она показала собаке язык.– Дура!

    Женя положила ключ и телеграмму на край стола. Надо было дожидаться хозяев.

    Но прошел час, другой… Уже стемнело: Через открытое окно доносились далекие гудки паровозов, лай собак и удары волейбольного мяча. Где-то играли на гитаре. И только здесь, около серой дачи, все было глухо и тихо.

    Положив голову на жесткий валик дивана, Женя тихонько заплакала.

    Наконец она крепко уснула.

    Она проснулась только утром.

    За окном шумела пышная, омытая дождем листва. Неподалеку скрипело колодезное колесо. Где-то пилили дрова, но здесь, на даче, было по-прежнему тихо.

    Под головой у Жени лежала теперь мягкая кожаная подушка, а ноги ее были накрыты легкой простыней. Собаки на полу не было.

    Значит, сюда ночью кто-то приходил!

    Женя вскочила, откинула волосы, одернула помятый сарафанчик, взяла со стола ключ, неотправленную телеграмму и хотела бежать.

    И тут на столе она увидела лист бумаги, на котором крупно синим карандашом было написано:

    «Девочка, когда будешь уходить, захлопни крепче дверь». Ниже стояла подпись: «Тимур».

    «Тимур? Кто такой Тимур? Надо бы повидать и поблагодарить этого человека».

    Она заглянула в соседнюю комнату. Здесь стоял письменный стол, на нем чернильный прибор, пепельница, небольшое зеркало. Справа, возле кожаных автомобильных краг, лежал старый, ободранный револьвер. Тут же у стола в облупленных и исцарапанных ножнах стояла кривая турецкая сабля. Женя положила ключ и телеграмму, потрогала саблю, вынула ее из ножен, подняла клинок над своей головой и посмотрелась в зеркало.

    Вид получился суровый, грозный. Хорошо бы так сняться и потом притащить в школу карточку! Можно было бы соврать, что когда-то отец брал ее с собой на фронт. В левую руку можно взять револьвер. Вот так. Это будет еще лучше. Она до отказа стянула брови, сжала губы и, целясь в зеркало, надавила курок.

    Грохот ударил по комнате. Дым заволок окна. Упало на пепельницу настольное зеркало. И, оставив на столе и ключ и телеграмму, оглушенная Женя вылетела из комнаты и помчалась прочь от этого странного и опасного дома.

    Каким-то путем она очутилась на берегу речки. Теперь у нее не было ни ключа от московской квартиры, ни квитанции на телеграмму, ни самой телеграммы. И теперь Ольге надо было рассказывать все: и про собаку, и про ночевку в пустой даче, и про турецкую саблю, и, наконец, про выстрел. Скверно! Был бы папа, он бы понял. Ольга не поймет. Ольга рассердится или, чего доброго, заплачет. А это еще хуже. Плакать Женя и сама умела. Но при виде Ольгиных слез ей всегда хотелось забраться на телеграфный столб, на высокое дерево или на трубу крыши.

    Для храбрости Женя выкупалась и тихонько пошла отыскивать свою дачу.

    Когда она поднималась по крылечку, Ольга стояла на кухне и разводила примус. Заслышав шаги, Ольга обернулась и молча враждебно уставилась на Женю.

    –Оля, здравствуй!– останавливаясь на верхней ступеньке и пытаясь улыбнуться, сказала Женя.– Оля, ты ругаться не будешь?

    –Буду!– не сводя глаз с сестры, ответила Ольга.

    –Ну, ругайся,– покорно согласилась Женя.– Такой, знаешь ли, странный случай, такое необычайное приключение! Оля, я тебя прошу, ты бровями не дергай, ничего страшного, я просто ключ от квартиры потеряла, телеграмму папе не отправила…

    Женя зажмурила глаза и перевела дух, собираясь выпалить все разом. Но тут калитка перед домом с треском распахнулась. Во двор заскочила, вся в репьях, лохматая коза и, низко опустив рога, помчалась в глубь сада. А за нею с воплем пронеслась уже знакомая Жене босоногая девчонка.

    Воспользовавшись таким случаем, Женя прервала опасный разговор и кинулась в сад выгонять козу. Она нагнала девчонку, когда та, тяжело дыша, держала козу за рога.

    –Девочка, ты ничего не потеряла?– быстро сквозь зубы спросила у Жени девчонка, не переставая колошматить козу пинками.

    –Нет,– не поняла Женя.

    –А это чье? Не твое?– И девчонка показала ей ключ от московской квартиры.

    –Мое,– шепотом ответила Женя, робко оглядываясь в сторону террасы.

    –Возьми ключ, записку и квитанцию, а телеграмма уже отправлена,– все так же быстро и сквозь зубы пробормотала девчонка.

    И, сунув Жене в руку бумажный сверток, она ударила козу кулаком.

    Коза поскакала к калитке, а босоногая девчонка прямо через колючки, через крапиву, как тень, понеслась следом. И разом за калиткою они исчезли.

    Сжав плечи, как будто бы поколотили ее, а не козу, Женя раскрыла сверток:

    «Это ключ. Это телеграфная квитанция. Значит, кто-то телеграмму отцу отправил. Но кто? Ага, вот записка! Что же это такое?»

    В этой записке крупно синим карандашом было написано:

    «Девочка, никого дома не бойся. Все в порядке, и никто от меня ничего не узнает». А ниже стояла подпись: «Тимур».

    Как завороженная, тихо сунула Женя записку в карман. Потом выпрямила плечи и уже спокойно пошла к Ольге.

    Ольга стояла все там же, возле не разожженного примуса, и на глазах ее уже выступили слезы.

    –Оля!– горестно воскликнула тогда Женя.– Я пошутила. Ну за что ты на меня сердишься? Я прибрала всю квартиру, я протерла окна, я старалась, я все тряпки, все полы вымыла. Вот тебе ключ, вот квитанция от папиной телеграммы. И дай лучше я тебя поцелую. Знаешь, как я тебя люблю! Хочешь, я для тебя в крапиву с крыши спрыгну?

    И, не дожидаясь, пока Ольга что-либо ответит, Женя бросилась к ней на шею.

    –Да… но я беспокоилась,– с отчаянием заговорила Ольга.– И вечно нелепые у тебя шутки… А мне папа велел… Женя, оставь! Женька, у меня руки в керосине! Женька, налей лучше молоко и поставь кастрюлю на примус!

    –Я… без шуток не могу,– бормотала Женя в то время, когда Ольга стояла возле умывальника.

    Она бухнула кастрюлю с молоком на примус, потрогала лежавшую в кармане записку и спросила:

    –Оля, бог есть?

    –Нету,– ответила Ольга и подставила голову под умывальник.

    –А кто есть?

    –Отстань!– с досадой ответила Ольга.– Никого нет!

    Женя помолчала и опять спросила:

    –Оля, а кто такой Тимур?

    –Это не бог, это один царь такой,– намыливая себе лицо и руки, неохотно ответила Ольга,– злой, хромой, из средней истории.

    –А если не царь, не злой и не из средней, тогда кто?

    –Тогда не знаю. Отстань! И на что это тебе Тимур дался?

    –А на то, что, мне кажется, я очень люблю этого человека.

    –Кого?– И Ольга недоуменно подняла покрытое мыльной пеной лицо.– Что ты все там бормочешь, выдумываешь, не даешь спокойно умыться! Вот погоди, приедет папа, и он в твоей любви разберется.

    –Что ж, папа!– скорбно, с пафосом воскликнула Женя.– Если он и приедет, то так ненадолго. И он, конечно, не будет обижать одинокого и беззащитного человека.

    –Это ты-то одинокая и беззащитная?– недоверчиво спросила Ольга.– Ох, Женька, не знаю я, что ты за человек и в кого только ты уродилась!

    Тогда Женя опустила голову и, разглядывая свое лицо, отражавшееся в цилиндре никелированного чайника, гордо и не раздумывая ответила:

    –В папу. Только. В него. Одного. И больше ни в кого на свете.

    Пожилой джентльмен, доктор Ф. Г. Колокольчиков, сидел в своем саду и чинил стенные часы.

    Перед ним с унылым выражением лица стоял его внук Коля.

    Считалось, что он помогает дедушке в работе. На самом же деле вот уже целый час, как он держал в руке отвертку, дожидаясь, пока дедушке этот инструмент понадобится.

    Но стальная спиральная пружина, которую нужно было вогнать на свое место, была упряма, а дедушка был терпелив. И казалось, что конца-края этому ожиданию не будет. Это было обидно, тем более что из-за соседнего забора вот уже несколько раз высовывалась вихрастая голова Симы Симакова, человека очень расторопного и сведущего. И этот Сима Симаков языком, головой и руками подавал Коле знаки, столь странные и загадочные, что даже пятилетняя Колина сестра Татьянка, которая, сидя под липою, сосредоточенно пыталась затолкать репей в пасть лениво развалившейся собаке, неожиданно завопила и дернула дедушку за штанину, после чего голова Симы Симакова мгновенно исчезла.

    Наконец пружина легла на свое место.

    –Человек должен трудиться,– поднимая влажный лоб и обращаясь к Коле, наставительно произнес седой джентльмен Ф. Г. Колокольчиков.– У тебя же такое лицо, как будто бы я угощаю тебя касторкой. Подай отвертку и возьми клещи. Труд облагораживает человека. Тебе же душевного благородства как раз не хватает. Например, вчера ты съел четыре порции мороженого, а с младшей сестрой не поделился.

    –Она врет, бессовестная!– бросая на Татьянку сердитый взгляд, воскликнул оскорбленный Коля.– Три раза я давал ей откусить по два раза. Она же пошла на меня жаловаться да еще по дороге стянула с маминого стола четыре копейки.

    –А ты ночью по веревке из окна лазил,– не поворачивая головы, хладнокровно ляпнула Татьянка.– У тебя под подушкой есть фонарь. А в спальню к нам вчера какой-то хулиган кидал камнем. Кинет да посвистит, кинет да еще свистнет.

    Дух захватило у Коли Колокольчикова при этих наглых словах бессовестной Татьянки. Дрожь пронизала тело от головы до пяток. Но, к счастью, занятый работой дедушка на такую опасную клевету внимания не обратил или просто ее не расслышал. Очень кстати в сад тут вошла с бидонами молочница и, отмеривая кружками молоко, начала жаловаться:

    –А у меня, батюшка Федор Григорьевич, жулики ночью чуть было дубовую кадку со двора не своротили. А сегодня люди говорят, что чуть свет у меня на крыше двух человек видели: сидят на трубе, проклятые, и ногами болтают.

    –То есть как на трубе? С какой же это, позвольте, целью?– начал было спрашивать удивленный джентльмен.

    Но тут со стороны курятника раздался лязг и звон. Отвертка в руке седого джентльмена дрогнула, и упрямая пружина, вылетев из своего гнезда, с визгом брякнулась о железную крышу. Все, даже Татьянка, даже ленивая собака, разом обернулись, не понимая, откуда звон и в чем дело. А Коля Колокольчиков, не сказав ни слова, метнулся, как заяц, через морковные грядки и исчез за забором.

    Он остановился возле коровьего сарая, изнутри которого, так же как из курятника, доносились резкие звуки, как будто бы кто-то бил гирей по отрезку стальной рельсы. Здесь-то он и столкнулся с Симой Симаковым, у которого взволнованно спросил:

    –Слушай… Я не пойму. Это что?.. Тревога?

    –Да нет! Это, кажется, по форме номер один позывной сигнал общий.

    Они перепрыгнули через забор, нырнули в дыру ограды парка. Здесь с ними столкнулся широкоплечий, крепкий мальчуган Гейка. Следом подскочил Василий Ладыгин. Еще и еще кто-то. И бесшумно, проворно, одними только им знакомыми ходами они неслись к какой-то цели, на бегу коротко переговариваясь:

    –Это тревога?

    –Да нет! Это форма номер один позывной общий.

    –Какой позывной? Это не «три – стоп», «три – стоп». Это какой-то болван кладет колесом десять ударов кряду.

    –А вот посмотрим!

    –Ага, проверим!

    –Вперед! Молнией!

    А в это время в комнате той самой дачи, где ночевала Женя, стоял высокий темноволосый мальчуган лет тринадцати. На нем были легкие черные брюки и темно-синяя безрукавка с вышитой красной звездой.

    К нему подошел седой лохматый старик. Холщовая рубаха его была бедна. Широченные штаны – в заплатках. К колену его левой ноги ремнями была пристегнута грубая деревяшка. В одной руке он держал записку, другой сжимал старый, ободранный револьвер.

    –«Девочка, когда будешь уходить, захлопни крепче дверь»,– насмешливо прочел старик.– Итак, может быть, ты мне все-таки скажешь, кто ночевал у нас сегодня на диване?

    –Одна знакомая девочка,– неохотно ответил мальчуган.– Ее без меня задержала собака.

    –Вот и врешь!– рассердился старик.– Если бы она была тебе знакомая, то здесь, в записке, ты назвал бы ее по имени.

    –Когда я писал, то я не знал. А теперь я ее знаю.

    –Не знал. И ты оставил ее утром одну… в квартире? Ты, друг мой, болен, и тебя надо отправить в сумасшедший. Эта дрянь разбила зеркало, расколотила пепельницу. Ну хорошо, что револьвер был заряжен холостыми. А если бы в нем были патроны боевые?

    –Но, дядя… боевых патронов у тебя не бывает, потому что у врагов твоих ружья и сабли… просто деревянные.

    Похоже было на то, что старик улыбнулся. Однако, тряхнув лохматой головой, он строго сказал:

    –Ты смотри! Я все замечаю. Дела у тебя, как я вижу, темные, и как бы за них я не отправил тебя назад, к матери.

    Пристукивая деревяшкой, старик пошел вверх по лестнице. Когда он скрылся, мальчуган подпрыгнул, схватил за лапы вбежавшую в комнату собаку и поцеловал ее в морду.

    –Ага, Рита! Мы с тобой попались. Ничего, он сегодня добрый. Он сейчас петь будет.

    И точно. Сверху из комнаты послышалось откашливание. Потом этакое тра-ля-ля!.. И наконец низкий баритон запел:

    Я третью ночь не сплю, мне чудится все то же

    Движенье тайное в угрюмой тишине…

    –Стой, сумасшедшая собака!– крикнул Тимур.– Что ты мне рвешь штаны и куда ты меня тянешь?

    Вдруг он с шумом захлопнул дверь, которая вела наверх, к дяде, и через коридор вслед за собакой выскочил на веранду.

    В углу веранды возле небольшого телефона дергался, прыгал и колотился о стену подвязанный к веревке бронзовый колокольчик.

    Мальчуган зажал его в руке, замотал бечевку на гвоздь. Теперь вздрагивающая бечевка ослабла – должно быть, где-то лопнула. Тогда, удивленный и рассерженный, он схватил трубку телефона.

    Часом раньше, чем все это случилось, Ольга сидела за столом. Перед нею лежал учебник физики. Вошла Женя и достала пузырек с йодом.

    –Женя,– недовольно спросила Ольга,– откуда у тебя на плече царапина?

    –А я шла,– беспечно ответила Женя,– а там стояло на пути что-то такое колючее или острое. Вот так и получилось.

    –Отчего же это у меня на пути не стоит ничего колючего или острого? –передразнила ее Ольга.

    –Неправда! У тебя на пути стоит экзамен по математике. Он и колючий и острый. Вот, посмотри, срежешься!.. Олечка, не ходи на инженера, ходи на доктора,– заговорила Женя, подсовывая Ольге настольное зеркало.– Ну, погляди: какой из тебя инженер? Инженер должен быть – вот… вот… и вот… (Она сделала три энергичные гримасы.) А у тебя – вот… вот… и вот… – Тут Женя повела глазами, приподняла брови и очень неясно улыбнулась.

    –Глупая!– обнимая ее, целуя и легонько отталкивая, сказала Ольга.

    –Уходи, Женя, и не мешай. Ты бы лучше сбегала к колодцу за водой.

    Женя взяла с тарелки яблоко, отошла в угол, постояла у окна, потом расстегнула футляр аккордеона и заговорила:

    –Знаешь, Оля! Подходит ко мне сегодня какой-то дяденька. Так с виду ничего себе – блондин, в белом костюме, и спрашивает: «Девочка, тебя как зовут?» Я говорю: «Женя…»

    –Женя, не мешай и инструмент не трогай,– не оборачиваясь и не отрываясь от книги, сказала Ольга.

    –«А твою сестру,– доставая аккордеон, продолжала Женя,– кажется, зовут Ольгой?»

    –Женька, не мешай и инструмент не трогай!– невольно прислушиваясь, повторила Ольга.

    –«Очень,– говорит он,– твоя сестра хорошо играет. Она не хочет ли учиться в консерватории?» (Женя достала аккордеон и перекинула ремень через плечо.) «Нет,– говорю я ему,– она уже учится по железобетонной специальности». А он тогда говорит:

    «А-а!» (Тут Женя нажала один клавиш.) А я ему говорю: «Бэ-э!» (Тут Женя нажала другой клавиш.)

    –Негодная девчонка! Положи инструмент на место!– вскакивая, крикнула Ольга.– Кто тебе разрешает вступать в разговоры с какими-то дяденьками?

    –Ну и положу,– обиделась Женя.– Я и не вступала. Это вступил он. Хотела я тебе рассказать дальше, а теперь не буду. Вот погоди, приедет папа, он тебе покажет!

    –Мне? Это тебе покажет. Ты мешаешь мне заниматься.

    –Нет, тебе!– хватая пустое ведро, уже с крыльца откликнулась Женя.

    –Я ему расскажу, как ты меня по сто раз в день то за керосином, то за мылом, то за водой гоняешь! Я тебе не грузовик, не конь и не трактор.

    Она принесла воды, поставила ведро на лавку, но, так как Ольга, не обратив на это внимания, сидела, склонившись над книгой, обиженная Женя ушла в сад.

    Выбравшись на лужайку перед старым двухэтажным сараем, Женя вынула из кармана рогатку и, натянув резинку, запустила в небо маленького картонного парашютиста.

    Взлетев кверху ногами, парашютист перевернулся. Над ним раскрылся голубой бумажный купол, но тут крепче рванул ветер, парашютиста поволокло в сторону, и он исчез за темным чердачным окном сарая.

    Авария! Картонного человечка надо было выручать. Женя обошла сарай, через дырявую крышу которого разбегались во все стороны тонкие веревочные провода. Она подтащила к окну трухлявую лестницу и, взобравшись по ней, спрыгнула на пол чердака.

    Очень странно! Этот чердак был обитаем. На стене висели мотки веревок, фонарь, два скрещенных сигнальных флага и карта поселка, вся исчерченная непонятными знаками. В углу лежала покрытая мешковиной охапка соломы. Тут же стоял перевернутый фанерный ящик. Возле дырявой замшелой крыши торчало большое, похожее на штурвальное, колесо. Над колесом висел самодельный телефон.

    Женя заглянула через щель. Перед ней, как волны моря, колыхалась листва густых садов. В небе играли голуби. И тогда Женя решила: пусть голуби будут чайками, этот старый сарай с его веревками, фонарями и флагами – большим кораблем. Она же сама будет капитаном.

    Ей стало весело. Она повернула штурвальное колесо. Тугие веревочные провода задрожали, загудели. Ветер зашумел и погнал зеленые волны. А ей показалось, что это ее корабль-сарай медленно и спокойно по волнам разворачивается.

    –Лево руля на борт!– громко скомандовала Женя и крепче налегла на тяжелое колесо.

    Прорвавшись через щели крыши, узкие прямые лучи солнца упали ей на лицо и платье. Но Женя поняла, что это неприятельские суда нащупывают ее своими прожекторами, и она решила дать им бой.

    С силой управляла она скрипучим колесом, маневрируя вправо и влево, и властно выкрикивала слова команды.

    Но вот острые прямые лучи прожектора поблекли, погасли. И это, конечно, не солнце зашло за тучу. Это разгромленная вражья эскадра шла ко дну.

    Бой был окончен. Пыльной ладонью Женя вытерла лоб, и вдруг на стене задребезжал звонок телефона. Этого Женя не ожидала; она думала, что этот телефон просто игрушка. Ей стало не по себе. Она сняла трубку.

    Голос звонкий и резкий спрашивал:

    –Алло! Алло! Отвечайте. Какой осел обрывает провода и подает сигналы, глупые и непонятные?

    –Это не осел,– пробормотала озадаченная Женя.– Это я – Женя!

    –Сумасшедшая девчонка!– резко и почти испуганно прокричал тот же голос.– Оставь штурвальное колесо и беги прочь. Сейчас примчатся… люди, и они тебя поколотят.

    Женя бросила трубку, но было уже поздно. Вот на свету показалась чья-то голова: это был Гейка, за ним Сима Симаков, Коля Колокольчиков, а вслед лезли еще и еще мальчишки.

    –Кто вы такие?– отступая от окна, в страхе спросила Женя.– Уходите!.. Это наш сад. Я вас сюда не звала.

    Но плечо к плечу, плотной стеной ребята молча шли на Женю. И, очутившись прижатой к углу, Женя вскрикнула.

    В то же мгновение в просвете мелькнула еще одна тень. Все обернулись и расступились. И перед Женей встал высокий темноволосый мальчуган в синей безрукавке, на груди которой была вышита красная звезда.

    –Тише, Женя!– громко сказал он.– Кричать не надо. Никто тебя не тронет. Мы с тобой знакомы. Я – Тимур.

    –Ты Тимур?!– широко раскрывая полные слез глаза, недоверчиво воскликнула Женя.– Это ты укрыл меня ночью простынею? Ты оставил мне на столе записку? Ты отправил папе на фронт телеграмму, а мне прислал ключ и квитанцию? Но зачем? За что? Откуда ты меня знаешь?

    Тогда он подошел к ней, взял ее за руку и ответил:

    –А вот оставайся с нами! Садись и слушай, и тогда тебе все будет понятно.

    На покрытой мешками соломе вокруг Тимура, который разложил перед собой карту поселка, расположились ребята.

    У отверстия выше слухового окна повис на веревочных качелях наблюдатель. Через его шею был перекинут шнурок с помятым театральным биноклем.

    Неподалеку от Тимура сидела Женя и настороженно прислушивалась и приглядывалась ко всему, что происходит на совещании этого никому не известного штаба. Говорил Тимур:

    –Завтра, на рассвете, пока люди спят, я и Колокольчиков исправим оборванные ею (он показал на Женю) провода.

    –Он проспит,– хмуро вставил большеголовый, одетый в матросскую тельняшку Гейка.– Он просыпается только к завтраку и к обеду.

    –Клевета!– вскакивая и заикаясь, вскричал Коля Колокольчиков.– Я встаю вместе с первым лучом солнца.

    –Я не знаю, какой у солнца луч первый, какой второй, но он проспит обязательно,– упрямо продолжал Гейка.

    Тут болтавшийся на веревках наблюдатель свистнул. Ребята повскакали.

    По дороге в клубах пыли мчался конно-артиллерийский дивизион. Могучие, одетые в ремни и железо кони быстро волокли за собою зеленые зарядные ящики и укрытые серыми чехлами пушки.

    Обветренные, загорелые ездовые, не качнувшись в седле, лихо заворачивали за угол, и одна за другой батареи скрывались в роще. Дивизион умчался.

    –Это они на вокзал, на погрузку поехали,– важно объяснил Коля Колокольчиков.– Я по их обмундированию вижу: когда они скачут на учение, когда на парад, а когда и еще куда.

    –Видишь – и молчи!– остановил его Гейка.– Мы и сами с глазами. Вы знаете, ребята, этот болтун хочет убежать в Красную Армию!

    –Нельзя,– вмещался Тимур.– Это затея совсем пустая.

    –Как нельзя?– покраснев, спросил Коля.– А почему же раньше мальчишки всегда на фронт бегали?

    –То раньше! А теперь крепко-накрепко всем начальникам и командирам приказано гнать оттуда нашего брата по шее.

    –Как по шее?– вспылив и еще больше покраснев, вскричал Коля Колокольчиков.– Это… своих-то?

    –Да вот!.– И Тимур вздохнул.– Это своих-то! А теперь, ребята, давайте к делу. Все расселись по местам.

    –В саду дома номер тридцать четыре по Кривому переулку неизвестные мальчишки обтрясли яблоню,– обиженно сообщил Коля Колокольчиков.– Они сломали две ветки и помяли клумбу.

    –Чей дом?– И Тимур заглянул в клеенчатую тетрадь.– Дом красноармейца Крюкова. Кто у нас здесь бывший специалист по чужим садам и яблоням?

    –Я,– раздался сконфуженный голос.

    –Кто это мог сделать?

    –Это работал Мишка Квакин и его помощник, под названием «Фигура». Яблоня – мичуринка, сорт «золотой налив», и, конечно, взята на выбор.

    –Опять и опять Квакин!– Тимур задумался.– Гейка! У тебя с ним разговор был?

    –Был.

    –Ну и что же?

    –Дал ему два раза по шее.

    –А он?

    –Ну и он сунул мне раза два тоже.

    –Эк у тебя все – «дал» да «сунул»… А толку что-то нету. Ладно! Квакиным мы займемся особо. Давайте дальше.

    –В доме номер двадцать пять у старухи молочницы взяли в кавалерию сына,– сообщил из угла кто-то.

    –Вот хватил!– И Тимур укоризненно качнул головой.– Да там на воротах еще третьего дня наш знак поставлен. А кто ставил? Колокольчиков, ты?

    –Я.

    –Так почему же у тебя верхний левый луч звезды кривой, как пиявка? Взялся сделать – сделай хорошо. Люди придут – смеяться будут. Давайте дальше.

    Вскочил Сима Симаков и зачастил уверенно, без запинки:

    –В доме номер пятьдесят четыре по Пушкаревой улице коза пропала. Я иду, вижу – старуха девчонку колотит. «Я кричу: „Тетенька, бить не по закону!“ Она говорит: „Коза пропала. Ах, будь ты проклята!“ – „Да куда же она пропала?“ – „А вон там, в овраге за перелеском, обгрызла мочалу и провалилась, как будто ее волки съели!“

    –Погоди! Чей дом?

    –Дом красноармейца Павла Гурьева. Девчонка – его дочь, зовут Нюркой. Колотила ее бабка. Как зовут, не знаю. Коза серая, со спины черная. Зовут Манька.

    –Козу разыскать!– приказал Тимур.– Пойдет команда в четыре человека. Ты… ты и ты. Ну все, ребята?

    –В доме номер двадцать два девчонка плачет,– как бы нехотя сообщил Гейка.

    –Чего же она плачет?

    –Спрашивал – не говорит.

    –А ты спросил бы получше. Может быть, кто-нибудь ее поколотил… обидел?

    –Спрашивал – не говорит.

    –А велика ли девчонка?

    –Четыре года.

    –Вот еще беда! Кабы человек… а то – четыре года! Постой, а чей это дом?

    –Дом лейтенанта Павлова. Того, что недавно убили на границе.

    –«Спрашивал – не говорит»,– огорченно передразнил Гейку Тимур. Он нахмурился, подумал.– Ладно… Это я сам. Вы к этому делу не касайтесь.

    –На горизонте показался Мишка Квакин!– громко доложил наблюдатель.

    –Идет по той стороне улицы. Жрет яблоко. Тимур! Выслать команду: пусть дадут ему тычка или взашеину!

    –Не надо. Все оставайтесь на местах. Я вернусь скоро.

    Он прыгнул из окна на лестницу и исчез в кустах. А наблюдатель сообщил снова:

    –У калитки, в поле моего зрения, неизвестная девица, красивого вида, стоит с кувшином и покупает молоко. Это, наверно, хозяйка дачи.

    –Это твоя сестра?– дергая Женю за рукав, спросил Коля Колокольчиков. И, не получив ответа, он важно и обиженно предостерег: – Ты смотри не вздумай ей отсюда крикнуть.

    –Сиди!– выдергивая рукав, насмешливо ответила ему Женя.– Тоже ты мне начальник…

    –Не лезь к ней,– поддразнил Гейка Колю,– а то она тебя поколотит.

    –Меня?– Коля обиделся.– У нее что? Когти? А у меня – мускулатура. Вот… ручная, ножная!

    –Она поколотит тебя вместе с ручною и ножною. Ребята, осторожно! Тимур подходит к Квакину.

    Легко помахивая сорванной веткой, Тимур шел Квакину наперерез. Заметив это, Квакин остановился. Плоское лицо его не показывало ни удивления, ни испуга.

    –Здорово, комиссар!– склонив голову набок, негромко сказал он.– Куда так торопишься?

    –Здорово, атаман!– в тон ему ответил Тимур.– К тебе навстречу.

    –Рад гостю, да угощать нечем. Разве вот это?– Он сунул руку за пазуху и протянул Тимуру яблоко.

    –Ворованные?– спросил Тимур, надкусывая яблоко.

    –Они самые,– объяснил Квакин.– Сорт «золотой налив». Да вот беда: нет еще настоящей спелости.

    –Кислятина!– бросая яблоко, сказал Тимур.– Послушай: ты на заборе дома номер тридцать четыре вот такой знак видел?– И Тимур показал на звезду, вышитую на своей синей безрукавке.

    –Ну, видел,– насторожился Квакин.– Я, брат, и днем и ночью все вижу.

    –Так вот: если ты днем или ночью еще раз такой знак где-либо увидишь, ты беги прочь от этого места, как будто бы тебя кипятком ошпарили.

    –Ой, комиссар! Какой ты горячий!– растягивая слова, сказал Квакин. –Хватит, поговорили!

    –Ой, атаман, какой ты упрямый,– не повышая голоса, ответил Тимур. –А теперь запомни сам и передай всей шайке, что этот разговор у нас с вами последний.

    Никто со стороны и не подумал бы, что это разговаривают враги, а не два теплых друга. И поэтому Ольга, державшая в руках кувшин, спросила молочницу, кто этот мальчишка, который совещается о чем-то с хулиганом Квакиным.

    –Не знаю,– с сердцем ответила молочница.– Наверное, такой же хулиган и безобразник. Он что-то все возле вашего дома околачивается. Ты смотри, дорогая, как бы они твою сестренку не отколошматили.

    Беспокойство охватило Ольгу. С ненавистью взглянула она на обоих мальчишек, прошла на террасу, поставила кувшин, заперла дверь и вышла на улицу разыскивать Женю, которая вот уже два часа как не показывала глаз домой.

    Вернувшись на чердак, Тимур рассказал о своей встрече ребятам. Было решено завтра отправить всей шайке письменный ультиматум.

    Бесшумно соскакивали ребята с чердака и через дыры в заборах, а то и прямо через заборы разбегались по домам в разные стороны. Тимур подошел к Жене.

    –Ну что?– спросил он – Теперь тебе все понятно?

    –Все,– ответила Женя,– только еще не очень. Ты объясни мне проще.

    –А тогда спускайся вниз и иди за мной. Твоей сестры все равно сейчас нет дома.

    Когда они слезли с чердака, Тимур повалил лестницу.

    Уже стемнело, но Женя доверчиво пошла за ним следом.

    Они остановились у домика, где жила старуха молочница. Тимур оглянулся. Людей вблизи не было. Он вынул из кармана свинцовый тюбик с масляной краской и подошел к воротам, где была нарисована звезда, верхний левый луч которой действительно изгибался, как пиявка.

    Уверенно лучи он обровнял, заострил и выпрямил.

    –Скажи, зачем?– спросила его Женя.– Ты объясни мне проще: что все это значит?

    Тимур сунул тюбик в карман. Сорвал лист лопуха, вытер закрашенный палец и, глядя Жене в лицо, сказал:

    –А это значит, что из этого дома человек ушел в Красную Армию. И с этого времени этот дом находится под нашей охраной и защитой. У тебя отец в армии?

    –Да!– с волнением и гордостью ответила Женя.– Он командир.

    –Значит, и ты находишься под нашей охраной и защитой тоже.

    Они остановились перед воротами другой дачи. И здесь на заборе была начерчена звезда. Но прямые светлые лучи ее были обведены широкой черной каймой.

    –Вот!– сказал Тимур.– И из этого дома человек ушел в Красную Армию. Но его уже нет. Это дача лейтенанта Павлова, которого недавно убили на границе. Тут живет его жена и та маленькая девочка, у которой добрый Гейка так и не добился, отчего она часто плачет. И если тебе случится, то сделай ей, Женя, что-нибудь хорошее.

    Он сказал все это очень просто, но мурашки пробежали по груди и по рукам Жени, а вечер был теплый и даже душный.

    Она молчала, наклонив голову. И только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать, она спросила:

    –А разве Гейка добрый?

    –Да,– ответил Тимур.– Он сын моряка, матроса. Он часто бранит малыша и хвастунишку Колокольчикова, но сам везде и всегда за него заступается.

    Окрик резкий и даже гневный заставил их обернуться. Неподалеку стояла Ольга. Женя дотронулась до руки Тимура: она хотела подвести его и познакомить с ним Ольгу. Но новый окрик, строгий и холодный, заставил ее от этого отказаться.

    Виновато кивнув Тимуру головой и недоуменно пожав плечами, она пошла к Ольге.

    –Евгения!– тяжело дыша, со слезами в голосе сказала Ольга.– Я запрещаю тебе разговаривать с этим мальчишкой. Тебе понятно?

    –Но, Оля,– пробормотала Женя,– что с тобою?

    –Я запрещаю тебе подходить к этому мальчишке,– твердо повторила Ольга.– Тебе тринадцать, мне восемнадцать. Я твоя сестра… Я старше. И, когда папа уезжал, он мне велел…

    –Но, Оля, ты ничего, ничего не понимаешь!– с отчаянием воскликнула Женя. Она вздрагивала. Она хотела объяснить, оправдаться. Но она не могла. Она была не вправе. И, махнув рукой, она не сказала сестре больше ни слова.

    Сразу же она легла в постель. Но уснуть не могла долго. А когда уснула, то так и не слыхала, как ночью постучали в окно и подали от отца телеграмму.

    Рассвело. Пропел деревянный рог пастуха. Старуха молочница открыла калитку и погнала корову к стаду. Не успела она завернуть за угол, как из-за куста акации, стараясь не греметь пустыми ведрами, выскочило пятеро мальчуганов, и они бросились к колодцу.

    –Качай!

    –Давай!

    –Бери!

    –Хватай!

    Обливая холодной водой босые ноги, мальчишки мчались во двор, опрокидывали ведра в дубовую кадку и, не задерживаясь, неслись обратно к колодцу.

    К взмокшему Симе Симакову, который без передышки ворочал рычагом колодезного насоса, подбежал Тимур и спросил:

    –Вы Колокольчикова здесь не видали? Нет? Значит, он проспал. Скорей, торопитесь! Старуха пойдет сейчас обратно.

    Очутившись в саду перед дачей Колокольчиковых, Тимур стал под деревом и свистнул. Не дождавшись ответа, он полез на дерево и заглянул в комнату. С дерева ему была видна только половина придвинутой к подоконнику кровати да завернутые в одеяло ноги.

    Тимур кинул на кровать кусочек коры и тихонько позвал:

    –Коля, вставай! Колька!

    Спящий не пошевельнулся. Тогда Тимур вынул нож, срезал длинный прут, заострил на конце сучок, перекинул прут через подоконник и, зацепив сучком одеяло, потащил его на себя.

    Легкое одеяло поползло через подоконник. В комнате раздался хрипловатый изумленный вопль. Вытаращив заспанные глаза, с кровати соскочил седой джентльмен в нижнем белье и, хватая рукой уползающее одеяло, подбежал к окну.

    Очутившись лицом к лицу с почтенным стариком, Тимур разом слетел с дерева.

    А седой джентльмен, бросив на постель отвоеванное одеяло, сдернул со стены двустволку, поспешно надел очки и, выставив ружье из окна дулом к нему, зажмурил глаза и выстрелил.

    …Только у колодца перепуганный Тимур остановился. Вышла ошибка. Он принял спящего джентльмена за Колю, а седой джентльмен, конечно, принял его за жулика.

    Тут Тимур увидел, что старуха молочница с коромыслом и ведрами выходит из калитки за водой. Он юркнул за акацию и стал наблюдать.

    Вернувшись от колодца, старуха подняла ведро, опрокинула его в бочку и сразу отскочила, потому что вода с шумом и брызгами выплеснулась из уже наполненной до краев бочки прямо ей под ноги.

    Охая, недоумевая и оглядываясь, старуха обошла бочку. Она опустила руку в воду и поднесла ее к носу. Потом побежала к крыльцу проверить, цел ли замок у двери. И, наконец, не зная, что и думать, она стала стучать в окно соседке.

    Тимур засмеялся и вышел из своей засады. Надо было спешить. Уже поднималось солнце. Коля Колокольчиков не явился, и провода все еще исправлены не были.

    …Пробираясь к сараю, Тимур заглянул в распахнутое, выходящее в сад окно.

    У стола возле кровати в трусах и майке сидела Женя и, нетерпеливо откидывая сползавшие на лоб волосы, что-то писала.

    Увидав Тимура, она не испугалась и даже не удивилась. Она только погрозила ему пальцем, чтобы он не разбудил Ольгу, сунула недоконченное письмо в ящик и на цыпочках вышла из комнаты.

    Здесь, узнав от Тимура, какая с ним сегодня случилась беда, она позабыла все Ольгины наставления и охотно вызвалась помочь ему наладить ею же самой оборванные провода.

    Когда работа была закончена и Тимур уже стоял по ту сторону изгороди, Женя ему сказала:

    –Не знаю за что, но моя сестра тебя очень ненавидит.

    –Ну вот,– огорченно ответил Тимур,– и мой дядя тебя тоже!

    Он хотел уйти, но она его остановила:

    –Постой, причешись. Ты сегодня очень лохматый.

    Она вынула гребенку, протянула ее Тимуру, и тотчас же позади, из окна, раздался негодующий окрик Ольги:

    –Женя! Что ты делаешь? .

    Сестры стояли на террасе.

    –Я тебе знакомых не выбираю,– с отчаянием защищалась Женя.– Каких? Очень простых. В белых костюмах. «Ах, как ваша сестра прекрасно играет!» Прекрасно! Вы бы лучше послушали, как она прекрасно ругается. Вот смотри! Я уже обо всем пишу папе.

    –Евгения! Этот мальчишка – хулиган, а ты глупа,– холодно выговаривала, стараясь казаться спокойной, Ольга.– Хочешь, пиши папе, пожалуйста, но если я хоть еще раз увижу тебя с этим мальчишкой рядом, то в тот же день я брошу дачу, и мы уедем отсюда в Москву. А ты знаешь, что у меня слово бывает твердое?

    –Да… мучительница!– со слезами ответила Женя.– Это-то я знаю.

    –А теперь возьми и читай.– Ольга положила на стол полученную ночью телеграмму и вышла.

    В телеграмме было написано:

    «На днях проездом несколько часов буду Москве число часы телеграфирую дополнительно тчк Папа».

    Женя вытерла слезы, приложила телеграмму к губам и тихо пробормотала:

    –Папа, приезжай скорей! Папа! Мне, твоей Женьке, очень трудно.

    Во двор того дома, откуда пропала коза и где жила бабка, которая поколотила бойкую девчонку Нюрку, привезли два воза дров.

    Ругая беспечных возчиков, которые свалили дрова как попало, кряхтя и охая, бабка начала укладывать поленницу. Но эта работа была ей не под силу. Откашливаясь, она села на ступеньку, отдышалась, взяла лейку и пошла в огород. Во дворе остался теперь только трехлетний братишка Нюрки – человек, как видно, энергичный и трудолюбивый, потому что едва бабка скрылась, как он поднял палку и начал колотить ею по скамье и по перевернутому кверху дном корыту.

    Тогда Сима Симаков, только что охотившийся за беглой козой, которая скакала по кустам и оврагам не хуже индийского тигра, одного человека из своей команды оставил на опушке, а с четырьмя другими вихрем ворвался во двор.

    Он сунул малышу в рот горсть земляники, всучил ему в руки блестящее перо из крыла галки, и вся четверка рванулась укладывать дрова в поленницу.

    Сам Сима Симаков понесся кругом вдоль забора, чтобы задержать на это время бабку в огороде. Остановившись у забора, возле того места, где к нему вплотную примыкали вишни и яблони, Сима заглянул в щелку.

    Бабка набрала в подол огурцов и собиралась идти во двор.

    Сима Симаков тихонько постучал по доскам забора.

    Бабка насторожилась. Тогда Сима поднял палку и начал ею шевелить ветви яблони.

    Бабке тотчас же показалось, что кто-то тихонько лезет через забор за яблоками. Она высыпала огурцы на межу, выдернула большой пук крапивы, подкралась и притаилась у забора.

    Сима Симаков опять заглянул в щель, но бабки теперь он не увидел. Обеспокоенный, он подпрыгнул, схватился за край забора и осторожно стал подтягиваться. Но в то же время бабка с торжествующим криком выскочила из своей засады и ловко стегнула Симу Симакова по рукам крапивой. Размахивая обожженными руками, Сима помчался к воротам, откуда уже выбегала закончившая свою работу четверка.

    Во дворе опять остался только один малыш. Он поднял с земли щепку, положил ее на край поленницы, потом поволок туда же кусок бересты.

    За этим занятием и застала его вернувшаяся из огорода бабка. Вытаращив глаза, она остановилась перед аккуратно сложенной поленницей и спросила:

    –Это кто же тут без меня работает?

    Малыш, укладывая бересту в поленницу, важно ответил:

    –А ты, бабушка, не видишь – это я работаю.

    Во двор вошла молочница, и обе старухи оживленно начали обсуждать эти странные происшествия с водой и с дровами. Пробовали они добиться ответа у малыша, однако добились немногого. Он объяснил им, что прискочили из ворот люди, сунули ему в рот сладкой земляники, дали перо и еще пообещали поймать ему зайца с двумя ушами и с четырьмя ногами. А потом дрова покидали и опять ускочили. В калитку вошла Нюрка.

    –Нюрка,– спросила ее бабка,– ты не видала, кто к нам сейчас во двор заскакивал?

    –Я козу искала,– уныло ответила Нюрка.– Я все утро по лесу да по оврагам сама скакала.

    –Украли!– горестно пожаловалась бабка молочнице.– А какая была коза! Ну, голубь, а не коза. Голубь!

    –Голубь,– отодвигаясь от бабки, огрызнулась Нюрка.– Как почнет шнырять рогами, так не знаешь, куда и деваться. У голубей рогов не бывает.

    –Молчи, Нюрка! Молчи, разиня бестолковая!– закричала бабка.– Оно, конечно, коза была с характером. И я ее, козушку, продать хотела. А теперь вот моей голубушки и нету.

    Калитка со скрипом распахнулась. Низко опустив рога, во двор вбежала коза и устремилась прямо на молочницу.

    Подхватив тяжелый бидон, молочница с визгом вскочила на крыльцо, а коза, ударившись рогами о стену, остановилась.

    И тут все увидали, что к рогам козы крепко прикручен фанерный плакат, на котором крупно было выведено:

    Я коза-коза,

    Всех людей гроза

    Кто Нюрку будет бить,

    Тому худо будет жить.

    А на углу за забором хохотали довольные ребятишки.

    Воткнув в землю палку, притопывая вокруг нее, приплясывая, Сима Симаков гордо пропел:

    Мы не шайка и не банда,

    Не ватага удальцов,

    Мы веселая команда

    Пионеров-молодцов

    У-ух, ты!

    И, как стайка стрижей, ребята стремительно и бесшумно умчались прочь.

    …Работы на сегодня было еще немало, но, главное, сейчас надо было составить и отослать Мишке Квакину ультиматум.

    Как составляются ультиматумы, этого еще никто не знал, и Тимур спросил об этом у дяди.

    Тот объяснил ему, что каждая страна пишет ультиматум на свой манер, но в конце для вежливости полагается приписать:

    «Примите, господин министр, уверение в совершеннейшем к Вам почтении».

    Затем ультиматум через аккредитованного посла вручается правителю враждебной державы.

    Но это дело ни Тимуру, ни его команде не понравилось. Во-первых, никакого почтения хулигану Квакину они передавать не хотели; во-вторых, ни постоянного посла, ни даже посланника при этой шайке у них не было. И, посоветовавшись, они решили отправить ультиматум попроще, на манер того послания запорожцев к турецкому султану, которое каждый видел на картине, когда читал о том, как смелые казаки боролись с турками, татарами и ляхами.

    За серыми воротами с черно-красной звездой, в тенистом саду того дома, что стоял напротив дачи, где жили Ольга и Женя, по песчаной аллейке шла маленькая белокурая девчушка. Ее мать, женщина молодая, красивая, но с лицом печальным и утомленным, сидела в качалке возле окна, на котором стоял пышный букет полевых цветов. Перед ней лежала груда распечатанных телеграмм и писем –от родных и от друзей, знакомых и незнакомых. Письма и телеграммы эти были теплые и ласковые. Они звучали издалека, как лесное эхо, которое никуда путника не зовет, ничего не обещает и все же подбадривает и подсказывает ему, что люди близко и в темном лесу он не одинок.

    Держа куклу кверху ногами, так, что деревянные руки и пеньковые косы ее волочились по песку, белокурая девочка остановилась перед забором. По забору спускался раскрашенный, вырезанный из фанеры заяц. Он дергал лапой, тренькая по струнам нарисованной балалайки, и мордочка у него была грустновато-смешная.

    Восхищенная таким необъяснимым чудом, равного которому, конечно, и нет на свете, девочка выронила куклу, подошла к забору, и добрый заяц послушно опустился ей прямо в руки. А вслед за зайцем выглянуло лукавое и довольное лицо Жени.

    Девочка посмотрела на Женю и спросила:

    –Это ты со мной играешь?

    –Да, с тобой. Хочешь, я к тебе спрыгну?

    –Здесь крапива,– подумав, предупредила девочка.– И здесь я вчера обожгла себе руку.

    –Ничего,– спрыгивая с забора, сказала Женя,– я не боюсь. Покажи, какая тебя вчера обожгла крапива? Вот эта? Ну, смотри: я ее вырвала, бросила, растоптала ногами и на нее плюнула. Давай с тобой играть: ты держи зайца, а я возьму куклу.

    Ольга видела с крыльца террасы, как Женя вертелась около чужого забора, но она не хотела мешать сестренке, потому что та и так сегодня утром много плакала. Но, когда Женя полезла на забор и спрыгнула в чужой сад, обеспокоенная Ольга вышла из дома, подошла к воротам и открыла калитку. Женя и девчурка стояли уже у окна, возле женщины, и та улыбалась, когда дочка показывала ей, как грустный смешной заяц играет на балалайке.

    По встревоженному лицу Жени женщина угадала, что вошедшая в сад Ольга недовольна.

    –Вы на нее не сердитесь,– негромко сказала Ольге женщина.– Она просто играет с моей девчуркой. У нас горе… – Женщина помолчала.– Я плачу, а она,– женщина показала на свою крохотную дочку и тихо добавила: –а она и не знает, что ее отца недавно убили на границе.

    Теперь смутилась Ольга, а Женя издалека посмотрела на нее горько и укоризненно.

    –А я одна,– продолжала женщина.– Мать у меня в горах, в тайге, очень далеко, братья в армии, сестер нет.

    Она тронула за плечо подошедшую Женю и, указывая на окно, спросила:

    –Девочка, этот букет ночью не ты мне на крыльцо положила?

    –Нет,– быстро ответила Женя.– Это не я. Но это, наверное, кто-нибудь из наших.

    –Кто?– И Ольга непонимающе взглянула на Женю.

    –Я не знаю,– испугавшись, заговорила Женя,– это не я. Я ничего не знаю. Смотрите, сюда идут люди.

    За воротами послышался шум машины, а по дорожке от калитки шли два летчика-командира.

    –Это ко мне,– сказала женщина.– Они, конечно, опять будут предлагать мне уехать в Крым, на Кавказ, на курорт, в санаторий…

    Оба командира подошли, приложили руки к пилоткам, и, очевидно, расслышав ее последние слова, старший – капитан – сказал:

    –Ни в Крым, ни на Кавказ, ни на курорт, ни в санаторий. Вы хотели повидать вашу маму? Ваша мать сегодня поездом выезжает к вам из Иркутска. До Иркутска она была доставлена на специальном самолете.

    –Кем?– радостно и растерянно воскликнула женщина.– Вами?

    –Нет,– ответил летчик-капитан,– нашими и вашими товарищами.

    Подбежала маленькая девчурка, смело посмотрела на пришедших, и видно, что синяя форма эта ей была хорошо знакома.

    –Мама,– попросила она,– сделай мне качели, и я буду летать туда-сюда, туда-сюда. Далеко-далеко, как папа.

    –Ой, не надо!– подхватывая и сжимая дочурку, воскликнула ее мать.

    –Нет, не улетай так далеко… как твой папа.

    На Малой Овражной, позади часовни с облупленной росписью, изображавшей суровых волосатых старцев и чисто выбритых ангелов, правей картины «страшного суда» с котлами, смолой и юркими чертями, на ромашковой поляне ребята из компании Мишки Квакина играли в карты.

    Денег у игроков не было, и они резались «на тычка», «на щелчка» и на «оживи покойника». Проигравшему завязывали глаза, клали его спиной на траву и давали ему в руки свечку, то есть длинную палку. И этой палкой он должен был вслепую отбиваться от добрых собратий своих, которые, сожалея усопшего, старались вернуть его к жизни, усердно настегивая крапивой по его голым коленям, икрам и пяткам.

    Игра была в самом разгаре, когда за оградой раздался резкий звук сигнальной трубы.

    Это снаружи у стены стояли посланцы от команды Тимура.

    Штаб-трубач Коля Колокольчиков сжимал в руке медный блестящий горн, а босоногий суровый Гейка держал склеенный из оберточной бумаги пакет.

    –Это что же тут за цирк или комедия?– перегибаясь через ограду, спросил паренек, которого звали Фигурой.– Мишка!– оборачиваясь, заорал он.– Брось карты, тут к тебе какая-то церемония пришла!

    –Я тут,– залезая на ограду, отозвался Квакин.– Эге, Гейка, здорово! А это еще что с тобой за хлюпик?

    –Возьми пакет,– протягивая ультиматум, сказал Гейка.– Сроку на размышление вам двадцать четыре часа дадено. За ответом приду завтра в такое же время.

    Обиженный тем, что его назвали хлюпиком, штаб-трубач Коля Колокольчиков вскинул горн и, раздувая щеки, яростно протрубил отбой. И, не сказав больше ни слова, под любопытными взглядами рассыпавшихся по ограде мальчишек оба парламентера с достоинством удалились.

    –Это что же такое?– переворачивая пакет и оглядывая разинувших рты ребят, спросил Квакин.– Жили-жили, ни о чем не тужили… Вдруг… труба, гроза! Я, братцы, право, ничего не понимаю!..

    Он разорвал пакет, и, не слезая с ограды, стал читать:

    –«Атаману шайки по очистке чужих садов Михаилу Квакину…» Это мне, –громко объяснил Квакин.– С полным титулом, по всей форме, «…и его,– продолжал он читать,– гнуснопрославленному помощнику Петру Пятакову, иначе именуемому просто Фигурой…» Это тебе,– с удовлетворением объяснил Квакин Фигуре.– Эк они завернули: «гнуснопрославленный»! Это уж что-то очень по-благородному, могли бы дурака назвать и попроще, «…а также ко всем членам этой позорной компании ультиматум». Это что такое, я не знаю,– насмешливо объявил Квакин.– Вероятно, ругательство или что-нибудь в этом смысле.

    –Это такое международное слово. Бить будут,– объяснил стоявший рядом с Фигурой бритоголовый мальчуган Алешка.

    –А, так бы и писали!– сказал Квакин.– Читаю дальше. Пункт первый: «Ввиду того что вы по ночам совершаете налеты на сады мирных жителей, не щадя и тех домов, на которых стоит наш знак – красная звезда, и даже тех, на которых стоит звезда с траурной черной каймою, вам, трусливым негодяям, мы приказываем…»

    –Ты посмотри, как, собаки, ругаются!– смутившись, но пытаясь улыбнуться, продолжал Квакин.– А какой дальше слог, какие запятые! Да! «…приказываем: не позже чем завтра утром Михаилу Квакину и гнусноподобной личности Фигуре явиться на место, которое им гонцами будет указано, имея на руках список всех членов вашей позорной шайки. А в случае отказа мы оставляем за собой полную свободу действий».

    –То есть в каком смысле свободу?– опять переспросил Квакин.– Мы их, кажется, пока никуда не запирали.

    –Это такое международное слово. Бить будут,– опять объяснил бритоголовый Алешка.

    –А, тогда так бы и говорили!– с досадой сказал Квакин.– Жаль, что ушел Гейка; видно, он давно не плакал.

    –Он не заплачет,– сказал бритоголовый,– у него брат – матрос.

    –Ну?

    –У него и отец был матросом. Он не заплачет.

    –А тебе-то что?

    –А то, что у меня дядя матрос тоже.

    –Вот дурак – заладил!– рассердился Квакин.– То отец, то брат, то дядя. А что к чему – неизвестно. Отрасти, Алеша, волосы, а то тебе солнце напекло затылок. А ты что там мычишь, Фигура?

    –Гонцов надо завтра изловить, а Тимку и его компанию излупить,– коротко и угрюмо предложил обиженный ультиматумом Фигура.

    На том и порешили.

    Отойдя в тень часовни и остановившись вдвоем возле картины, где проворные мускулистые черти ловко волокли в пекло воющих и упирающихся грешников, Квакин спросил у Фигуры:

    –Слушай, это ты в тот сад лазил, где живет девчонка, у которой отца убили?

    –Ну, я.

    –Так вот… – с досадой пробормотал Квакин, тыкая пальцем в стену. –Мне, конечно, на Тимкины знаки наплевать, и Тимку я всегда бить буду…

    –Хорошо,– согласился Фигура.– А что ты мне пальцем на чертей тычешь?

    –А то,– скривив губы, ответил ему Квакин,– что ты мне хоть и друг, Фигура, но никак на человека не похож ты, а скорей вот на этого толстого и поганого черта.

    Утром молочница не застала дома троих постоянных покупателей. На базар было идти уже поздно, и, взвалив бидон на плечи, она отправилась по квартирам.

    Она ходила долго без толку и наконец остановилась возле дачи, где жил Тимур.

    За забором она услышала густой приятный голос: кто-то негромко пел. Значит, хозяева были дома и здесь можно было ожидать удачи.

    Пройдя через калитку, старуха нараспев закричала:

    –Молока не надо ли, молока?

    –Две кружки!– раздался в ответ басистый голос. Скинув с плеча бидон, молочница обернулась и увидела выходящего из кустов косматого, одетого в лохмотья хромоногого старика, который держал в руке кривую обнаженную саблю.

    –Я, батюшка, говорю, молочка не надо ли?– оробев и попятившись, предложила молочница.– Экий ты, отец мой, с виду серьезный! Ты что ж это, саблей траву косишь?

    –Две кружки. Посуда на столе,– коротко ответил старик и воткнул саблю клинком в землю.

    –Ты бы, батюшка, купил косу,– торопливо наливая молоко в кувшин и опасливо поглядывая на старика, говорила молочница.– А саблю лучше брось. Этакой саблей простого человека и до смерти напугать можно.

    –Платить сколько?– засовывая руку в карман широченных штанов, спросил старик.

    –Как у людей,– ответила ему молочница.– По рубль сорок – всего два восемьдесят. Лишнего мне не надо.

    Старик пошарил и достал из кармана большой ободранный револьвер.

    –Я, батюшка, потом. .– подхватывая бидон и поспешно удаляясь, заговорила молочница.– Ты, дорогой мой, не трудись!– прибавляя ходу и не переставая оборачиваться, продолжала она.– Мне, золотой, деньги не к спеху Она выскочила за калитку, захлопнула ее и сердито с улицы закричала:

    –В больнице тебя, старого черта, держать надо, а не пускать по воле. Да, да! На замке, в больнице.

    Старик пожал плечами, сунул обратно в карман вынутую оттуда трешницу и тотчас же спрятал револьвер за спину, потому что в сад вошел пожилой джентльмен, доктор Ф. Г. Колокольчиков.

    С лицом сосредоточенным и серьезным, опираясь на палку, прямою, несколько деревянною походкой он шагал по песчаной аллее.

    Увидав чудного старика, джентльмен кашлянул, поправил очки и спросил:

    –Не скажешь ли ты, любезный, где мне найти владельца этой дачи?

    –На этой даче живу я,– ответил старик.

    –В таком случае,– прикладывая руку к соломенной шляпе, продолжал джентльмен,– вы мне скажите: не приходится ли вам некий мальчик, Тимур Гараев, родственником?

    –Да, приходится,– ответил старик.– Этот некий мальчик – мой племянник.

    –Мне очень прискорбно,– откашливаясь и недоуменно косясь на торчавшую в земле саблю, начал джентльмен,– но ваш племянник сделал вчера утром попытку ограбить наш дом.

    –Что?!– изумился старик.– Мой Тимур хотел ваш дом ограбить?

    –Да, представьте!– заглядывая старику за спину и начиная волноваться, продолжал джентльмен.– Он сделал попытку во время моего сна похитить укрывавшее меня байковое одеяло.

    –Кто? Тимур вас ограбил? Похитил байковое одеяло?– растерялся старик. И спрятанная у него за спиной рука с револьвером невольно опустилась.

    Волнение овладело почтенным джентльменом, и, с достоинством пятясь к выходу, он заговорил:

    –Я, конечно, не утверждал бы, но факты… факты! Милостивый государь! Я вас прошу, вы ко мне не приближайтесь. Я, конечно, не знаю, чему приписать. . Но ваш вид, ваше странное поведение ..

    –Послушайте,– шагая к джентльмену, произнес старик,– но все это, очевидно, недоразумение.

    –Милостивый государь!– не спуская глаз с револьвера и не переставая пятиться, вскричал джентльмен.– Наш разговор принимает нежелательное и, я бы сказал, недостойное нашего возраста направление.

    Он выскочил за калитку и быстро пошел прочь, повторяя:

    –Нет, нет, нежелательное и недостойное направление…

    Старик подошел к калитке как раз в ту минуту, когда шедшая купаться Ольга поравнялась с взволнованным джентльменом.

    Тут вдруг старик замахал руками и закричал Ольге, чтобы она остановилась. Но джентльмен проворно, как козел, перепрыгнул через канаву, схватил Ольгу за руку, и оба они мгновенно скрылись за углом.

    Тогда старик расхохотался. Возбужденный и обрадованный, бойко притопывая своей деревяшкой, он пропел:

    А вы и не поймете

    На быстром самолете,

    Как вас ожидала я до утренней зари.

    Да!

    Он отстегнул ремень у колена, швырнул на траву деревянную ногу и, на ходу сдирая парик и бороду, помчался к дому.

    Через десять минут молодой и веселый инженер Георгий Гараев сбежал с крыльца, вывел мотоцикл из сарая, крикнул собаке Рите, чтобы она караулила дом, нажал стартер и, вскочив в седло, помчался к реке разыскивать напуганную им Ольгу.

    В одиннадцать часов Гейка и Коля Колокольчиков отправились за ответом на ультиматум.

    –Ты иди ровно,– ворчал Гейка на Колю.– Ты шагай легко, твердо. А ты ходишь, как цыпленок за червяком скачет. И все у тебя, брат, хорошо – и штаны, и рубаха, и вся форма, а виду у тебя все равно нет. Ты, брат, не обижайся, я тебе дело говорю. Ну, вот скажи: зачем ты идешь и языком губы мусолишь? Ты запихай язык в рот, и пусть он там и лежит на своем месте… А ты зачем появился?– спросил Гейка, увидав выскочившего наперерез Симу Симакова.

    –Меня Тимур послал для связи,– затараторил Симаков.– Так надо, и ты ничего не понимаешь. Вам свое, а у меня свое дело. Коля, дай-ка я дудану в трубу. Экий ты сегодня важный! Гейка, дурак! Идешь по делу – надел бы сапоги, ботинки. Разве послы босиком ходят? Ну ладно, вы туда, а я сюда. Гоп-гоп, до свиданья!

    –Этакий балабон!– покачал головой Гейка.– Скажет сто слов, а можно бы четыре. Труби, Николай, вот и ограда.

    –Подавай наверх Михаила Квакина!– приказал Гейка высунувшемуся сверху мальчишке.

    –А заходите справа!– закричал из-за ограды Квакин.– Там для вас нарочно ворота открыты.

    –Не ходи,– дергая за руку Гейку, прошептал Коля.– Они нас поймают и поколотят.

    –Это все на двоих-то?– надменно спросил Гейка.– Труби, Николай, громче. Нашей команде везде дорога.

    Они прошли через ржавую железную калитку и очутились перед группой ребят, впереди которых стояли Фигура и Квакин.

    –Ответ на письмо давайте,– твердо сказал Гейка. Квакин улыбался, Фигура хмурился.

    –Давай поговорим,– предложил Квакин.– Ну, сядь, посиди, куда торопишься?

    –Ответ на письмо давайте,– холодно повторил Гейка.– А разговаривать с вами будем мы после.

    И было странно, непонятно: играет ли он, шутит ли, этот прямой, коренастый мальчишка в матросской тельняшке, возле которого стоит маленький, уже побледневший трубач? Или, прищурив строгие серые глаза свои, босоногий, широкоплечий, он и на самом деле требует ответа, чувствуя за собою и право и силу?

    –На, возьми,– протягивая бумагу, сказал Квакин.

    Гейка развернул лист. Там был грубо нарисован кукиш, под которым стояло ругательство.

    Спокойно, не изменившись в лице, Гейка разорвал бумагу. В ту же минуту он и Коля крепко были схвачены за плечи и за руки.

    Они не сопротивлялись.

    –За такие ультиматумы надо бы вам набить шею,– подходя к Гейке, сказал Квакин.– Но… мы люди добрые. До ночи мы запрем вас вот сюда,– он показал на часовню,– а ночью мы обчистим сад под номером двадцать четыре наголо.

    –Этого не будет,– ровно ответил Гейка.

    –Нет, будет!– крикнул Фигура и ударил Гейку по щеке.

    – Бей хоть сто раз,– зажмурившись и вновь открывая глаза, сказал Гейка.– Коля,– подбадривающе буркнул он,– ты не робей. Чую я, что будет сегодня у нас позывной сигнал по форме номер один общий.

    Пленников втолкнули внутрь маленькой часовни с наглухо закрытыми железными ставнями Обе двери за ними закрыли, задвинули засов и забили его деревянным клином.

    –Ну что?– подходя к двери и прикладывая ко рту ладонь, закричал Фигура.– Как оно теперь: по-нашему или по-вашему выйдет?

    И из-за двери глухо, едва слышно донеслось:

    –Нет, бродяги, теперь по-вашему уже никогда и ничего не выйдет.

    Фигура плюнул.

    –У него брат – матрос,– хмуро объяснил бритоголовый Алешка.– Они с моим дядей на одном корабле служат.

    –Ну,– угрожающе спросил Фигура,– а ты кто – капитан, что ли?

    –У него руки схвачены, а ты его бьешь. Это хорошо ли?

    –На и тебе тоже!– обозлился Фигура и ударил Алешку наотмашь.

    Тут оба мальчишки покатились на траву. Их тянули за руки, за ноги, разнимали…

    И никто не посмотрел наверх, где в густой листве липы, что росла близ ограды, мелькнуло лицо Симы Симакова.

    Винтом соскользнул он на землю. И напрямик, через чужие огороды, помчался к Тимуру, к своим на речку.

    Прикрыв голову полотенцем, Ольга лежала на горячем песке пляжа и читала.

    Женя купалась. Неожиданно кто-то обнял ее за плечи.

    Она обернулась.

    –Здравствуй,– сказала ей высокая темноглазая девочка.– Я приплыла от Тимура. Меня зовут Таней, и я тоже из его команды. Он жалеет, что тебе из-за него от сестры попало. У тебя сестра, наверное, очень злая?

    –Пусть он не жалеет,– покраснев, пробормотала Женя.– Ольга совсем не злая, у нее такой характер.– И, всплеснув руками, Женя с отчаянием добавила: – Ну, сестра, сестра и сестра! Вот погодите, приедет папа…

    Они вышли из воды и забрались на крутой берег, левей песчаного пляжа. Здесь они наткнулись на Нюрку.

    –Девочка, ты меня узнала? – как всегда быстро и сквозь зубы, спросила она у Жени.– Да! Я тебя узнала сразу. А вон Тимур!– сбросив платье, показала она на усыпанный ребятами противоположный берег.– Я знаю, кто мне поймал козу, кто нам уложил дрова и кто дал моему братишке землянику. И тебя я тоже знаю,– обернулась она к Тане.– Ты один раз сидела на грядке и плакала. А ты не плачь. Что толку?.. Гей! Сиди, чертовка, или я тебя сброшу в реку!– закричала она на привязанную к кустам козу.– Девочки, давайте в воду прыгнем!

    Женя и Таня переглянулись. Очень уж она была смешная, эта маленькая, загорелая, похожая на цыганку Нюрка.

    Взявшись за руки, они подошли к самому краю обрыва, под которым плескалась ясная голубая вода.

    –Ну, прыгнули?

    –Прыгнули!

    И они разом бросились в воду.

    Но не успели девчонки вынырнуть, как вслед за ними бултыхнулся кто-то четвертый.

    Это, как он был – в сандалиях, трусах и майке,– Сима Симаков с разбегу кинулся в реку. И, отряхивая слипшиеся волосы, отплевываясь и отфыркиваясь, длинными саженками он поплыл на другой берег.

    –Беда, Женя! Беда!– прокричал он обернувшись.– Гейка и Коля попали в засаду!

    Читая книгу, Ольга поднималась в гору. И там, где крутая тропка пересекала дорогу, ее встретил стоявший возле мотоцикла Георгий. Они поздоровались.

    –Я ехал,– объяснил ей Георгий,– смотрю, вы идете. Дай, думаю, подожду и подвезу, если по дороге.

    –Неправда!– не поверила Ольга.– Вы стояли и ожидали меня нарочно.

    –Ну, верно,– согласился Георгий.– Хотел соврать, да не вышло. Я должен перед вами извиниться за то, что напугал вас утром. А ведь хромой старик у калитки – это был я. Это я в гриме готовился к репетиции. Садитесь, я подвезу вас на машине.

    Ольга отрицательно качнула головой.

    Он положил ей букет на книгу.

    Букет был хорош. Ольга покраснела, растерялась и… бросила его на дорогу.

    Этого Георгий не ожидал.

    –Послушайте!– огорченно сказал он.– Вы хорошо играете, поете, глаза у вас прямые, светлые. Я вас ничем не обидел. Но мне думается, что так, как вы, не поступают люди… даже самой железобетонной специальности.

    –Цветов не надо!– сама испугавшись своего поступка, виновато ответила Ольга.– Я… и так, без цветов, с вами поеду.

    Она села на кожаную подушку, и мотоцикл полетел вдоль дороги.

    Дорога раздваивалась, но, минуя ту, что сворачивала к поселку, мотоцикл вырвался в поле.

    –Вы не туда повернули,– крикнула Ольга,– нам надо направо!

    –Здесь дорога лучше,– отвечал Георгий,– здесь дорога веселая.

    Опять поворот, и они промчались через шумливую тенистую рощу. Выскочила из стада и затявкала, пытаясь догнать их, собака. Но нет! Куда там! Далеко.

    Как тяжелый снаряд, прогудела встречная грузовая машина. И когда Георгий и Ольга вырвались из поднятых клубов пыли, то под горой увидали дым, трубы, башни, стекло и железо какого-то незнакомого города.

    –Это наш завод!– прокричал Ольге Георгий.– Три года тому назад я сюда ездил собирать грибы и землянику.

    Почти не уменьшая хода, машина круто развернулась.

    –Прямо!– предостерегающе кричала Ольга.– Давайте только прямо домой.

    Вдруг мотор заглох, и они остановились.

    –Подождите,– соскакивая, сказал Георгий,– маленькая авария.

    Он положил машину на траву под березой, достал из сумки ключ и принялся что-то подвертывать и подтягивать.

    –Вы кого в вашей опере играете?– присаживаясь на траву, спросила Ольга.– Почему у вас грим такой суровый и страшный?

    –Я играю старика инвалида,– не переставая возиться у мотоцикла, ответил Георгий.– Он бывший партизан, и он немного… не в себе. Он живет близ границы, и ему все кажется, что враги нас перехитрят и обманут. Он стар, но он осторожен. Красноармейцы же молодые – смеются, после караула в волейбол играют. Девчонки там у них разные… Катюши!

    Георгий нахмурился и тихо запел:

    За тучами опять померкнула луна.

    Я третью ночь не сплю в глухом дозоре.

    Ползут в тиши враги. Не спи, моя страна!

    Я стар. Я слаб. О, горе мне… о, горе!

    Тут Георгий переменил голос и, подражая хору, пропел: – Старик, спокойно… спокойно!

    –Что значит «спокойно»?– утирая платком запыленные губы, спросила Ольга.

    –А это значит,– продолжая стучать ключом по втулке, объяснял Георгий,– это значит, что: спи спокойно, старый дурак! Давно уже все бойцы и командиры стоят на своем месте… Оля, ваша сестренка о моей с ней встрече вам говорила?

    –Говорила, я ее выругала.

    –Напрасно. Очень забавная девочка. Я ей говорю «а», она мне «бэ»!

    –С этой забавной девочкой хлебнешь горя,– снова повторила Ольга.– К ней привязался какой-то мальчишка, зовут Тимур. Он из компании хулигана Квакина. И никак я его от нашего дома не могу отвадить.

    –Тимур!.. Гм… – Георгий смущенно кашлянул.– Разве он из компании? Он, кажется, не того… не очень… Ну ладно! Вы не беспокойтесь… Я его от вашего дома отважу. Оля, почему вы не учитесь в консерватории? Подумаешь – инженер! Я и сам инженер, а что толку?

    –Разве вы плохой инженер?

    –Зачем плохой?– подвигаясь к Ольге и начиная теперь стучать по втулке переднего колеса, ответил Георгий.– Совсем не плохой, но вы очень хорошо играете и поете.

    –Послушайте, Георгий,– смущенно отодвигаясь, сказала Ольга.– Я не знаю, какой вы инженер, но… чините вы машину как-то очень странно.

    И Ольга помахала рукой, показывая, как он постукивает ключом то по втулке, то по ободу.

    –Ничего не странно. Все делается так, как надо.– Он вскочил и стукнул ключом по раме.– Ну, вот и готово! Оля, ваш отец командир?

    –Да.

    –Это хорошо. Я и сам командир тоже.

    –Кто вас разберет!– пожала плечами Ольга.– То вы инженер, то вы актер, то командир. Может быть, к тому же вы еще и летчик?

    –Нет,– усмехнулся Георгий.– Летчики глушат бомбами по головам сверху, а мы с земли через железо и бетон бьем прямо в сердце.

    И опять перед ними замелькали, роясь, поля, рощи, речки. Наконец вот и дача.

    На треск мотоцикла с террасы выскочила Женя. Увидав Георгия, она смутилась, но когда он умчался, то, глядя ему вслед, Женя подошла к Ольге, обняла ее и с завистью сказала:

    –Ох, какая ты сегодня счастливая!

    Условившись встретиться неподалеку от сада дома № 24, мальчишки из-за ограды разбежались.

    Задержался только один Фигура. Его злило и удивляло молчание внутри часовни. Пленники не кричали, не стучали и на вопросы и окрики Фигуры не отзывались.

    Тогда Фигура пустился на хитрость. Открыв наружную дверь, он вошел в каменный простенок и замер, как будто бы его здесь не было.

    И так, приложив к замку ухо, он стоял до тех пор, пока наружная железная дверь не захлопнулась с таким грохотом, как будто бы по ней ударили бревном.

    –Эй, кто там?– бросаясь к двери, рассердился Фигура.– Эй, не балуй, а то дам по шее!

    Но ему не отвечали. Снаружи послышались чужие голоса. Заскрипели петли ставен. Кто-то через решетку окна переговаривался с пленниками.

    Затем внутри часовни раздался смех. И от этого смеха Фигуре стало плохо.

    Наконец наружная дверь распахнулась. Перед Фигурой стояли Тимур, Симаков и Ладыгин.

    –Открой второй засов!– не двигаясь, приказал Тимур.– Открой сам, или будет хуже!

    Нехотя Фигура отодвинул засов. Из часовни вышли Коля и Гейка.

    –Лезь на их место!– приказал Тимур.– Лезь, гадина, быстро!– сжимая кулаки, крикнул он.– Мне с тобой разговаривать некогда!

    Захлопнули за Фигурой обе двери. Наложили на петлю тяжелую перекладину и повесили замок. Потом Тимур взял лист бумаги и синим карандашом коряво написал:

    «Квакин, караулить не надо. Я их запер, ключ у меня. Я приду прямо на место, к саду, вечером».

    Затем все скрылись. Через пять минут за ограду зашел Квакин. Он прочел записку, потрогал замок, ухмыльнулся и пошел к калитке, в то время как запертый Фигура отчаянно колотил кулаками и пятками по железной двери.

    От калитки Квакин обернулся и равнодушно пробормотал:

    –Стучи, Гейка, стучи! Нет, брат, ты еще до вечера настучишься.

    Дальше события развертывались так.

    Перед заходом солнца Тимур и Симаков сбегали на рыночную площадь. Там, где в беспорядке выстроились ларьки – квас, воды, овощи, табак, бакалея, мороженое,– у самого края торчала неуклюжая пустая будка, в которой по базарным дням работали сапожники. В будке этой Тимур и Симаков пробыли недолго.

    В сумерки на чердаке сарая заработало штурвальное колесо. Один за одним натягивались крепкие веревочные провода, передавая туда, куда надо, и те, что надо, сигналы.

    Подходили подкрепления. Собрались мальчишки, их было уже много – двадцать – тридцать. А через дыры заборов тихо и бесшумно проскальзывали все новые и новые люди.

    Таню и Нюрку отослали обратно. Женя сидела дома. Она должна была задерживать и не пускать в сад Ольгу На чердаке у колеса стоял Тимур.

    –Повтори сигнал по шестому проводу,– озабоченно попросил просунувшийся в окно Симаков.– Там что-то не отвечают.

    Двое мальчуганов чертили по фанере какой-то плакат. Подошло звено Ладыгина.

    Наконец пришли разведчики. Шайка Квакина собиралась на пустыре близ сада дома № 24.

    –Пора,– сказал Тимур.– Всем приготовиться!

    Он выпустил из рук колесо, взялся за веревку.

    И над старым сараем под неровным светом бегущей меж облаков луны медленно поднялся и заколыхался флаг команды – сигнал к бою.

    …Вдоль забора дома№ 24 продвигалась цепочка из десятка мальчишек. Остановившись в тени, Квакин сказал:

    –Все на месте, а Фигуры нет.

    –Он хитрый,– ответил кто-то.– Он, наверное, уже в саду. Он всегда вперед лезет.

    Квакин отодвинул две заранее снятые с гвоздей доски и пролез через дыру. За ним полезли и остальные. На улице у дыры остался один часовой – Алешка.

    Из поросшей крапивой и бурьяном канавы по другой стороне улицы выглянуло пять голов. Четыре из них сразу же спрятались. Пятая – Коли Колокольчикова – задержалась, но чья-то ладонь хлопнула ее по макушке, и голова исчезла.

    Часовой Алешка оглянулся. Все было тихо, и он просунул голову в отверстие – послушать, что делается внутри сада.

    От канавы отделилось трое. И в следующее мгновение часовой почувствовал, как крепкая сила рванула его за ноги, за руки. И, не успев крикнуть, он отлетел от забора.

    –Гейка,– пробормотал он, поднимая лицо,– ты откуда?

    –Оттуда,– прошипел Гейка.– Смотри молчи! А то я не посмотрю, что ты за меня заступался.

    –Хорошо,– согласился Алешка,– я молчу.– И неожиданно он пронзительно свистнул.

    Но тотчас же рот его был зажат широкой ладонью Гейки. Чьи-то руки подхватили его за плечи, за ноги и уволокли прочь.

    Свист в саду услыхали. Квакин обернулся. Свист больше не повторился. Квакин внимательно оглядывался по сторонам. Теперь ему показалось, что кусты в углу сада шевельнулись.

    –Фигура!– негромко окликнул Квакин.– Это ты там, дурак, прячешься?

    –Мишка! Огонь!– крикнул вдруг кто-то.– Это идут хозяева!

    Но это были не хозяева.

    Позади, в гуще листвы, вспыхнуло не меньше десятка электрических фонарей. И, слепя глаза, они стремительно надвигались на растерявшихся налетчиков.

    –Бей, не отступай!– выхватывая из кармана яблоко и швыряя по огням, крикнул Квакин.– Рви фонари с руками! Это идет он… Тимка!

    –Там Тимка, а здесь Симка!– гаркнул, вырываясь из-за куста, Симаков.

    И еще десяток мальчишек рванулись с тылу и с фланга.

    –Эге!– заорал Квакин.– Да у них сила! За забор вылетай, ребята!

    Попавшая в засаду шайка в панике метнулась к забору. Толкаясь, сшибаясь лбами, мальчишки выскакивали на улицу и попадали прямо в руки Ладыгина и Гейки.

    Луна совсем спряталась за тучи. Слышны были только голоса:

    –Пусти!

    –Оставь!

    –Не лезь! Не тронь!

    –Всем тише!– раздался в темноте голос Тимура.– Пленных не бить! Где Гейка?

    –Здесь Гейка!

    –Веди всех на место.

    –А если кто не пойдет?

    –Хватайте за руки, за ноги и тащите с почетом, как икону богородицы.

    –Пустите, черти!– раздался чей-то плачущий голос.

    –Кто кричит?– гневно спросил Тимур.– Хулиганить мастера, а отвечать боитесь! Гейка, давай команду, двигай!

    Пленников подвели к пустой будке на краю базарной площади. Тут их одного за другим протолкнули за дверь.

    –Михаила Квакина ко мне,– попросил Тимур. Подвели Квакина.

    –Готово?– спросил Тимур.

    –Все готово.

    Последнего пленника втолкнули в будку, задвинули засов и просунули в пробой тяжелый замок.

    –Ступай,– сказал тогда Тимур Квакину.– Ты смешон. Ты никому не страшен и не нужен.

    Ожидая, что его будут бить, ничего не понимая, Квакин стоял, опустив голову.

    –Ступай,– повторил Тимур.– Возьми вот этот ключ и отопри часовню, где сидит твой друг Фигура.

    Квакин не уходил.

    –Отопри ребят,– хмуро попросил он.– Или посади меня вместе с ними.

    –Нет,– отказался Тимур,– теперь все кончено. Ни им с тобою, ни тебе с ними больше делать нечего.

    Под свист, шум и улюлюканье, спрятав голову в плечи, Квакин медленно пошел прочь. Отойдя десяток шагов, он остановился и выпрямился.

    –Бить буду!– злобно закричал он, оборачиваясь к Тимуру.– Бить буду тебя одного. Один на один, до смерти!– И, отпрыгнув, он скрылся в темноте.

    –Ладыгин и твоя пятерка, вы свободны,– сказал Тимур.– У тебя что?

    –Дом номер двадцать два, перекатать бревна, по Большой Васильковской.

    –Хорошо. Работайте!

    Рядом на станции заревел гудок. Прибыл дачный поезд. С него сходили пассажиры, и Тимур заторопился.

    –Симаков и твоя пятерка, у тебя что?

    –Дом номер тридцать восемь по Малой Петраковской.– Он рассмеялся и добавил: – Наше дело, как всегда: ведра, кадка да вода… Гоп! Гоп! До свиданья!

    –Хорошо, работайте! Ну, а теперь… сюда идут люди. Остальные все по домам… Разом!

    Гром и стук раздался по площади. Шарахнулись и остановились идущие с поезда прохожие. Стук и вой повторился. Загорелись огни в окнах соседних дач. Кто-то включил свет над ларьком, и столпившиеся люди увидели над палаткой такой плакат:

    ПРОХОЖИЕ, НЕ ЖАЛЕЙ!

    Здесь сидят люди, которые трусливо по ночам обирают сады мирных жителей.

    Ключ от замка висит позади этого плаката, и тот, кто отопрет этих арестантов, пусть сначала посмотрит, нет ли среди них его близких или знакомых.

    Поздняя ночь. И черно-красной звезды на воротах не видно. Но она тут.

    Сад того дома, где живет маленькая девочка. С ветвистого дерева спустились веревки. Вслед за ними по шершавому стволу соскользнул мальчик. Он кладет доску, садится и пробует, прочны ли они, эти новые качели. Толстый сук чуть поскрипывает, листва шуршит и вздрагивает. Вспорхнула и пискнула потревоженная птица. Уже поздно. Спит давно Ольга, спит Женя. Спят и его товарищи: веселый Симаков, молчаливый Ладыгин, смешной Коля. Ворочается, конечно, и бормочет во сне храбрый Гейка.

    Часы на каланче отбивают четверти: «Был день – было дело! Дин-дон… раз, два!..»Да, уже поздно.

    Мальчуган встает, шарит по траве руками и поднимает тяжелый букет полевых цветов. Эти цветы рвала Женя.

    Осторожно, чтобы не разбудить и не испугать спящих, он всходит на озаренное луною крыльцо и бережно кладет букет на верхнюю ступеньку. Это – Тимур.

    Было утро выходного дня. В честь годовщины победы красных под Хасаном комсомольцы поселка устроили в парке большой карнавал – концерт и гулянье.

    Девчонки убежали в рощу еще спозаранку. Ольга торопливо доканчивала гладить блузку. Перебирая платья, она тряхнула Женин сарафан, из его кармана выпала бумажка.

    Ольга подняла и прочла:

    «Девочка, никого дома не бойся. Все в порядке, и никто от меня ничего не узнает. Тимур».

    «Чего не узнает? Почему не бойся? Что за тайна у этой скрытной и лукавой девчонки? Нет! Этому надо положить конец. Папа уезжал, и он велел… Надо действовать решительно и быстро».

    В окно постучал Георгий.

    –Оля,– сказал он,– выручайте! Ко мне пришла делегация. Просят что-нибудь спеть с эстрады. Сегодня такой день – отказать было нельзя. Давайте аккомпанируйте мне на аккордеоне.

    –Оля, я с пианисткой не хочу. Хочу с вами! У нас получится хорошо. Можно, я к вам через окно прыгну? Оставьте утюг и выньте инструмент. Ну вот, я его вам сам вынул. Вам только остается нажимать на лады пальцами, а я петь буду.

    –Послушайте, Георгий,– обиженно сказала Ольга,– в конце концов вы могли не лезть в окно, когда есть двери…

    В парке было шумно. Вереницей подъезжали машины с отдыхающими. Тащились грузовики с бутербродами, с булками, бутылками, колбасой, конфетами, пряниками. Стройно подходили голубые отряды ручных и колесных мороженщиков. На полянах разноголосо вопили патефоны, вокруг которых раскинулись приезжие и местные дачники с питьем и снедью. Играла музыка.

    У ворот ограды эстрадного театра стоял дежурный старичок и бранил монтера, который хотел пройти через калитку вместе со своими ключами, ремнями и железными «кошками».

    –С инструментами, дорогой, сюда не пропускаем. Сегодня праздник. Ты сначала сходи домой, умойся и оденься.

    –Так ведь, папаша, здесь же без билета, бесплатно!

    –Все равно нельзя. Здесь пение. Ты бы еще с собой телеграфный столб приволок. И ты, гражданин, обойди тоже,– остановил он другого человека.– Здесь люди поют… музыка. А у тебя бутылка торчит из кармана.

    –Но, дорогой папаша,– заикаясь, пытался возразить человек,– мне нужно… я сам тенор.

    –Проходи, проходи, тенор,– показывая на монтера, отвечал старик.– Вон бас не возражает. И ты, тенор, не возражай тоже.

    Женя, которой мальчишки сказали, что Ольга с аккордеоном прошла на сцену, нетерпеливо ерзала на скамье.

    Наконец вышли Георгий и Ольга. Жене стало страшно: ей показалось, что над Ольгой сейчас начнут смеяться. Но никто не смеялся.

    Георгий и Ольга стояли на подмостках, такие простые, молодые и веселые, что Жене захотелось обнять их обоих. Но вот Ольга накинула ремень на плечо. Глубокая морщина перерезала лоб Георгия, он ссутулился, наклонил голову. Теперь это был старик, и низким звучным голосом он запел:

    Я третью ночь не сплю Мне чудится все то же

    Движенье тайное в угрюмой тишине

    Винтовка руку жжет. Тревога сердце гложет,

    Как двадцать лет назад ночами на войне.

    Но если и сейчас я встречуся с тобою,

    Наемных армий вражеский солдат,

    То я, седой старик, готовый встану к бою,

    Спокоен и суров, как двадцать лет назад.

    –Ах, как хорошо! И как этого хромого смелого старика жалко! Молодец, молодец… – бормотала Женя.– Так, так. Играй, Оля! Жаль только, что не слышит тебя наш папа.

    После концерта, дружно взявшись за руки, Георгий и Ольга шли по аллее.

    –Все так,– говорила Ольга.– Но я не знаю, куда пропала Женя.

    –Она стояла на скамье,– ответил Георгий,– и кричала: «Браво, браво!» Потом к ней подошел… – тут Георгий запнулся,– какой-то мальчик, и они исчезли.

    –Какой мальчик?– встревожилась Ольга.– Георгий, вы старше, скажите, что мне с ней делать? Смотрите! Утром я у нее нашла вот эту бумажку!

    Георгий прочел записку. Теперь он и сам задумался и нахмурился.

    –Не бойся – это значит не слушайся. Ох, и попадись мне этот мальчишка под руку, то-то бы я с ним поговорила!

    Ольга спрятала записку. Некоторое время они молчали. Но музыка играла очень весело, кругом смеялись, и, опять взявшись за руки, они пошли по аллее.

    Вдруг на перекрестке в упор они столкнулись с другой парой, которая, так же дружно держась за руки, шла им навстречу. Это были Тимур и Женя.

    Растерявшись, обе пары вежливо на ходу раскланялись.

    –Вот он!– дергая Георгия за руку, с отчаянием сказала Ольга.– Это и есть тот самый мальчишка.

    –Да,– смутился Георгий,– а главное, что это и есть Тимур – мой отчаянный племянник.

    –И ты вы знали!– рассердилась Ольга.– И вы мне ничего не говорили!

    Откинув его руку, она побежала по аллее. Но ни Тимура, ни Жени уже видно не было. Она свернула на узкую кривую тропку, и только тут она наткнулась на Тимура, который стоял перед Фигурой и Квакиным.

    –Послушай,– подходя к нему вплотную, сказала Ольга.– Мало вам того, что вы облазили и обломали все сады, даже у старух, даже у осиротевшей девчурки; мало тебе того, что от вас бегут даже собаки,– ты портишь и настраиваешь против меня сестренку. У тебя на шее пионерский галстук, но ты просто… негодяй.

    Тимур был бледен.

    –Это неправда,– сказал он.– Вы ничего не знаете.

    Ольга махнула рукой и побежала разыскивать Женю.

    Тимур стоял и молчал. Молчали озадаченные Фигура и Квакин.

    –Ну что, комиссар?– спросил Квакин.– Вот и тебе, я вижу, бывает невесело?

    –Да, атаман,– медленно поднимая глаза, ответил Тимур.– Мне сейчас тяжело, мне невесело. И лучше бы вы меня поймали, исколотили, избили, чем мне из-за вас слушать… вот это.

    –Чего же ты молчал?– усмехнулся Квакин.– Ты бы сказал: это, мол, не я. Это они. Мы тут стояли, рядом.

    –Да! Ты бы сказал, а мы бы тебе за это наподдали,– вставил обрадованный Фигура.

    Но совсем не ожидавший такой поддержки Квакин молча и холодно посмотрел на своего товарища. А Тимур, трогая рукой стволы деревьев, медленно пошел прочь

    –Гордый,– тихо сказал Квакин. – Хочет плакать, а молчит.

    –Давай-ка сунем ему по разу, вот и заплачет,– сказал Фигура и запустил вдогонку Тимуру еловой шишкой.

    –Он… гордый,– хрипло повторил Квакин,– а ты… ты – сволочь!

    И, развернувшись, он ляпнул Фигуре кулаком по лбу. Фигура опешил, потом взвыл и кинулся бежать. Дважды нагоняя его, давал ему Квакин тычка в спину. Наконец Квакин остановился, поднял оброненную фуражку; отряхивая, ударил ее о колено, подошел к мороженщику, взял порцию, прислонился к дереву и, тяжело дыша, жадно стал глотать мороженое большими кусками.

    На поляне возле стрелкового тира Тимур нашел Гейку и Симу.

    –Тимур!– предупредил его Сима.– Тебя ищет (он, кажется, очень сердит) твой дядя.

    –Да, иду, я знаю.

    –Ты сюда вернешься?

    –Не знаю.

    –Тима!– неожиданно мягко сказал Гейка и взял товарища за руку.– Что это? Ведь мы же ничего плохого никому не сделали. А ты знаешь, если человек прав…

    –Да, знаю… то он не боится ничего на свете. Но ему все равно больно.

    Тимур ушел.

    К Ольге, которая несла домой аккордеон, подошла Женя.

    –Оля!

    –Уйди!– не глядя на сестру, ответила Ольга.– Я с тобой больше не разговариваю. Я сейчас уезжаю в Москву, и ты без меня можешь гулять с кем хочешь, хоть до рассвета.

    –Но, Оля…

    –Я с тобой не разговариваю. Послезавтра МЫ переедем в Москву. А там подождем папу.

    –Да! Папа, а не ты – он все узнает!– в гневе и слезах крикнула Женя и помчалась разыскивать Тимура.

    Она разыскала Гейку, Симакова и спросила, где Тимур.

    –Его позвали домой,– сказал Гейка.– На него за что-то из-за тебя очень сердит дядя.

    В бешенстве топнула Женя ногой и, сжимая кулаки, вскричала:

    –Вот так… ни за что… и пропадают люди! Она обняла ствол березы, но тут к ней подскочили Таня и Нюрка.

    –Женька!– закричала Таня.– Что с тобой? Женя, бежим! Там пришел баянист, там начались танцы – пляшут девчонки.

    Они схватили ее, затормошили и подтащили к кругу, внутри которого мелькали яркие, как цветы, платья, блузки и сарафаны.

    –Женя, плакать не надо!– так же, как всегда, быстро и сквозь зубы сказала Нюрка.– Меня когда бабка колотит, и то я не плачу! Девочки, давайте лучше в круг!.. Прыгнули!

    –«Пр-рыгнули»!– передразнила Нюрку Женя. И, прорвавшись через цепь, они закружились, завертелись в отчаянно веселом танце.

    Когда Тимур вернулся домой, его подозвал дядя.

    –Мне надоели твои ночные похождения,– говорил Георгий.– Надоели сигналы, звонки, веревки; Что это была за странная история с одеялом?

    –Это была ошибка.

    –Хороша ошибка! К этой девочке ты больше не лезь: тебя ее сестра не любит.

    –За что?

    –Не знаю. Значит, заслужил. Что это у тебя за записки? Что это за странные встречи в саду на рассвете? Ольга говорит, что ты учишь девочку хулиганству.

    –Она лжет,– возмутился Тимур,– а еще комсомолка! Если ей что непонятно, она могла бы позвать меня, спросить. И я бы ей на все ответил.

    –Хорошо. Но, пока ты ей еще ничего не ответил, я запрещаю тебе подходить к их даче, и вообще, если ты будешь самовольничать, то я тебя тотчас же отправлю домой к матери.

    Он хотел уходить.

    –Дядя,– остановил его Тимур,– а когда вы были мальчишкой, что вы делали? Как играли?

    –Мы?.. Мы бегали, скакали, лазили по крышам. бывало, что и дрались. Но наши игры были просты и всем понятны.

    Чтобы проучить Женю, к вечеру, так и не сказав сестренке ни слова, Ольга уехала в Москву.

    В Москве никакого дела у нее не было. И поэтому, не заезжая к себе, она отправилась к подруге, просидела у нее дотемна и только часам к десяти пришла на свою квартиру. Она открыла дверь, зажгла свет и тут же вздрогнула: к двери в квартиру была пришпилена телеграмма. Ольга сорвала телеграмму и прочла ее. Телеграмма была от папы.

    К вечеру, когда уже разъезжались из парка грузовики, Женя и Таня забежали на дачу. Затевалась игра в волейбол, и Женя должна была сменить туфли на тапки.

    Она завязывала шнурок, когда в комнату вошла женщина – мать белокурой девчурки. Девочка лежала у нее на руках и дремала.

    Узнав, что Ольги нет дома, женщина опечалилась.

    –Я хотела оставить у вас дочку,– сказала она.– Я не знала, что нет сестры… Поезд приходит сегодня ночью, и мне надо в Москву – встретить маму.

    –Оставьте ее,– сказала Женя.– Что же Ольга… А я не человек, что ли? Кладите ее на мою кровать, а я на другой лягу.

    –Она спит спокойно и теперь проснется только утром,– обрадовалась мать.– К ней только изредка нужно подходить и поправлять под ее головой подушку.

    Девчурку раздели, уложили. Мать ушла. Женя отдернула занавеску, чтобы видна была через окно кроватка, захлопнула дверь террасы, и они с Таней убежали играть в волейбол, условившись после каждой игры прибегать по очереди и смотреть, как спит девочка.

    Только что они убежали, как на крыльцо вошел почтальон. Он стучал долго, а так как ему не откликались, то он вернулся к калитке и спросил у соседа, не уехали ли хозяева в город.

    –Нет,– отвечал сосед,– девчонку я сейчас тут видел. Давай я приму телеграмму.

    Сосед расписался, сунул телеграмму в карман, сел на скамью и закурил трубку. Он ожидал Женю долго.

    Прошло часа полтора. Опять к соседу подошел почтальон.

    –Вот,– сказал он.– И что за пожар, спешка? Прими, друг, и вторую телеграмму.

    Сосед расписался. Было уже совсем темно. Он прошел через калитку, поднялся по ступенькам террасы и заглянул в окно. Маленькая девочка спала. Возле ее головы на подушке лежал рыжий котенок. Значит, хозяева были где-то около дома. Сосед открыл форточку и опустил через нее обе телеграммы. Они аккуратно легли на подоконник, и вернувшаяся Женя должна была бы заметить их сразу.

    Но Женя их не заметила. Придя домой, при свете луны она поправила сползшую с подушки девчурку, турнула котенка, разделась и легла спать.

    Она лежала долго, раздумывая о том: вот она какая бывает, жизнь! И она не виновата, и Ольга как будто бы тоже. А вот впервые они с Ольгой всерьез поссорились.

    Было очень обидно. Спать не спалось, и Жене захотелось булки с вареньем. Она спрыгнула, подошла к шкафу, включила свет и тут увидела на подоконнике телеграммы.

    Ей стало страшно. Дрожащими руками она оборвала заклейку и прочла.

    В первой было:

    «Буду сегодня проездом от двенадцати ночи до трех утра тчк Ждите на городской квартире папа».

    Во второй:

    «Приезжай немедленно ночью папа будет в городе Ольга».

    С ужасом глянула на часы. Было без четверти двенадцать. Накинув платье и схватив сонного ребенка, Женя, как полоумная, бросилась к крыльцу. Одумалась. Положила ребенка на кровать. Выскочила на улицу и помчалась к дому старухи молочницы. Она грохала в дверь кулаком и ногой до тех пор, пока не показалась в окне голова соседки.

    –Чего стучишь?– сонным голосом спросила она.– Чего озоруешь?

    –Я не озорую,– умоляюще заговорила Женя.– Мне нужно молочницу, тетю Машу. Я хотела ей оставить ребенка.

    –И что городишь?– захлопывая окно, ответила соседка.– Хозяйка еще с утра уехала в деревню гостить к брату.

    Со стороны вокзала донесся гудок приближающегося поезда. Женя выбежала на улицу и столкнулась с седым джентльменом, доктором.

    –Простите!– пробормотала она.– Вы не знаете, какой это гудит поезд?

    Джентльмен вынул часы.

    –Двадцать три пятьдесят пять,– ответил он.– Это сегодня на Москву последний.

    –Как – последний?– глотая слезы, прошептала Женя.– А когда следующий?

    –Следующий пойдет утром, в три сорок. Девочка, что с тобой?– хватая за плечо покачнувшуюся Женю, участливо спросил старик.– Ты плачешь? Может быть, я тебе чем-нибудь смогу помочь?

    –Ах нет!– сдерживая рыдания и убегая, ответила Женя.– Теперь уже мне не может помочь никто на свете.

    Дома уткнулась головой в подушку, но тотчас же вскочила и гневно посмотрела на спящую девчурку. Опомнилась, одернула одеяло, столкнула с подушки рыжего котенка.

    Она зажгла свет на террасе, в кухне, в комнате, села на диван и покачала головой. Так сидела она долго и, кажется, ни о чем не думала. Нечаянно она задела валявшийся тут же аккордеон. Машинально подняла его и стала перебирать клавиши. Зазвучала мелодия, торжественная и печальная. Женя грубо оборвала игру и подошла к окну. Плечи ее вздрагивали.

    Нет! Оставаться одной и терпеть такую муку сил у нее больше нет. Она зажгла свечку и, спотыкаясь, через сад пошла к сараю.

    Вот и чердак. Веревка, карта, мешки, флаги. Она зажгла фонарь, подошла к штурвальному колесу, нашла нужный ей провод, зацепила его за крюк и резко повернула колесо.

    Тимур спал, когда Рита тронула его за плечо лапой. Толчка он не почувствовал. И, схватив зубами одеяло, Рита стащила его на пол.

    Тимур вскочил.

    –Ты что?– спросил он, не понимая.– Что-нибудь случилось?

    Собака смотрела ему в глаза, шевелила хвостом, мотала мордой. Тут Тимур услыхал звон бронзового колокольчика.

    Недоумевая, кому он мог понадобиться глухой ночью, он вышел на террасу и взял трубку телефона.

    –Да, я, Тимур, у аппарата. Это кто? Это ты… Ты, Женя?

    Сначала Тимур слушал спокойно. Но вот губы его зашевелились, по липу пошли красноватые пятна. Он задышал часто и отрывисто.

    –И только на три часа?– волнуясь, спросил он.– Женя, ты плачешь? Я слышу… Ты плачешь. Не смей! Не надо! Я приду скоро…

    Он повесил трубку и схватил с полки расписание поездов.

    –Да, вот он, последний, в двадцать три пятьдесят пять. Следующий пойдет только в три сорок.– Он стоит и кусает губы.– Поздно! Неужели ничего нельзя сделать? Нет! Поздно!

    Но красная звезда днем и ночью горит над воротами Жениного дома. Он зажег ее сам, своей рукой, и ее лучи, прямые, острые, блестят и мерцают перед его глазами.

    Дочь командира в беде! Дочь командира нечаянно попала в засаду.

    Он быстро оделся, выскочил на улицу, и через несколько минут он уже стоял перед крыльцом дачи седого джентльмена. В кабинете доктора еще горел свет. Тимур постучался. Ему открыли.

    –Ты к кому?– сухо и удивленно спросил его джентльмен.

    –К вам,– ответил Тимур.

    –Ко мне?– Джентльмен подумал, потом широким жестом распахнул дверь и сказал: – Тогда… прошу пожаловать!..

    Они говорили недолго.

    –Вот и все, что мы делаем,– поблескивая глазами, закончил свой рассказ Тимур.– Вот и все, что мы делаем, как играем, и вот зачем мне нужен сейчас ваш Коля.

    Молча старик встал. Резким движением он взял Тимура за подбородок, поднял его голову, заглянул ему в глаза и вышел.

    Он прошел в комнату, где спал Коля, и подергал его за плечо.

    –Вставай,– сказал он,– тебя зовут.

    –Но я ничего не знаю,– испуганно тараща глаза, заговорил Коля.– Я, дедушка, право, ничего не знаю.

    –Вставай,– сухо повторил ему джентльмен.– За тобой пришел твой товарищ.

    На чердаке на охапке соломы, охватив колени руками, сидела Женя. Она ждала Тимура. Но вместо него в отверстие окна просунулась взъерошенная голова Коли Колокольчикова.

    –Это ты?– удивилась Женя.– Что тебе надо?

    –Я не знаю,– тихо и испуганно отвечал Коля.– Я спал. Он пришел. Я встал. Он послал. Он велел, чтобы мы с тобой спустились вниз, к калитке.

    –Зачем?

    –Я не знаю. У меня у самого в голове какой-то стук, гудение. Я, Женя, и сам ничего не понимаю.

    Спрашивать позволения было не у кого. Дядя ночевал в Москве. Тимур зажег фонарь, взял топор, крикнул собаку Риту и вышел в сад. Он остановился перед закрытой дверью сарая. Он перевел взгляд с топора на замок. Да! Он знал – так делать было нельзя, но другого выхода не было. Сильным ударом он сшиб замок и вывел мотоцикл из сарая.

    –Рита!– горько сказал он, становясь на колено и целуя собаку в морду.– Ты не сердись! Я не мог поступить иначе.

    Женя и Коля стояли у калитки. Издалека показался быстро приближающийся огонь. Огонь летел прямо на них, послышался треск мотора. Ослепленные, они зажмурились, попятились к забору, как вдруг огонь погас, мотор заглох и перед ними очутился Тимур.

    –Коля,– сказал он, не здороваясь и ничего не спрашивая,– ты останешься здесь и будешь охранять спящую девчонку. Ты отвечаешь за нее перед всей нашей командой. Женя, садись. Вперед! В Москву!

    Женя вскрикнула, что было у нее силы обняла Тимура и поцеловала.

    –Садись, Женя. садись!– стараясь казаться суровым, кричал Тимур.– Держись крепче! Ну, вперед! Вперед, двигаем!

    Мотор затрещал, гудок рявкнул, и вскоре красный огонек скрылся из глаз растерявшегося Коли.

    Он постоял, поднял палку и, держа ее наперевес, как ружье, обошел вокруг ярко освещенной дачи.

    –Да,– важно шагая, бормотал он.– Эх, и тяжела ты, солдатская служба! Нет тебе покоя днем, нет и ночью!

    Время подходило к трем ночи. Полковник Александров сидел у стола, на котором стоял остывший чайник и лежали обрезки колбасы, сыра и булки.

    –Через полчаса я уеду,– сказал он Ольге.– Жаль, что так и не пришлось мне повидать Женьку. Оля, ты плачешь?

    –Я не знаю, почему она не приехала. Мне ее так жалко, она тебя так ждала. Теперь она совсем сойдет с ума. А она и так сумасшедшая.

    –Оля,– вставая, сказал отец,– я не знаю, я не верю, чтобы Женька могла попасть в плохую компанию, чтобы ее испортили, чтобы ею командовали. Нет! Не такой у нее характер.

    –Ну вот!– огорчилась Ольга.– Ты ей только об этом скажи. Она и так заладила, что характер у нее такой же, как у тебя. А чего там такой! Она залезла на крышу, спустила через трубу веревку. Я хочу взять утюг, а он прыгает кверху. Папа, когда ты уезжал, у нее было четыре платья. Два – уже тряпки. Из третьего она выросла, одно я ей носить пока не даю. А три новых я ей сама сшила. Но все на ней так и горит. Вечно она в синяках, в царапинах. А она, конечно, подойдет, губы бантиком сложит, глаза голубые вытаращит. Ну конечно, все думают – цветок, а не девочка. А пойди-ка. Ого! Цветок! Тронешь и обожжешься. Папа, ты не выдумывай, что у нее такой же, как у тебя, характер. Ей только об этом скажи! Она три дня на трубе плясать будет.

    –Ладно,– обнимая Ольгу, согласился отец.– Я ей скажу. Я ей напишу. Ну и ты, Оля, не жми на нее очень. Ты скажи ей, что я ее люблю и помню, что мы вернемся скоро и что ей обо мне нельзя плакать, потому что она дочь командира.

    –Все равно будет,– прижимаясь к отцу, сказала Ольга.– И я дочь командира. И я буду тоже.

    Отец посмотрел на часы, подошел к зеркалу, надел ремень и стал одергивать гимнастерку. Вдруг наружная дверь хлопнула. Раздвинулась портьера. И, как-то угловато сдвинув плечи, точно приготовившись к прыжку, появилась Женя.

    Но, вместо того чтобы вскрикнуть, подбежать, прыгнуть, она бесшумно, быстро подошла и молча спрятала лицо на груди отца. Лоб ее был забрызган грязью, помятое платье в пятнах. И Ольга в страхе спросила:

    –Женя, ты откуда? Как ты сюда попала?

    Не поворачивая головы, Женя отмахнулась кистью руки, и это означало: «Погоди!.. Отстань!.. Не спрашивай!..»

    Отец взял Женю на руки, сел на диван, посадил ее к себе на колени. Он заглянул ей в лицо и вытер ладонью ее запачканный лоб.

    –Да, хорошо! Ты молодец человек, Женя!

    –Но ты вся в грязи, лицо черное! Как ты сюда попала?– опять спросила Ольга.

    Женя показала ей на портьеру, и Ольга увидела Тимура.

    Он снимал кожаные автомобильные краги. Висок его был измазан желтым маслом. У него было влажное, усталое лицо честно выполнившего свое дело рабочего человека. Здороваясь со всеми, он наклонил голову.

    –Папа!– вскакивая с колен отца и подбегая к Тимуру, сказала Женя. –Ты никому не верь! Они ничего не знают. Это Тимур – мой очень хороший товарищ.

    Отец встал и, не раздумывая, пожал Тимуру руку. Быстрая и торжествующая улыбка скользнула по лицу Жени – одно мгновение испытующе глядела она на Ольгу. И та, растерявшаяся, все еще недоумевающая, подошла к Тимуру:

    –Ну… тогда здравствуй…

    Вскоре часы пробили три.

    –Папа,– испугалась Женя,– ты уже встаешь? Наши часы спешат.

    –Нет, Женя, это точно.

    –Папа, и твои часы спешат тоже.– Она подбежала к телефону, набрала «время», и из трубки донесся ровный металлический голос: –Три часа четыре минуты!

    Женя взглянула на стену и со вздохом сказала:

    –Наши спешат, но только на одну минуту. Папа, возьми нас с собой на вокзал, мы тебя проводим до поезда!

    –Нет, Женя, нельзя. Мне там будет некогда.

    –Почему? Папа, ведь у тебя билет уже есть?

    –Есть.

    –В мягком?

    –В мягком.

    –Ох, как и я хотела бы с тобой поехать далеко-далеко в мягком!..

    И вот не вокзал, а какая-то станция, похожая на подмосковную товарную, пожалуй, на Сортировочную. Пути, стрелки, составы, вагоны. Людей не видно. На линии стоит бронепоезд. Приоткрылось железное окно, мелькнуло и скрылось озаренное пламенем лицо машиниста. На платформе в кожаном пальто стоит отец Жени – полковник Александров. Подходит лейтенант, козыряет и спрашивает:

    –Товарищ командир, разрешите отправляться?

    –Да!– Полковник смотрит на часы: три часа пятьдесят три минуты.– Приказано отправляться в три часа пятьдесят три минуты.

    Полковник Александров подходит к вагону и смотрит. Светает, но в тучах небо. Он берется за влажные поручни. Перед ним открывается тяжелая дверь. И, поставив ногу на ступеньку, улыбнувшись, он сам себя спрашивает:

    –В мягком?

    –Да! В мягком…

    Тяжелая стальная дверь с грохотом захлопывается за ним. Ровно, без толчков, без лязга вся эта броневая громада трогается и плавно набирает скорость. Проходит паровоз. Плывут орудийные башни. Москва остается позади. Туман. Звезды гаснут. Светает.

    …Утром, не найдя дома ни Тимура, ни мотоцикла, вернувшийся с работы Георгий тут же решил отправить Тимура домой к матери. Он сел писать письмо, но через окно увидел идущего по дорожке красноармейца.

    Красноармеец вынул пакет и спросил:

    –Товарищ Гараев?

    –Да.

    –Георгий Алексеевич?

    –Да.

    –Примите пакет и распишитесь.

    Красноармеец ушел. Георгий посмотрел на пакет и понимающе свистнул. Да! Вот и оно, то самое, чего он уже давно ждал. Он вскрыл пакет, прочел и скомкал начатое письмо. Теперь надо было не отсылать Тимура, а вызывать его мать телеграммой сюда, на дачу.

    В комнату вошел Тимур – и разгневанный Георгий стукнул кулаком по столу. Но следом за Тимуром вошли Ольга и Женя.

    –Тише!– сказала Ольга.– Ни кричать, ни стучать не надо. Тимур не виноват. Виноваты вы, да и я тоже.

    –Да,– подхватила Женя,– вы на него не кричите. Оля, ты до стола не дотрагивайся. Вон этот револьвер у них очень громко стреляет.

    Георгий посмотрел на Женю, потом на револьвер, на отбитую ручку глиняной пепельницы. Он что-то начинает понимать, он догадывается, и он спрашивает:

    –Так это тогда ночью здесь была ты, Женя?

    –Да, это была я. Оля, расскажи человеку все толком, а мы возьмем керосин, тряпку и пойдем чистить машину.

    На следующий день, когда Ольга сидела на террасе, через калитку прошел командир. Он шагал твердо, уверенно, как будто бы шел к себе домой, и удивленная Ольга поднялась ему навстречу. Перед ней в форме капитана танковых войск стоял Георгий.

    –Это что же?– тихо спросила Ольга.– Это опять… новая роль оперы?

    –Нет,– отвечал Георгий.– Я на минуту зашел проститься. Это не новая роль, а просто новая форма.

    –Это,– показывая на петлицы и чуть покраснев, спросила Ольга,– то самое?.. «Мы бьем через железо и бетон прямо в сердце»?

    –Да, то самое. Спойте мне и сыграйте, Оля, что-нибудь на дальнюю путь-дорогу. Он сел. Ольга взяла аккордеон:

    …Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

    Вот и улетели в дальний путь.

    Вы когда вернетесь?

    Я не знаю, скоро ли,

    Только возвращайтесь. . хоть когда-нибудь.

    Гей! Да где б вы ни были,

    На земле, на небе ли,

    Над чужими ль странами –

    Два крыла,

    Крылья краснозвездные,

    Милые и грозные,

    Жду я вас по-прежнему,

    Как ждала.

    Вот,– сказала она.– Но это все про летчиков, а о танкистах я такой хорошей песни не знаю.

    –Ничего,– попросил Георгий.– А вы найдите мне и без песни хорошее слово.

    Ольга задумалась, и, отыскивая нужное хорошее слово, она притихла, внимательно поглядывая на его серые и уже не смеющиеся глаза.

    Женя, Тимур и Таня были в саду.

    –Слушайте,– предложила Женя.– Георгий сейчас уезжает. Давайте соберем ему на проводы всю команду. Давайте грохнем по форме номер один позывной сигнал общий. То-то будет переполоху!

    –Не надо,– отказался Тимур.

    –Почему?

    –Не надо! Мы других так никого не провожали.

    –Ну, не надо так не надо,– согласилась Женя.– Вы тут посидите, я пойду воды напиться. Она ушла, а Таня рассмеялась.

    –Ты чего?– не понял Тимур. Таня рассмеялась еще громче.

    –Ну и молодец, ну и хитра у нас Женька! «Я пойду воды напиться»!

    –Внимание!– раздался с чердака звонкий, торжествующий голос Жени.

    –Подаю по форме номер один позывной сигнал общий.

    –Сумасшедшая!– подскочил Тимур.– Да сейчас сюда примчится сто человек! Что ты делаешь?

    Но уже закрутилось, заскрипело тяжелое колесо, вздрогнули, задергались провода: «Три – стоп», «три – стоп», остановка! И загремели под крышами сараев, в чуланах, в курятниках сигнальные звонки, трещотки, бутылки, жестянки. Сто не сто, а не меньше пятидесяти ребят быстро мчались на зов знакомого сигнала.

    –Оля,– ворвалась Женя на террасу,– мы пойдем провожать тоже! Нас много. Выгляни в окошко.

    –Эге,– отдергивая занавеску, удивился Георгий.– Да у вас команда большая. Ее можно погрузить в эшелон и отправить на фронт.

    –Нельзя!– вздохнула, повторяя слова Тимура, Женя.– Крепко-накрепко всем начальникам и командирам приказано гнать оттуда нашего брата по шее. А жаль! Я бы и то куда-нибудь там… в бой, в атаку. Пулеметы на линию огня!.. Пер-р-вая!

    –Пер-р-вая… ты на свете хвастунишка и атаман!– передразнила ее Ольга, и, перекидывая через плечо ремень аккордеона, она сказала.– Ну что ж, если провожать, так провожать с музыкой. Они вышли на улицу. Ольга играла на аккордеоне. Потом ударили склянки, жестянки, бутылки, палки – это вырвался вперед самодельный оркестр, и грянула песня.

    Они шли по зеленым улицам, обрастая все новыми и новыми провожающими. Сначала посторонние люди не понимали: почему шум, гром, визг? О чем и к чему песня? Но, разобравшись, они улыбались и кто про себя, а кто и вслух желали Георгию счастливого пути. Когда они подходили к платформе, мимо станции, не останавливаясь, проходил военный эшелон.

    В первых вагонах были красноармейцы. Им замахали руками, закричали. Потом пошли открытые платформ с повозками, над которыми торчал целый лес зеленых оглобель. Потом – вагоны с конями. Кони мотали мордами, жевали сено. И им тоже закричали «ура». Наконец промелькнула платформа, на которой лежало что-то большое, угловатое, тщательно укутанное серым брезентом. Тут же, покачиваясь на ходу поезда, стоял часовой. Эшелон исчез, подошел поезд. И Тимур попрощался с дядей.

    К Георгию подошла Ольга.

    –Ну, до свиданья!– сказала она.– И, может быть, надолго?

    Он покачал головой и пожал ей руку:

    –Не знаю… Как судьба!

    Гудок, шум, гром оглушительного оркестра. Поезд ушел. Ольга была задумчива. В глазах у Жени большое и ей самой непонятное счастье. Тимур взволнован, но он крепится.

    –Ну вот,– чуть изменившимся голосом сказал он,– теперь я и сам остался один.– И, тотчас же выпрямившись, он добавил: – Впрочем, завтра ко мне приедет мама.

    –А я?– закричала Женя.– А они?– Она показала на товарищей.– А это?– И она ткнула пальцем на красную звезду.

    –Будь спокоен!– отряхиваясь от раздумья, сказала Тимуру Ольга.– Ты о людях всегда думал, и они тебе отплатят тем же.

    Тимур поднял голову. Ах, и тут, и тут не мог он ответить иначе, этот простой и милый мальчишка!

    Он окинул взглядом товарищей, улыбнулся и сказал:

    –Я стою… я смотрю. Всем хорошо! Все спокойны, значит, и я спокоен тоже!

    О Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове

    В те дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране война, жил да был Мальчиш-Кибальчиш.

    В ту пору далеко прогнала Красная Армия белые войска проклятых буржуинов, и тихо стало на тех широких полях, на зеленых лугах, где рожь росла, где гречиха цвела, где среди густых садов да вишневых кустов стоял домишко, в котором жил Мальчиш, по прозванию Кибальчиш, да отец Мальчиша, да старший брат Мальчиша, а матери у них не было.

    Отец работает — сено косит. Брат работает — сено возит. Да и сам Мальчиш то отцу, то брату помогает или просто с другими мальчишами прыгает да балуется.

    Хорошо! Не визжат пули, не грохают снаряды, не горят деревни. Не надо от пуль на пол ложиться, не надо от снарядов в погреба прятаться, не надо от пожаров в лес бежать. Нечего буржуинов бояться. Некому в пояс кланяться. Живи и работай — хорошая жизнь!

    Вот однажды — дело к вечеру — вышел Мальчиш-Кибальчиш на крыльцо. Смотрит он — небо ясное, ветер теплый, солнце к ночи за Черные Горы садится. И все бы хорошо, да что-то нехорошо. Слышится Мальчишу, будто то ли что-то гремит, то ли что-то стучит. Чудится Мальчишу, будто пахнет ветер не цветами с садов, не медом с лугов, а пахнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов. Сказал он отцу, а отец усталый пришел.

    — Что ты? — говорит он Мальчишу. — Это дальние грозы гремят за Черными Горами. Это пастухи дымят кострами за Синей Рекой, стада пасут да ужин варят. Иди, Мальчиш, и спи спокойно.

    Ушел Мальчиш. Лег спать. Но не спится ему — ну, никак не засыпается.

    Вдруг слышит он на улице топот, у окошка — стук. Глянул Мальчиш-Кибальчиш в окно, и видит: стоит у окна всадник. Конь — вороной, сабля — светлая, папаха — серая, а звезда — красная.

    — Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Пришла беда, откуда не ждали. Напал на нас из-за Черных Гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули, опять уже рвутся снаряды. Бьются с буржуинами наши отряды, и мчатся гонцы звать на помощь далекую Красную Армию.

    Так сказал эти тревожные слова краснозвездный всадник и умчался прочь. А отец Мальчиша подошел к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел патронташ.

    — Что ж, — говорит старшему сыну, — я рожь густо сеял — видно, убирать тебе много придется. Что ж, — говорит он Мальчишу, — я жизнь круто прожил, и пожить за меня спокойно, видно, тебе, Мальчиш, придется.

    Так сказал он, крепко поцеловал Мальчиша и ушел. А много ему расцеловываться некогда было, потому что теперь уже всем и видно и слышно было, как гудят за лугами взрывы и горят за горами зори от зарева дымных пожаров…

    — Ну вот… День проходит, два проходит. Выйдет Мальчиш на крыльцо: нет… не видать Красной Армии. Залезет Мальчиш на крышу. Весь день с крыши не слезает. Нет, не видать. Лег он к ночи спать. Вдруг слышит он на улице топот, у окошка — стук. Выглянул Мальчиш: стоит у окна тот же всадник. Только конь худой да усталый, только сабля погнутая, темная, только папаха простреленная, звезда разрубленная, а голова повязанная.

    — Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Было полбеды, а теперь кругом беда. Много буржуинов, да мало наших. В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!

    Встал тогда старший брат, сказал Мальчишу:

    — Прощай, Мальчиш… Остаешься ты один… Щи в котле, каравай на столе, вода в ключах, а голова на плечах… Живи, как сумеешь, а меня не дожидайся.

    День проходит, два проходит. Сидит Мальчиш у трубы на крыше, и видит Мальчиш, что скачет издалека незнакомый всадник.

    Доскакал всадник до Мальчиша, спрыгнул с коня и говорит:

    — Дай мне, хороший Мальчиш, воды напиться. Я три дня не пил, три ночи не спал, три коня загнал. Узнала Красная Армия про нашу беду. Затрубили трубачи во все сигнальные трубы. Забили барабанщики во все громкие барабаны. Развернули знаменосцы все боевые знамена. Мчится и скачет на помощь вся Красная Армия. Только бы нам, Мальчиш, до завтрашней ночи продержаться.

    Слез Мальчиш с крыши, принес напиться. Напился гонец и поскакал дальше.

    Вот приходит вечер, и лег Мальчиш спать. Но не спится Мальчишу — ну, какой тут сон?

    Вдруг он слышит на улице шаги, у окошка — шорох. Глянул Мальчиш и видит: стоит у окна все тот же человек. Тот, да не тот: и коня нет — пропал конь, и сабли нет — сломалась сабля, и папахи нет — слетела папаха, да и сам-то стоит — шатается.

    — Эй, вставайте! — закричал он в последний раз. — И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто еще остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться.

    Глянул Мальчиш-Кибальчиш на улицу: пустая улица. Не хлопают ставни, не скрипят ворота — некому вставать. И отцы ушли, и братья ушли — никого не осталось.

    Только видит Мальчиш, что вышел из ворот один старый дед во сто лет. Хотел дед винтовку поднять, да такой он старый, что не поднимет. Хотел дед саблю нацепить, да такой он слабый, что не нацепит. Сел тогда дед на завалинку, опустил голову и заплакал…

    —Сел на завалинку старый дед, опустил голову и заплакал.

    Больно тогда Мальчишу стало. Выскочил тогда Мальчиш-Кибальчиш на улицу и громко-громко крикнул:

    — Эй же, вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть дожидаться, чтоб буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство?

    Как услышали такие слова мальчиши-малыши, как заорут они на все голоса! Кто в дверь выбегает, кто в окно вылезает, кто через плетень скачет.

    Все хотят идти на подмогу. Лишь один Мальчиш-Плохиш захотел идти в буржуинство. Но такой был хитрый этот Плохиш, что никому ничего не сказал, а подтянул штаны и помчался вместе со всеми, как будто бы на подмогу.

    Бьются мальчиши от темной ночи до светлой зари. Лишь один Плохиш не бьется, а все ходит да высматривает, как бы это буржуинам помочь. И видит Плохиш, что лежит за горкой громада ящиков, а спрятаны в тех ящиках черные бомбы, белые снаряды да желтые патроны. «Эге, — подумал Плохиш, — вот это мне и нужно».

    А в это время спрашивает Главный Буржуин у своих буржуинов:

    — Ну что, буржуины, добились вы победы?

    — Нет, Главный Буржуин, — отвечают буржуины, — мы отцов и братьев разбили, и совсем была наша победа, да примчался к ним на подмогу Мальчиш-Кибальчиш, и никак мы с ним все еще не справимся.

    Очень удивился и рассердился тогда Главный Буржуин, и закричал он грозным голосом:

    — Может ли быть, чтобы не справились с Мальчишем? Ах вы, негодные трусищи-буржуищи! Как это вы не можете разбить такого маловатого? Скачите же скорей и не возвращайтесь без победы.

    Вот сидят буржуины и думают: что же это такое им сделать? Вдруг видят: вылезает из-за кустов Мальчиш-Плохиш и прямо к ним.

    — Радуйтесь! — кричит он им. — Это все я, Плохиш, сделал. Я дров нарубил, я сена натащил, и зажег я все ящики с черными бомбами, с белыми снарядами да с желтыми патронами. То-то сейчас грохнет!

    Обрадовались тогда буржуины, записали поскорее Мальчиша-Плохиша в свое буржуинство и дали ему целую бочку варенья да целую корзину печенья.

    Сидит Мальчиш-Плохиш, жрет и радуется.

    Вдруг как взорвались зажженные ящики! И так грохнуло, будто бы тысячи громов в одном месте ударили и тысячи молний из одной тучи сверкнули.

    — Измена! — крикнул Мальчиш-Кибальчиш.

    — Измена! — крикнули все его верные мальчиши.

    Но тут из-за дыма и огня налетела буржуинская сила, и схватила, и скрутила она Мальчиша-Кибальчиша.

    Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню. И помчались спрашивать: что же с пленным Мальчишем прикажет теперь Главный Буржуин делать?

    Долго думал Главный Буржуин, а потом придумал и сказал:

    — Мы погубим этого Мальчиша. Но пусть он сначала расскажет нам всю их Военную Тайну. Вы идите, буржуины, и спросите у него:

    — Отчего, Мальчиш, бились с Красной Армией Сорок Царей да Сорок Королей, бились, бились, да только сами разбились?

    — Отчего, Мальчиш, и все тюрьмы полны, и все каторги забиты, и все жандармы на углах, и все войска на ногах, а нет нам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь?

    — Отчего, Мальчиш, проклятый Кибальчиш, и в моем Высоком Буржуинстве, и в другом — Равнинном Королевстве, и в третьем — Снежном Царстве, и в четвертом — Знойном Государстве в тот же день в раннюю весну и в тот же день в позднюю осень на разных языках, но те же песни поют, в разных руках, но те же знамена несут, те же речи говорят, то же думают и то же делают?

    Вы спросите, буржуины:

    — Нет ли, Мальчиш, у Красной Армии военного секрета? Пусть он расскажет секрет.

    — Нет ли у наших рабочих чужой помощи? И пусть он расскажет, откуда помощь.

    — Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны, по которому как у вас кликнут, так у нас откликаются, как у вас запоют, так у нас подхватывают, что у вас скажут, над тем у нас задумаются?

    Ушли буржуины, да скоро назад вернулись:

    — Нет, Главный Буржуин, не открыл нам Мальчиш-Кибальчиш Военной Тайны. Рассмеялся он нам в лицо.

    — Есть, — говорит он, — и могучий секрет у крепкой Красной Армии. И когда б вы ни напали, не будет вам победы.

    — Есть, — говорит, — и неисчислимая помощь, и сколько бы вы в тюрьмы ни кидали, все равно не перекидаете, и не будет вам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь.

    — Есть, — говорит, — и глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы ни искали, все равно не найдете. А и нашли бы, так не завалите, не заложите, не засыплете. А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

    Нахмурился тогда Главный Буржуин и говорит:

    — Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную Муку, какая только есть на свете, и выпытайте от него Военную Тайну, потому что не будет нам ни житья, ни покоя без этой военной Тайны.

    Ушли буржуины, а вернулись теперь они не скоро. Идут и головами покачивают.

    — Нет, — говорят они, — начальник наш Главный Буржуин. Бледный стоял он, Мальчиш, но гордый, и не сказал он нам Военной Тайны, потому что такое уж у него твердое слово. А когда мы уходили, то опустился он на пол, приложил ухо к тяжелому камню холодного пола, и, ты поверишь ли, о Главный Буржуин, улыбнулся он так, что вздрогнули мы, буржуины, и страшно нам стало, что не услышал ли он, как шагает по тайным ходам наша неминучая погибель?..

    — Что это за страна? — воскликнул тогда удивленный Главный Буржуин. — Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат свое твердое слово? Торопитесь же, буржуины, и погубите этого гордого Мальчиша. Заряжайте же пушки, вынимайте сабли, раскрывайте наши буржуинские знамена, потому что слышу я, как трубят тревогу наши сигнальщики и машут флагами наши махальщики. Видно, будет у нас сейчас не легкий бой, а тяжелая битва.

    И погиб Мальчиш-Кибальчиш…

    — Но… видели ли вы, ребята, бурю? Вот так же, как громы, загремели боевые орудия. Так же, как молнии, засверкали огненные взрывы. Так же, как ветры, ворвались конные отряды, и так же, как тучи, пронеслись красные знамена.

    Это так наступала Красная Армия.

    А видели ли вы проливные грозы в сухое и знойное лето? Вот так же, как ручьи, сбегая с пыльных гор, сливались в бурливые, пенистые потоки, так же при первом грохоте войны забурлили в Горном Буржуинстве восстания, и откликнулись тысячи гневных голосов и из Равнинного Королевства, и из Снежного Царства, и из Знойного Государства.

    И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной Военной Тайной.

    А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

    Плывут пароходы — привет Мальчишу!

    Пролетают летчики — привет Мальчишу!

    Пробегают паровозы — привет Мальчишу!

    А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

    ГОЛУБАЯ ЧАШКА

    ГОЛУБАЯ ЧАШКАМне тогда было тридцать два года. Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной. Только в конце лета я получил отпуск, и на последний тёплый месяц мы сняли под Москвой дачу.

    Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи. А пришлось сразу подметать двор, подправлять ветхие заборы, протягивать верёвки, заколачивать костыли и гвозди.

    Нам всё это очень скоро надоело, а Маруся одно за другим всё новые да новые дела и себе и нам придумывает.

    Только на третий день к вечеру наконец-то всё было сделано. И как раз, когда собирались мы втроём идти гулять, пришёл к Марусе её товарищ — полярный лётчик.

    Они долго сидели в саду, под вишнями. А мы со Светланой ушли во двор к сараю и с досады взялись мастерить деревянную вертушку.

    Когда стемнело, Маруся крикнула, чтобы Светлана выпила молока и ложилась спать, а сама пошла проводить лётчика до вокзала.

    Но мне без Маруси стало скучно, да и Светлана одна в пустом доме спать не захотела.

    Мы достали в чулане муку. Заварили её кипятком — получился клейстер.

    Оклеили гладкую вертушку цветной бумагой, хорошенько разгладили её и через пыльный чердак полезли на крышу.

    Вот сидим мы верхом на крыше. И видно нам сверху, как в соседнем саду, у крыльца, дымит трубой самовар. А на крыльце сидит хромой старик с балалайкою, и возле него толпятся ребятишки.

    Потом выскочила из чёрных сеней босоногая сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив тряпку, стала хлопать по конфорке самовара, чтобы он закипел быстрее.

    Посмеялись мы и думаем: вот подует ветер, закружится, зажужжит наша быстрая вертушка. Ото всех дворов сбегутся к нашему дому ребятишки. Будет и у нас тогда своя компания.

    А завтра что-нибудь ещё придумаем.

    Может быть, выроем глубокую пещеру для той лягушки, что живёт в нашем саду, возле сырого погреба.

    Может быть, попросим у Маруси суровых ниток и запустим бумажного змея — выше силосной башни, выше жёлтых сосен и даже выше того коршуна, который целый день сегодня сторожил с неба хозяйских цыплят и крольчат.

    А может быть, завтра с раннего утра сядем в лодку — я на вёсла, Маруся за руль, Светлана пассажиром — и уплывём по реке туда, где стоит, говорят, большой лес, где растут на берегу две дуплистые берёзы, под которыми нашла вчера соседская девчонка три хороших белых гриба. Жаль только, что все они были червивые.

    Вдруг Светлана потянула меня за рукав и говорит:

    —Посмотри-ка, папа, а ведь, кажется, это наша мама идёт, и как бы нам с тобой сейчас не попало.

    И правда, идёт по тропинке вдоль забора наша Маруся, а мы-то думали, что вернётся она ещё не скоро.

    —Наклонись,— сказал я Светлане.— Может быть, она и не заметит.

    Но Маруся сразу же нас заметила, подняла голову и крикнула:

    —Вы зачем это, негодные люди, на крышу залезли? На дворе уже сыро. Светлане давно спать пора. А вы обрадовались, что меня нет дома, и готовы баловать хоть до полуночи.

    —Маруся,— ответил я,— мы не балуем, мы вертушку приколачиваем. Ты погоди немного, нам всего три гвоздя доколотить осталось.

    —Завтра доколотите!— приказала Маруся.— А сейчас слезайте, или я совсем рассержусь.

    Переглянулись мы со Светланой. Видим, плохо наше дело. Взяли и слезли. Но на Марусю обиделись.

    И хотя Маруся принесла со станции Светлане большое яблоко, а мне пачку табаку,— всё равно обиделись.

    Так с обидой и уснули.

    А утром — ещё новое дело! Только что мы проснулись, подходит Маруся и спрашивает:

    —Лучше сознавайтесь, озорной народ, что в чулане мою голубую чашку разбили!

    А я чашки не разбивал. И Светлана говорит, что не разбивала тоже. Посмотрели мы с ней друг на друга и подумали оба, что уж это на нас Маруся говорит совсем напрасно.

    Но Маруся нам не поверила.

    —Чашки,— говорит она,— не живые: ног у них нет. На пол они прыгать не умеют. А кроме вас двоих, в чулан никто вчера не лазил. Разбили и не сознаётесь. Стыдно, товарищи!

    После завтрака Маруся вдруг собралась и отправилась в город, а мы сели и задумались.

    Вот тебе и на лодке поехали!

    И солнце к нам в окна заглядывает. И воробьи по песчаным дорожкам скачут. И цыплята сквозь деревянный плетень со двора на улицу и с улицы на двор шмыгают.

    А нам совсем не весело.

    —Что ж!— говорю я Светлане.— С крыши нас с тобой вчера согнали. Банку из-под керосина у нас недавно отняли. За какую-то голубую чашку напрасно выругали. Разве же это хорошая жизнь?

    —Конечно,— говорит Светлана,— жизнь совсем плохая.

    —А давай-ка, Светлана, надень ты своё розовое платье. Возьмём мы из-за печки мою походную сумку, положим туда твоё яблоко, мой табак, спички, нож, булку и уйдём из этого дома куда глаза глядят.

    Подумала Светлана и спрашивает:

    —А куда твои глаза глядят?

    —А глядят они, Светлана, через окошко, вот на ту жёлтую поляну, где пасётся хозяйкина корова. А за поляной, я знаю, гусиный пруд есть, а за прудом водяная мельница, а за мельницей на горе берёзовая роща. А что там за горой,— уж этого я и сам не знаю.

    —Ладно,— согласилась Светлана,— возьмём и хлеб, и яблоко, и табак, а только захвати ты с собой ещё толстую палку, потому что где-то в той стороне живёт ужасная собака Полкан. И говорили мне про неё мальчишки, что она одного чуть-чуть до смерти не заела.

    Так мы и сделали. Положили в сумку что надо было, закрыли все пять окон, заперли обе двери, а ключ подсунули под крыльцо.

    Прощай, Маруся! А чашки твоей мы всё равно не разбивали.

    Вышли мы за калитку, а навстречу нам молочница.

    —Молока надо?

    —Нет, бабка! Нам больше ничего не надо.

    —У меня молоко свежее, хорошее, от своей коровы,— обиделась молочница.— Вернётесь, так пожалеете.

    Загромыхала она своими холодными бидонами и пошла дальше. А где ей догадаться, что мы далеко уходим и, может, не вернёмся?

    Да и никто об этом не догадывался. Прокатил на велосипеде загорелый мальчишка. Прошагал, наверное, в лес за грибами, толстый дядька в трусах и с трубкой. Прошла белокурая девица с мокрыми после купания волосами. А знакомых мы никого не встретили.

    Выбрались мы через огороды на жёлтую от куриной слепоты поляну, сняли сандалии и по тёплой тропинке пошли босиком через луг прямо на мельницу.

    Идём мы, идём и вот видим, что от мельницы во весь дух мчится нам навстречу какой-то человек. Пригнулся он, а из-за ракитовых кустов летят ему в спину комья земли. Странно нам это показалось. Что такое? У Светланы глаза зоркие, остановилась она и говорит:

    —А я знаю, кто это бежит. Это мальчишка, Санька Карякин, который живёт возле того дома, где чьи-то свиньи в сад на помидорные грядки залезли. Он вчера ещё против нашей дачи на чужой козе верхом катался. Помнишь?

    Добежал до нас Санька, остановился, и слёзы ситцевым кульком вытирает. А мы спрашиваем у него:

    —Почему это, Санька, ты во весь дух мчался и почему это за тобой из-за кустов комья летели?

    Отвернулся Санька и говорит:

    —Меня бабка в колхозную лавку за солью послала. А на мельнице сидит пионер Пашка Букамашкин, и он меня драть хочет.

    Посмотрела на него Светлана. Вот так дело!

    Разве же есть в Советской стране такой закон, чтобы бежал человек в колхозную лавку за солью, никого не трогал, не задирал и вдруг бы его ни с того ни с сего драть стали?

    —Идём с нами, Санька,— говорит Светлана.— Не бойся. Нам по дороге, и мы за тебя заступимся.

    Пошли мы втроём сквозь густой ракитник.

    —Вот он, Пашка Букамашкин,— сказал Санька и попятился.

    Видим мы — стоит мельница. Возле мельницы телега. Под телегой лежит кудластая, вся в репейниках, собачонка и, приоткрыв один глаз, смотрит, как шустрые воробьи клюют рассыпанные по песку зёрна. А на кучке песка сидит без рубахи Пашка Букамашкин и грызёт свежий огурец.

    Увидал нас Пашка, но не испугался, а бросил огрызок в собачонку и сказал, ни на кого не глядя:

    —Тю!.. Шарик… Тю!.. Вон идёт сюда известный фашист, белогвардеец Санька. Погоди, несчастный фашист! Мы с тобою ещё разделаемся.

    Тут Пашка плюнул далеко в песок. Кудластая собачонка зарычала. Испуганные воробьи с шумом взлетели на дерево. А мы со Светланой, услышав такие слова, подошли к Пашке поближе.

    —Постой, Пашка,— сказал я.— Может быть, ты ошибся? Какой же это фашист, белогвардеец? Ведь это просто-напросто Санька Карякин, который живёт возле того дома, где чьи-то свиньи в чужой сад на помидорные грядки залезли.

    —Всё равно белогвардеец,— упрямо повторил Пашка.— А если не верите, то хотите, я расскажу вам всю его историю?

    Тут нам со Светланой очень захотелось узнать всю Санькину историю. Мы сели на брёвна, Пашка напротив. Кудластая собачонка у наших ног, на траву. Только Санька не сел, а, уйдя за телегу, закричал оттуда сердито:

    —Ты тогда уже всё рассказывай! И как мне по затылку попало, тоже рассказывай. Думаешь, по затылку не больно? Возьми-ка себе да стукни.

    —Есть в Германии город Дрезден,— спокойно сказал Пашка,— и вот из этого города убежал от фашистов один рабочий, еврей. Убежал и приехал к нам. А с ним девчонка приехала, Берта. Сам он теперь на этой мельнице работает, а Берта с нами играет. Только сейчас она в деревню за молоком побежала. Так вот, играем мы позавчера в чижа: я, Берта, этот человек, Санька, и ещё один из посёлка. Берта бьёт палкой в чижа и попадает нечаянно этому самому Саньке по затылку, что ли…

    —Прямо по макушке стукнула,— сказал Санька из-за телеги.— У меня голова загудела, а она ещё смеётся.

    —Ну вот,— продолжал Пашка,— стукнула она этого Саньку чижом по макушке. Он сначала на неё с кулаками, а потом ничего. Приложил лопух к голове — и опять с нами играет. Только стал он после этого невозможно жулить. Возьмёт нашагнет лишний шаг, да и метит чижом прямо на кон.

    —Врёшь, врёшь!— выскочил из-за телеги Санька.— Это твоя собака мордой ткнула, вот он, чиж, и подкатился.

    —А ты не с собакой играешь, а с нами. Взял бы да и положил чижа на место. Ну вот. Метнул он чижа, а Берта как хватит палкой, так этот чиж прямо на другой конец поля, в крапиву, перелетел. Нам смешно, а Санька злится. Понятно, бежать ему за чижом в крапиву неохота… Перелез через забор и орёт оттуда: «Дура, жидовка! Чтоб ты в свою Германию обратно провалилась!» А Берта дуру по-русски уже хорошо понимает, а жидовку ещё не понимает никак. Подходит она ко мне и спрашивает: «Это что такое жидовка?» А мне и сказать совестно. Я кричу: «Замолчи, Санька!» А он нарочно всё громче и громче кричит. Я — за ним через забор. Он — в кусты. Так и скрылся. Вернулся я — гляжу: палка валяется на траве, а Берта сидит в углу на брёвнах. Я зову: «Берта!» Она не отвечает. Подошёл я — вижу: на глазах у неё слёзы. Значит, сама догадалась. Поднял я тогда с земли камень, сунул в карман и думаю: «Ну, погоди, проклятый Санька! Это тебе не Германия. С твоим-то фашизмом мы и сами справимся!»

    Посмотрели мы на Саньку и подумали: «Ну, брат, плохая у тебя история. Даже слушать противно. А мы-то ещё собирались за тебя заступиться».

    И только хотел я это сказать, как вдруг дрогнула и зашумела мельница, закрутилось по воде отдохнувшее колесо. Выскочила из мельничного окна обсыпанная мукой, ошалелая от испуга кошка. Спросонок промахнулась и свалилась прямо на спину задремавшему Шарику. Шарик взвизгнул и подпрыгнул. Кошка метнулась на дерево, воробьи с дерева — на крышу. Лошадь вскинула морду и дёрнула телегу. А из сарая выглянул какой-то лохматый, серый от муки дядька и, не разобравшись, погрозил длинным кнутом отскочившему от телеги Саньке:

    —Но, но… смотри, не балуй, а то сейчас живо выдеру!

    Засмеялась Светлана, и что-то жалко ей стало этого несчастного Саньку, которого все хотят выдрать.

    —Папа,— сказала она мне.— А может быть, он вовсе не такой уж фашист? Может быть, он просто дурак? Ведь правда, Санька, что ты просто дурак?— спросила Светлана и ласково заглянула ему в лицо.

    В ответ Санька только сердито фыркнул, замотал головой, засопел и хотел что-то сказать. А что тут скажешь, когда сам кругом виноват и сказать-то, по правде говоря, нечего.

    Но тут Пашкина собачонка перестала вдруг тявкать на кошку и, повернувшись к полю, подняла уши.

    Где-то за рощей хлопнул выстрел. Другой. И пошло, и пошло!..

    —Бой неподалёку!— вскрикнул Пашка.

    —Бой неподалёку,— сказал и я.— Это палят из винтовок. А вот слышите? Это застрочил пулемёт.

    —А кто с кем?— дрогнувшим голосом спросила Светлана.— Разве уже война?

    Первым вскочил Пашка. За ним помчалась собачонка. Я подхватил на руки Светлану и тоже побежал к роще.

    Не успели мы пробежать полдороги, как услышали позади крик. Мы обернулись и увидели Саньку.

    Высоко подняв руки, чтобы мы его скорее заметили, он мчался к нам напрямик через канавы и кочки.

    —Ишь ты, как козёл скачет!— пробормотал Пашка.— А чем этот дурак над головой размахивает?

    —Это не дурак. Это он мои сандалии тащит!— радостно закричала Светлана.— Я их на брёвнах позабыла, а он нашёл и мне их несёт. Ты бы с ним помирился, Пашка!

    Пашка насупился и ничего не ответил. Мы подождали Саньку, взяли у него жёлтые Светланины сандалии. И теперь уже вчетвером, с собакой, прошли через рощу на опушку.

    Перед нами раскинулось холмистое, поросшее кустами поле. У ручья, позвякивая жестяным бубенчиком, щипала траву привязанная к колышку коза. А в небе плавно летал одинокий коршун. Вот и всё. И больше никого и ничего на этом поле не было.

    —Так где же тут война?— нетерпеливо спросила Светлана.

    —А сейчас посмотрю,— сказал Пашка и влез на пенёк.

    Долго стоял он, щурясь от солнца и закрывая глаза ладонью. И кто его знает, что он там видел, но только Светлане ждать надоело, и она, путаясь в траве, пошла сама искать войну.

    —Мне трава высокая, а я низкая,— приподнимаясь на цыпочках, пожаловалась Светлана.— И я совсем не вижу.

    —Смотри под ноги, не задень провод,— раздался сверху громкий голос.

    Мигом слетел с пенька Пашка. Неуклюже отскочил в сторону Санька. А Светлана бросилась ко мне и крепко схватила меня за руку.

    Мы попятились и тут увидели, что прямо над нами, в густых ветвях одинокого дерева, притаился красноармеец.

    Винтовка висела возле него на суку. В одной руке он держал телефонную трубку и, не шевелясь, глядел в блестящий чёрный бинокль куда-то на край пустынного поля.

    Ещё не успели мы промолвить слова, как издалека, словно гром с перекатами и перегудами, ударил страшный орудийный залп. Вздрогнула под ногами земля. Далеко от нас поднялась над полем целая туча чёрной пыли и дыма. Как сумасшедшая, подпрыгнула и сорвалась с мочальной верёвки коза. А коршун вильнул в небе и, быстро-быстро махая крыльями, умчался прочь.

    —Плохо дело фашистам!— громко сказал Пашка и посмотрел на Саньку.— Вот как бьют наши батареи.

    —Плохо дело фашистам,— как эхо повторил хриплый голос.

    И тут мы увидели, что под кустами стоит седой бородатый старик.

    У старика были могучие плечи. В руках он держал тяжёлую суковатую дубинку. А у его ног стояла высокая лохматая собака и скалила зубы на поджавшего хвост Пашкиного Шарика.

    Старик приподнял широченную соломенную шляпу, важно поклонился сначала Светлане, потом уже всем нам. Потом он положил дубинку на траву, достал кривую трубку, набил её табаком и стал раскуривать.

    Он раскуривал долго, то приминая табак пальцем, то ворочая его гвоздём, как кочергой в печке.

    Наконец раскурил и тогда так запыхтел и задымил, что сидевший на дереве красноармеец зачихал и кашлянул.

    Тут снова загремела батарея, и мы увидели, что пустое и тихое поле разом ожило, зашумело и зашевелилось. Из-за кустарника, из-за бугров, из-за канав, из-за кочек — отовсюду с винтовками наперевес выскакивали красноармейцы.

    Они бежали, прыгали, падали, поднимались снова. Они сдвигались, смыкались, их становилось всё больше и больше; наконец с громкими криками всей громадой они ринулись в штыки на вершину пологого холма, где ещё дымилось облако пыли и дыма.

    Потом всё стихло. С вершины замахал флагами еле нам заметный и точно игрушечный сигналист. Резко заиграла «отбой» военная труба.

    Обламывая тяжёлыми сапогами сучья, слез красноармеец-наблюдатель с дерева. Быстро погладил Светлану, сунул ей в руку три блестящих жёлудя и торопливо убежал, сматывая на катушку тонкий телефонный провод.

    Военное учение закончилось.

    —Ну, видал?— подталкивая Саньку локтем, укоризненно сказал Пашка.— Это тебе не чижом по затылку. Тут вам быстро пособьют макушки.

    —Странные я слышу разговоры,— двигаясь вперёд, сказал бородатый старик.— Видно, я шестьдесят лет прожил, а ума не нажил. Ничего мне не понятно. Тут, под горой, наш колхоз «Рассвет». Кругом это наши поля: овёс, гречиха, просо, пшеница. Это на реке наша новая мельница. А там, в роще, наша большая пасека. И над всем этим я главный сторож. Видал я жуликов, ловил и конокрадов, но чтобы на моём участке появился хоть один фашист — при советской власти этого ещё не бывало ни разу. Подойди ко мне, Санька — грозный человек. Дай я на тебя хоть посмотрю. Да постой, постой, ты только слюни подбери и нос вытри. А то мне и так на тебя взглянуть страшно.

    Всё это неторопливо сказал насмешливый старик и с любопытством заглянул из-под мохнатых бровей… на вытаращившего глаза изумлённого Саньку.

    —Неправда!— шмыгнув носом, завопил оскорблённый Санька.— Я не фашист, а весь советский. А девчонка Берта давно уже не сердится и вчера откусила от моего яблока больше половины. А этот Пашка всех мальчишек на меня натравливает. Сам ругается, а у меня пружину зажулил. Раз я фашист, значит, и пружина фашистская. А он из неё для своей собаки какую-то качалку сделал. Я ему говорю: «Давай, Пашка, помиримся»,— а он говорит: «Сначала отдеру, а потом помиримся».

    —Надо без дранья мириться,— убеждённо сказала Светлана.— Надо сцепиться мизинцами, поплювать на землю и сказать: «Ссор, ссор никогда, а мир, мир навсегда». Ну, сцепляйтесь! А ты, главный сторож, крикни на свою страшную собаку, и пусть она нашего маленького Шарика не пугает.

    —Назад, Полкан!— крикнул сторож.— Ляжь на землю и своих не трогай!

    —Ах, вот это кто! Вот он, Полкан-великан, лохматый и зубатый.

    Постояла Светлана, покрутилась, подошла поближе и погрозила пальцем:

    —И я своя, а своих не трогай!

    Поглядел Полкан: глаза у Светланы ясные, руки пахнут травой и цветами. Улыбнулся и вильнул хвостом.

    Завидно тогда стало Саньке с Пашкой, подвинулись они и тоже просят:

    —И мы свои, а своих не трогай!

    Подозрительно потянул Полкан носом: не пахнет ли от хитрых мальчишек морковкой из колхозных огородов? Но тут, как нарочно, вздымая пыль, понёсся по тропинке шальной жеребёнок. Чихнул Полкан, так и не разобравши. Тронуть — не тронул, но хвостом не вильнул и гладить не позволил.

    —Нам пора,— спохватился я.— Солнце высоко, скоро полдень. Ух, как жарко!

    —До свидания!— звонко попрощалась со всеми Светлана.— Мы опять уходим далёко.

    —До свидания!— дружно ответили уже помирившиеся ребятишки.— Приходите к нам опять издалёка.

    —До свидания,— улыбнулся глазами сторож.— Я не знаю, куда вы идёте и чего ищете, но только знайте: самое плохое для меня далёко — это налево у реки, где стоит наше старое сельское кладбище. А самое хорошее далёко — это направо, через луг, через овраги, где роют камень. Дальше идите перелеском, обогнёте болото. Там, над озером, раскинулся большущий сосновый лес. Есть в нём и грибы, и цветы, и малина. Там стоит на берегу дом. В нём живут моя дочь Валентина и её сын Фёдор. И если туда попадёте, то от меня им поклонитесь.

    Тут чудной старик приподнял свою шляпу, свистнул собаку, запыхтел трубкой, оставляя за собой широкую полосу густого дыма, и зашагал к жёлтому гороховому полю.

    Переглянулись мы со Светланой — что нам печальное кладбище! Взялись мы за руки и повернули направо, в самое хорошее далёко.

    Перешли мы луга и спустились в овраги.

    Видели мы, как из чёрных глубоких ям тащат люди белый, как сахар, камень. И не один какой-нибудь завалящийся камешек. Навалили уже целую гору. А колёса всё крутятся, тачки скрипят. И ещё везут. И ещё наваливают.

    Видно, немало всяких камней под землёй запрятано.

    Захотелось и Светлане заглянуть под землю. Долго, лёжа на животе, смотрела она в чёрную яму. А когда оттащил я её за ноги, то рассказала она, что видела сначала только одну темноту. А потом разглядела под землёй какое-то чёрное море, и кто-то там в море шумит и ворочается. Должно быть, рыба акула с двумя хвостами, один хвост спереди, другой — сзади. И ещё почудился ей Страшила в триста двадцать пять ног. И с одним золотым глазом. Сидит Страшила и гудит.

    Хитро посмотрел я на Светлану и спросил, не видала ли она там заодно пароход с двумя трубами, серую обезьянку на дереве и белого медведя на льдине.

    Подумала Светлана, вспомнила. И оказывается, что тоже видала.

    Погрозил я ей пальцем: ой, не врёт ли? Но она в ответ рассмеялась и со всех ног пустилась бежать.

    Шли мы долго, часто останавливались, отдыхали и рвали цветы. Потом, когда тащить надоедало, оставляли букеты на дороге.

    Я один букет бросил старой бабке в телегу. Испугалась сначала бабка, не разобравши, что такое, и погрозила нам кулаком. Но потом увидала, улыбнулась и кинула с воза три больших зелёных огурца.

    Огурцы мы подняли, вытерли, положили в сумку и весело пошли своей дорогой.

    Встретили мы на пути деревеньку, где живут те, что пашут землю, сеют в поле хлеб, садят картошку, капусту, свёклу или в садах и огородах работают.

    Встретили мы за деревней и невысокие зелёные могилы, где лежат те, что своё уже отсеяли и отработали.

    Попалось нам дерево, разбитое молнией.

    Наткнулись мы на табун лошадей, из которых каждая — хоть самому Будённому.

    Увидали мы и попа в длинном чёрном халате. Посмотрели ему вслед и подивились тому, что остались ещё на свете чудаки-люди.

    Потом забеспокоились мы, когда потемнело небо. Сбежались отовсюду облака. Окружили они, поймали и закрыли солнце. Но оно упрямо вырывалось то в одну, то в другую дыру. Наконец вырвалось и засверкало над огромной землёй ещё горячей и ярче.

    Далеко позади остался наш серый домик с деревянной крышей.

    И Маруся, должно быть, давно уже вернулась. Поглядела — нет. Поискала — не нашла. Сидит и ждёт, глупая!

    —Папа!— сказала наконец уставшая Светлана.— Давай с тобой где-нибудь сядем и что-нибудь поедим.

    Стали искать и нашли мы такую полянку, какая не каждому попадётся на свете.

    С шумом распахнулись перед нами пышные ветки дикого орешника. Встала остриём к небу молодая серебристая ёлка. И тысячами, ярче, чем флаги в Первое мая — синие, красные, голубые, лиловые,— окружали ёлку душистые цветы и стояли не шелохнувшись.

    Даже птицы не пели над той поляной — так было тихо.

    Только серая дура-ворона бухнулась с лёту на ветку, огляделась, что не туда попала, каркнула от удивления: «Карр… карр…» — и сейчас же улетела прочь к своим поганым мусорным ямам.

    —Садись, Светлана, стереги сумку, а я схожу и наберу во фляжку воды. Да не бойся: здесь живёт всего только один зверь — длинноухий заяц.

    —Даже тысячи зайцев я и то не боюсь,— смело ответила Светлана,— но ты приходи поскорее всё-таки.

    Вода оказалась не близко, и, возвращаясь, я уже беспокоился о Светлане.

    Но она не испугалась и не плакала, а пела.

    Я спрятался за кустом и увидел, что рыжеволосая толстая Светлана стояла перед цветами, которые поднимались ей до плеч, и с воодушевлением распевала такую только что сочинённую песню:

    Гей!.. Гей!..

    Мы не разбивали голубой чашки.

    Нет!.. Нет!..

    В поле ходит сторож полей.

    Но мы не лезли за морковкой в огород.

    И я не лазила, и он не лез.

    А Санька один раз в огород лез.

    Гей!.. Гей!..

    В поле ходит Красная Армия.

    (Это она пришла из города.)

    Красная Армия — самая красная,

    А белая армия — самая белая.

    Тру-ру-ру! Тра-та-та!

    Это барабанщики,

    Это лётчики,

    Это барабанщики летят на самолётах.

    И я, барабанщица… здесь стою.

    Молча и торжественно выслушали эту песню высокие цветы и тихо закивали Светлане своими пышными головками.

    —Ко мне, барабанщица!— крикнул я, раздвигая кусты.— Есть холодная вода, красные яблоки, белый хлеб и жёлтые пряники. За хорошую песню ничего не жалко.

    Чуть-чуть смутилась Светлана. Укоризненно качнула головой и, совсем как Маруся, прищурив глаза, сказала:

    —Спрятался и подслушивает. Стыдно, дорогой товарищ!

    Вдруг Светлана притихла и задумалась.

    А тут ещё, пока мы ели, вдруг спустился на ветку серый чиж и что-то такое зачирикал.

    Это был смелый чиж. Он сидел прямо напротив нас, подпрыгивал, чирикал и не улетал.

    —Это знакомый чиж,— твёрдо решила Светлана.— Я его видела, когда мы с мамой качались в саду на качелях. Она меня высоко качала. Фють!.. Фють!.. И зачем он к нам прилетел так далеко?

    —Нет! Нет!— решительно ответил я.— Это совсем другой чиж. Ты ошиблась, Светлана. У того чижа на хвосте не хватает перьев, которые выдрала ему хозяйкина одноглазая кошка. Тот чиж потолще, и он чирикает совсем не таким голосом.

    —Нет, тот самый!— упрямо повторила Светлана.— Я знаю. Это он за нами прилетел так далеко.

    —Гей, гей!— печальным басом пропел я.— Но мы не разбивали голубой чашки. И мы решили уйти насовсем далеко.

    Сердито чирикнул серый чиж. Ни один цветок из целого миллиона не качнулся и не кивнул головой. И нахмурившаяся Светлана строго сказала:

    —У тебя не такой голос. И люди так не поют. А только медведи.

    Молча собрались мы. Вышли из рощи. И вот мне на счастье засверкала под горой прохладная голубая река.

    И тогда я поднял Светлану. И когда она увидала песчаный берег, зелёные острова, то позабыла всё на свете и, радостно захлопав в ладоши, закричала:

    —Купаться! Купаться! Купаться!

    Чтобы сократить путь, мы пошли к речке напрямик через сырые луга.

    Вскоре мы оказались перед густыми зарослями болотного кустарника. Возвращаться нам не хотелось, и мы решили как-нибудь пробраться. Но чем дальше мы продвигались, тем крепче стягивалось вокруг нас болото.

    Мы кружили по болоту, поворачивали направо, налево, перебирались по хлюпким жёрдочкам, прыгали с кочки на кочку. Промокли, измазались, но выбраться не могли никак.

    А где-то совсем неподалёку за кустами ворочалось и мычало стадо, щёлкал кнутом пастух и сердито лаяла почуявшая нас собачонка. Но мы не видели ничего, кроме ржавой болотной воды, гнилого кустарника и осоки.

    Уже тревога выступила на веснушчатом лице притихшей Светланки. Чаще и чаще она оборачивалась, заглядывая мне в лицо с молчаливым упрёком: «Что ж это, папка? Ты большой, сильный, а нам совсем плохо!»

    —Стой здесь и не сходи с места!— приказал я, поставив Светлану на клочок сухой земли.

    Я завернул в чащу, но и в той стороне оказалась только переплетённая жирными болотными цветами зелёная жижа.

    Я вернулся и увидел, что Светлана вовсе не стоит, а осторожно, придерживаясь за кусты, пробирается мне навстречу.

    —Стой, где поставили!— резко сказал я.

    Светлана остановилась. Глаза её замигали, и губы дёрнулись.

    —Что же ты кричишь?— дрогнувшим голосом тихо спросила она.— Я босая, а там лягушки — и мне страшно.

    И очень жалко стало мне тогда попавшую из-за меня в беду Светланку.

    —На, возьми палку,— крикнул я,— и бей их, негодных лягушек, по чему попало! Только стой на месте! Сейчас переберёмся.

    Я опять свернул в чащу и рассердился. Что это? Разве сравнить это поганое болотце с бескрайними камышами широкого Приднепровья или с угрюмыми плавнями Ахтырки, где громили и душили мы когда-то белый врангельский десант!

    С кочки на кочку, от куста к кусту. Раз — и по пояс в воду. Два — и захрустела сухая осина. Вслед за осиной полетело в грязь трухлявое бревно. Тяжело плюхнулся туда же гнилой пень. Вот и опора. Вот ещё одна лужа. А вот он и сухой берег.

    И, раздвинув тростник, я очутился возле испуганно подскочившей козы.

    —Эге-гей! Светлана!— закричал я.— Ты стоишь?

    —Эге-гей!— тихо донёсся из чащи жалобный тоненький голос.— Я сто-о-ю!

    Мы выбрались к реке. Мы счистили всю грязь и тину, которые облепили нас со всех сторон. Мы выполоскали одежду, и, пока она сохла на раскалённом песке, мы купались.

    И все рыбы с ужасом умчались прочь в свою глубокую глубину, когда мы с хохотом взбивали сверкающие пенистые водопады.

    И чёрный усатый рак, которого я вытащил из его подводной страны, ворочая своими круглыми глазами, в страхе забился и запрыгал: должно быть, впервые увидал такое нестерпимо яркое солнце и такую нестерпимо рыжую девчонку.

    И тогда, изловчившись, он злобно хватил Светлану за палец. С криком отбросила его Светлана в самую середину гусиного стада. Шарахнулись в стороны глупые толстые гусята.

    Но подошёл сбоку старый серый гусь. Много он видал и пострашней на свете. Скосил он голову, посмотрел одним глазом, клюнул — тут ему, раку, и смерть пришла.

    …Но вот мы выкупались, обсохли, оделись и пошли дальше.

    И опять нам всякого по пути попадалось немало: и люди, и кони, и телеги, и машины, и даже серый зверь — ёж, которого мы прихватили с собой. Да только он скоро наколол нам руки, и мы его столкнули в студёный ручей.

    Фыркнул ёж и поплыл на другой берег. «Вот,— думает,— безобразники! Поищи-ка теперь отсюда свою нору».

    И вышли мы наконец к озеру.

    Здесь-то и кончалось самое далёкое поле колхоза «Рассвет», а на том берегу уже расстилались земли «Красной зари».

    Тут мы увидели на опушке бревенчатый дом и сразу же догадались, что здесь живёт дочь сторожа Валентина и её сын Фёдор.

    Мы подошли к ограде с той стороны, откуда караулили усадьбу высокие, как солдаты, цветы — подсолнухи.

    На крыльце, в саду, стояла сама Валентина. Была она высокая, широкоплечая, как и её отец, сторож. Ворот голубой кофты был распахнут. В одной руке она держала половую щётку, а в другой — мокрую тряпку.

    —Фёдор!— строго кричала она.— Ты куда, негодник, серую кастрюлю задевал?

    —Во-на!— раздался из-под малины важный голос, и белобрысый Фёдор показал на лужу, где плавала гружённая щепками и травой кастрюля.

    —А куда, бесстыдник, решето спрятал?

    —Во-на!— всё так же важно ответил Фёдор и показал на придавленное камнем решето, под которым что-то ворочалось.

    —Вот погоди, атаман!.. Придёшь домой, я тебя мокрой тряпкой приглажу,— пригрозила Валентина и, увидав нас, одёрнула подоткнутую юбку.

    —Здравствуйте!— сказал я.— Вам отец шлёт поклон.

    —Спасибо!— отозвалась Валентина.— Заходите в сад, отдохните.

    Мы прошли через калитку и улеглись под спелой яблоней.

    Толстый сын Фёдор был только в одной рубашке, а перепачканные глиной мокрые штаны валялись в траве.

    —Я малину ем,— серьёзно сообщил нам Фёдор.— Два куста объел. И ещё буду.

    —Ешь на здоровье,— пожелал я.— Только смотри, друг, не лопни.

    Фёдор остановился, потыкал себя кулаком в живот, сердито взглянул на меня и, захватив свои штаны, вперевалку пошёл к дому.

    Долго мы лежали молча. Мне показалось, что Светлана уснула. Я повернулся к ней и увидел, что она вовсе не спит, а, затаив дыхание, смотрит на серебристую бабочку, которая тихонько ползёт по рукаву её розового платья.

    И вдруг раздался мощный рокочущий гул, воздух задрожал, и блестящий самолёт, как буря, промчался над вершинами тихих яблонь.

    Вздрогнула Светлана, вспорхнула бабочка, слетел с забора жёлтый петух, с криком промелькнула поперёк неба испуганная галка — и всё стихло.

    —Это тот самый лётчик пролетел,— с досадой сказала Светлана,— это тот, который приходил к нам вчера.

    —Почему же тот?— приподнимая голову, спросил я.— Может быть, это совсем другой.

    —Нет, тот самый. Я сама вчера слышала, как он сказал маме, что он улетает завтра далеко и насовсем. Я ела красный помидор, а мама ему ответила: «Ну, прощайте. Счастливый путь»…

    —Папка,— усаживаясь мне на живот, попросила Светлана,— расскажи что-нибудь про маму. Ну, например, как всё было, когда меня ещё не было.

    —Как было? Да всё так же и было. Сначала день, потом ночь, потом опять день, и ещё ночь…

    —И ещё тысячу дней!— нетерпеливо перебила Светлана.— Ну, вот ты и расскажи, что в эти дни было. Сам знаешь, а притворяешься…

    —Ладно, расскажу, только ты слезь с меня на траву, а то мне рассказывать тяжело будет. Ну, слушай!..

    Было тогда нашей Марусе семнадцать лет. Напали на их городок белые, схватили они Марусиного отца и посадили его в тюрьму. А матери у ней давно уж не было, и осталась наша Маруся совсем одна…

    —Что-то её жалко становится,— подвигаясь поближе, вставила Светлана.

    —Ну, рассказывай дальше.

    —Накинула Маруся платок и выбежала на улицу. А на улице белые солдаты ведут в тюрьму и рабочих и работниц. А буржуи, конечно, белым рады, и всюду в ихних домах горят огни, играет музыка. И некуда нашей Марусе пойти, и некому рассказать ей про своё горе…

    —Что-то уже совсем жалко,— нетерпеливо перебила Светлана.— Ты, папка, до красных скорее рассказывай.

    —Вышла тогда Маруся за город. Луна светила. Шумел ветер. И раскинулась перед Марусей широкая степь…

    —С волками?

    —Нет, без волков. Волки тогда от стрельбы все по лесам попрятались. И подумала Маруся: «Убегу я через степь в город Белгород. Там стоит Красная Армия товарища Ворошилова. Он, говорят, очень храбрый. И если попросить, то, может быть, и поможет».

    А того не знала глупая Маруся, что не ждёт никогда Красная Армия, чтобы её просили. А сама она мчится на помощь туда, где напали белые. И уже близко от Маруси продвигаются по степи наши красноармейские отряды. И каждая винтовка заряжена на пять патронов, а каждый пулемёт — на двести пятьдесят.

    Ехал я тогда по степи с военным дозором. Вдруг мелькнула чья-то тень и сразу — за бугор. «Ага!— думаю.— Стой: белый разведчик. Дальше не уйдёшь никуда».

    Ударил я коня шпорами. Выскочил за бугор. Гляжу — что за чудо: нет белого разведчика, а стоит под луной какая-то девчонка. Лица не видно, и только волосы по ветру развеваются.

    Соскочил я с коня, а наган на всякий случай в руке держу. Подошёл и спрашиваю: «Кто ты и зачем в полночь по степи бегаешь?»

    А луна вышла бо-ольшая, большущая! Увидала девчонка на моей папахе красноармейскую звезду, обняла меня и заплакала.

    Вот тут-то мы с ней, с Марусей, и познакомились.

    А под утро из города белых мы выбили. Тюрьмы раскрыли и рабочих выпустили.

    Вот лежу я днём в лазарете. Грудь у меня немного прострелена. И плечо болит: когда с коня падал, о камень ударился.

    Приходит ко мне мой командир эскадрона и говорит:

    «Ну, прощай, уходим мы дальше за белыми. На тебе в подарок от товарищей хорошего табаку и бумаги, лежи спокойно и скорее выздоравливай».

    Вот и день прошёл. Здравствуй, вечер! И грудь болит, и плечо ноет. И на сердце скучно. Скучно, друг Светлана, одному быть без товарищей!

    Вдруг раскрылась дверь, и быстро, бесшумно вошла на носках Маруся! И так я тогда обрадовался, что даже вскрикнул.

    А Маруся подошла, села рядом и положила руку на мою совсем горячую голову и говорит:

    «Я тебя весь день после боя искала. Больно тебе, милый?»

    А я говорю:

    «Наплевать, что больно, Маруся. Отчего ты такая бледная?»

    «Ты спи,— ответила Маруся.— Спи крепко. Я около тебя все дни буду».

    Вот тогда-то мы с Марусей во второй раз встретились и с тех пор уж всегда жили вместе.

    —Папка,— взволнованно спросила тогда Светлана.— Это ведь мы не по правде ушли из дома? Ведь она нас любит. Мы только походим, походим и опять придём.

    —Откуда ты знаешь, что любит? Может быть, тебя ещё любит, а меня уже нет.

    —Ой, вре-ешь!— покачала головой Светлана.— Я вчера ночью проснулась, смотрю, мама отложила книгу, повернулась к тебе и долго на тебя смотрит.

    —Эко дело, что смотрит! Она и в окошко смотрит, на всех людей смотрит! Есть глаза, вот и смотрит.

    —Ой, нет!— убеждённо возразила Светлана.— Когда в окошко, то смотрит совсем не так, а вот как…

    Тут Светлана вздёрнула тоненькие брови, склонила набок голову, поджала губы и равнодушно взглянула на проходившего мимо петуха.

    —А когда любят, смотрят не так.

    Как будто бы сияние озарило голубые Светланкины глаза, вздрогнули опустившиеся ресницы, и милый задумчивый Марусин взгляд упал мне на лицо.

    —Разбойница!— подхватывая Светлану, крикнул я.— А как ты на меня вчера смотрела, когда разлила чернила?

    —Ну, тогда ты меня за дверь выгнал, а выгнатые смотрят всегда сердито.

    Мы не разбивали голубой чашки. Это, может быть, сама Маруся как-нибудь разбила. Но мы её простили. Мало ли кто на кого понапрасну плохое подумает? Однажды и Светлана на меня подумала. Да я и сам на Марусю плохое подумал тоже. И я пошёл к хозяйке Валентине, чтобы спросить, нет ли нам к дому дороги поближе.

    —Сейчас муж на станцию поедет,— сказала Валентина.— Он вас довезёт до самой мельницы, а там уже и недалеко.

    Возвращаясь в сад, я встретил у крыльца смущённую Светлану.

    —Папа,— таинственным шёпотом сообщила она,— этот сын Фёдор вылез из малины и тянет из твоего мешка пряники.

    Мы пошли к яблоне, но хитрый сын Фёдор, увидав нас, поспешно скрылся в гуще подзаборных лопухов.

    —Фёдор!— позвал я.— Иди сюда, не бойся.

    Верхушки лопухов закачались, и было ясно, что Фёдор решительно удаляется прочь.

    —Фёдор!— повторил я.— Иди сюда. Я тебе все пряники отдам.

    Лопухи перестали качаться, и вскоре из чащи донеслось тяжёлое сопение.

    —Я стою,— раздался наконец сердитый голос,— тут без штанов, везде крапива.

    Тогда, как великан над лесом, зашагал я через лопухи, достал сурового Фёдора и высыпал перед ним все остатки из мешка.

    Он неторопливо подобрал всё в подол рубашки и, не сказав даже «спасибо», направился в другой конец сада.

    —Ишь, какой важный,— неодобрительно заметила Светлана,— снял штаны и ходит как барин!

    К дому подкатила запряжённая парой телега. На крыльцо вышла Валентина:

    —Собирайтесь, кони хорошие — домчат быстро.

    Опять показался Фёдор. Был он теперь в штанах и, быстро шагая, тащил за шиворот хорошенького дымчатого котёнка. Должно быть, котёнок привык к таким ухваткам, потому что он не вырывался, не мяукал, а только нетерпеливо вертел пушистым хвостом.

    —На!— сказал Фёдор и сунул котёнка Светлане.

    —Насовсем?— обрадовалась Светлана и нерешительно взглянула на меня.

    —Берите, берите, если надо,— предложила Валентина.— У нас этого добра много. Фёдор! А ты зачем пряники в капустные грядки спрятал? Я через окно всё видела.

    —Сейчас пойду ещё дальше спрячу,— успокоил её Фёдор и ушёл вперевалку, как важный косолапый медвежонок.

    —Весь в деда,— улыбнулась Валентина.— Этакий здоровила. А всего только четыре года.

    Мы ехали широкой ровной дорогой. Наступал вечер. Шли нам навстречу с работы усталые, но весёлые люди.

    Прогрохотал в гараж колхозный грузовик.

    Пропела в поле военная труба.

    Звякнул в деревне сигнальный колокол.

    Загудел за лесом тяжёлый-тяжёлый паровоз. Туу!.. Ту!.. Крутитесь, колёса, торопитесь, вагоны, дорога железная, длинная, далёкая!

    И, крепко прижимая пушистого котёнка, под стук телеги счастливая Светлана распевала такую песню:

    Чики-чики!

    Ходят мыши.

    Ходят с хвостами,

    Очень злые.

    Лезут всюду.

    Лезут на полку.

    Трах-тарарах!

    И летит чашка.

    А кто виноват?

    Ну, никто не виноват.

    Только мыши

    Из чёрных дыр.

    —Здравствуйте, мыши!

    Мы вернулись.

    И что же такое

    С собой несём?..

    Оно мяукает,

    Оно прыгает

    И пьёт из блюдечка молоко.

    Теперь убирайтесь

    В чёрные дыры,

    Или оно вас разорвёт

    На куски,

    На десять кусков,

    На двадцать кусков,

    На сто миллионов

    Лохматых кусков.

    Возле мельницы мы спрыгнули с телеги.

    Слышно было, как за оградой Пашка Букамашкин, Санька, Берта и ещё кто-то играли в чижа.

    —Ты не жульничай!— кричал Берте возмущённый Санька.— То на меня говорили, а то сами нашагивают.

    —Кто-то там опять нашагивает,— объяснила Светлана,— должно быть, сейчас снова поругаются.— И, вздохнув, она добавила: — Такая уж игра!

    С волнением приближались мы к дому. Оставалось только завернуть за угол и подняться наверх.

    Вдруг мы растерянно переглянулись и остановились.

    Ни дырявого забора, ни высокого крыльца ещё не было видно, но уже показалась деревянная крыша нашего серого домика, и над ней с весёлым жужжанием крутилась наша роскошная сверкающая вертушка.

    —Это мамка сама на крышу лазила!— взвизгнула Светлана и рванула меня вперёд.

    Мы вышли на горку.

    Оранжевые лучи вечернего солнца озарили крыльцо. И на нём, в красном платье, без платка и в сандалиях на босу ногу, стояла и улыбалась наша Маруся.

    —Смейся, смейся!— разрешила ей подбежавшая Светлана.— Мы тебя всё равно уже простили.

    Подошёл и я, посмотрел Марусе в лицо.

    Глаза Маруси были карие, и смотрели они ласково. Видно было, что ждала она нас долго, наконец-то дождалась и теперь крепко рада.

    «Нет,— твёрдо решил я, отбрасывая носком сапога валявшиеся черепки голубой чашки.— Это всё только серые злые мыши. И мы не разбивали. И Маруся ничего не разбивала тоже».

    …А потом был вечер. И луна и звёзды.

    Долго втроём сидели мы в саду, под спелой вишней, и Маруся нам рассказывала, где была, что делала и что видела.

    А уж Светланкин рассказ затянулся бы, вероятно, до полуночи, если бы Маруся не спохватилась и не погнала её спать.

    —Ну что?!— забирая с собой сонного котёнка, спросила меня хитрая Светланка.— А разве теперь у нас жизнь плохая?

    Поднялись и мы.

    Золотая луна сияла над нашим садом.

    Прогремел на север далёкий поезд.

    Прогудел и скрылся в тучах полуночный лётчик.

    —А жизнь, товарищи… была совсем хорошая!

    ЧУК И ГЕК

    Жил человек в лесу возле Синих гор. Он много работал, а работы не убавлялось, и ему нельзя было уехать домой в отпуск.

    Наконец, когда наступила зима, он совсем заскучал, попросил разрешения у начальников и послал своей жене письмо, чтобы она приезжала вместе с ребятишками к нему в гости.

    Ребятишек у него было двое – Чук и Гек.

    А жили они с матерью в далеком огромном городе, лучше которого и нет на свете.

    Днем и ночью сверкали над башнями этого города красные звезды.

    И, конечно, этот город назывался Москва.

    Как раз в то время, когда почтальон с письмом поднимался по лестнице, у Чука с Геком был бой. Короче говоря, они просто выли и дрались.

    Из-за чего началась эта драка, я уже позабыл. Но помнится мне, что или Чук стащил у Гека пустую спичечную коробку, или, наоборот, Гек стянул у Чука жестянку из-под ваксы.

    Только что оба эти брата, стукнув по разу друг друга кулаками, собирались стукнуть по второму, как загремел звонок, и они с тревогой переглянулись. Они подумали, что пришла их мама! А у этой мамы был странный характер. Она не ругалась за драку, не кричала, а просто разводила драчунов по разным комнатам и целый час, а то и два не позволяла им играть вместе. А в одном часе – тик да так – целых шестьдесят минут. А в двух часах и того больше.

    Вот почему оба брата мигом вытерли слезы и бросились открывать дверь.

    Но, оказывается, это была не мать, а почтальон, который принес письмо.

    Тогда они закричали:

    –Это письмо от папы! Да, да, от папы! И он, наверное, скоро приедет.

    Тут, на радостях, они стали скакать, прыгать и кувыркаться по пружинному дивану. Потому что хотя Москва и самый замечательный город, но когда папа вот уже целый год как не был дома, то и в Москве может стать скучно.

    И так они развеселились, что не заметили, как вошла их мать.

    Она очень удивилась, увидав, что оба ее прекрасных сына, лежа на спинах, орут и колотят каблуками по стене, да так здорово, что трясутся картины над диваном и гудит пружина стенных часов.

    Но когда мать узнала, отчего такая радость, то сыновей не заругала.

    Она только турнула их с дивана.

    Кое-как сбросила она шубку и схватила письмо, даже не стряхнув с волос снежинок, которые теперь растаяли и сверкали, как искры, над ее темными бровями.

    Всем известно, что письма бывают веселые или печальные, и поэтому, пока мать читала, Чук и Гек внимательно следили за ее лицом.

    Сначала мать нахмурилась, и они нахмурились тоже. Но потом она заулыбалась, и они решили, что это письмо веселое.

    –Отец не приедет,– откладывая письмо, сказала мать.– У него еще много работы, и его в Москву не отпускают.

    Обманутые Чук и Гек растерянно глянули друг на друга. Письмо казалось самым что ни на есть распечальным.

    Они разом надулись, засопели и сердито посмотрели на мать, которая неизвестно чему улыбалась.

    –Он не приедет,– продолжала мать,– но он зовет нас всех к себе в гости.

    Чук и Гек спрыгнули с дивана.

    –Он чудак человек,– вздохнула мать.– Хорошо сказать – в гости! Будто бы это вел на трамвай и поехал…

    –Да, да,– быстро подхватил Чук,– раз он зовет, так мы сядем и поедем.

    –Ты глупый,– сказала мать.– Туда ехать тысячу и еще тысячу километров поездом. А потом в санях лошадьми через тайгу. А в тайге наткнешься на волка или на медведя. И что это за странная затея! Вы только подумайте сами!

    –Гей-гей!– Чук и Гек не думали и полсекунды, а в один голос заявили, что они решили ехать не только тысячу, а даже сто тысяч километров. Им ничего не страшно. Они храбрые. И это они вчера прогнали камнями заскочившую во двор чужую собаку.

    И так они говорили долго, размахивали руками, притопывали, подпрыгивали, а мать сидела молча, все их слушала, слушала. Наконец рассмеялась, схватила обоих на руки, завертела и свалила на диван.

    Знайте, она давно уже ждала такого письма, и это она только нарочно поддразнивала Чука и Гека, потому что веселый у нее был характер.

    Прошла целая неделя, прежде чем мать собрала их в дорогу. Чук и Гек времени даром не теряли тоже. Чук смастерил себе кинжал из кухонного ножика, а Гек разыскал себе гладкую палку, забил в нее гвоздь, и получилась пика, до того крепкая, что если бы чем-нибудь проколоть шкуру медведя, а потом ткнуть этой пикой в сердце, то, конечно, медведь сдох бы сразу.

    Наконец все дела были закончены. Уже запаковали багаж. Приделали второй замок к двери, чтобы не обокрали квартиру воры. Вытряхнули из шкафа остатки хлеба, муки и крупы, чтобы не развелись мыши. И вот мать уехала на вокзал покупать билеты на вечерний завтрашний поезд.

    Но тут без нее у Чука с Геком получилась ссора.

    Ах, если бы только знали они, до какой беды доведет их эта ссора, то ни за что бы в этот день они не поссорились!

    У запасливого Чука была плоская металлическая коробочка, в которой он хранил серебряные бумажки от чая, конфетные обертки (если там был нарисован танк, самолет или красноармеец), галчиные перья для стрел, конский волос для китайского фокуса и еще всякие очень нужные вещи.

    У Гека такой коробочки не было. Да и вообще Гек был разиня, но зато он умел петь песни.

    И вот как раз в то время, когда Чук шел доставать из укромного места свою драгоценную коробочку, а Гек в комнате пел песни, вошел почтальон и передал Чуку телеграмму для матери.

    Чук спрятал телеграмму в свою коробочку и пошел узнать, почему это Гек уже не поет песни, а кричит:

    Р-ра! Р-ра! Ура!

    Эй! Бей! Турумбей!

    Чук с любопытством приоткрыл дверь и увидел такой «турумбей», что от злости у него затряслись руки.

    Посреди комнаты стоял стул, и на спинке его висела вся истыканная пикой, разлохмаченная газета. И это ничего. Но проклятый Гек, вообразив, что перед ним туша медведя, яростно тыкал пикой в желтую картонку из-под маминых ботинок. А в картонке у Чука хранилась сигнальная жестяная дудка, три цветных значка от Октябрьских праздников и деньги – сорок шесть копеек, которые он не истратил, как Гек, на разные глупости, а запасливо приберег в дальнюю дорогу.

    И, увидав продырявленную картонку, Чук вырвал у Гека пику, переломил ее о колено и швырнул на пол.

    Но, как ястреб, налетел Гек на Чука и выхватил у него из рук металлическую коробку. Одним махом взлетел на подоконник и выкинул коробку через открытую форточку.

    Громко завопил оскорбленный Чук и с криком: «Телеграмма! Телеграмма!» – в одном пальто, без калош и шапки, выскочил за дверь.

    Почуяв неладное, вслед за Чуком понесся Гек.

    Но напрасно искали они металлическую коробочку, в которой лежала еще никем не прочитанная телеграмма.

    То ли она попала в сугроб и теперь лежала глубоко под снегом, то ли она упала на тропку и ее утянул какой-либо прохожий, но, так или иначе, вместе со всем добром и нераспечатанной телеграммой коробка навеки пропала.

    Вернувшись домой, Чук и Гек долго молчали. Они уже помирились, так как знали, что попадет им от матери обоим. Но так как Чук был на целый год старше Гека, то, опасаясь, как бы ему не попало больше, он придумал:

    –Знаешь, Гек: а что, если мы маме про телеграмму ничего не скажем? Подумаешь – телеграмма! Нам и без телеграммы весело.

    –Врать нельзя,– вздохнул Гек.– Мама за вранье всегда еще хуже сердится.

    –А мы не будем врать!– радостно воскликнул Чук.– Если она спросит, где телеграмма,– мы скажем. Если же не спросит, то зачем нам вперед выскакивать? Мы не выскочки.

    –Ладно,– согласился Гек.– Если врать не надо, то так и сделаем. Это ты хорошо, Чук, придумал.

    И только что они на этом порешили, как вошла мать. Она была довольна, потому что достала хорошие билеты на поезд, но все же она сразу заметила, что у ее дорогих сыновей лица печальны, а глаза заплаканы.

    –Отвечайте, граждане,– отряхиваясь от снега, спросила мать,– из-за чего без меня была драка?

    –Драки не было,– отказался Чук.

    –Не было,– подтвердил Гек.– Мы только хотели подраться, да сразу раздумали.

    –Очень я люблю такое раздумье,– сказала мать.

    Она разделась, села на диван и показала им твердые зеленые билеты: один билет большой, а два маленьких. Вскоре они поужинали, а потом утих стук, погас свет, и все уснули.

    А про телеграмму мать ничего не знала, поэтому, конечно, ничего не спросила.

    Назавтра они уехали. Но так как поезд уходил очень поздно, то сквозь черные окна Чук и Гек при отъезде ничего интересного не увидели.

    Ночью Гек проснулся, чтобы напиться. Лампочка на потолке была потушена, однако все вокруг Гека было озарено голубым светом: и вздрагивающий стакан на покрытом салфеткой столике, и желтый апельсин, который казался теперь зеленоватым, и лицо мамы, которая, покачиваясь, спала крепко-крепко. Через снежное узорное окно вагона Гек увидел луну, да такую огромную, какой в Москве и не бывает. И тогда он решил, что поезд уже мчится по высоким горам, откуда до луны ближе.

    Он растолкал маму и попросил напиться. Но пить ему она по одной причине не дала, а велела отломить и съесть дольку апельсина.

    Гек обиделся, дольку отломил, но спать ему уже не захотелось. Он потолкал Чука – не проснется ли. Чук сердито фыркнул и не просыпался.

    Тогда Гек надел валенки, приоткрыл дверь и вышел в коридор.

    Коридор вагона был узкий и длинный. Возле наружной стены его были приделаны складные скамейки, которые сами с треском захлопывались, если с них слезешь. Сюда же, в коридор, выходило еще десять дверей. И все двери были блестящие, красные, с желтыми золочеными ручками.

    Гек посидел на одной скамейке, потом на другой, на третьей и так добрался почти до конца вагона. Но тут прошел проводник с фонарем и пристыдил Гека, что люди спят, а он скамейками хлопает.

    Проводник ушел, а Гек поспешно направился к себе в купе. Он с трудом приоткрыл дверь. Осторожно, чтобы не разбудить маму, закрыл и кинулся на мягкую постель.

    А так как толстый Чук развалился во всю ширь, то Гек бесцеремонно ткнул его кулаком, чтобы тот подвинулся.

    Но тут случилось нечто страшное: вместо белобрысого, круглоголового Чука на Гека глянуло сердитое усатое лицо какого-то дядьки, который строго спросил:

    –Это кто же здесь толкается?

    Тогда Гек завопил что было мочи. Перепуганные пассажиры повскакали со всех полок, вспыхнул свет, и, увидав, что он попал не в свое купе, а в чужое, Гек заорал еще громче.

    Но все люди быстро поняли, в чем дело, и стали смеяться. Усатый дядька надел брюки, военную гимнастерку и отвел Гека на место.

    Гек проскользнул под свое одеяло и притих. Вагон покачивало, шумел ветер.

    Невиданная огромная луна опять озаряла голубым светом вздрагивающий стакан, оранжевый апельсин на белой салфетке и лицо матери, которая во сне чему-то улыбалась и совсем не знала, какая беда приключилась с ее сыном.

    Наконец заснул и Гек.

    …И снился Геку странный сон

    Как будто ожил весь вагон,

    Как будто слышны голоса

    От колеса до колеса

    Бегут вагоны – длинный ряд —

    И с паровозом говорят.

    Первый.

    Вперед, товарищ! Путь далек

    Перед тобой во мраке лег.

    Второй.

    Светите ярче, фонари,

    До самой утренней зари!

    Третий.

    Гори, огонь! Труби, гудок!

    Крутись, колеса, на Восток!

    Четвертый.

    Тогда закончим разговор,

    Когда домчим до Синих гор.

    Когда Гек проснулся, колеса, уже без всяких разговоров, мерно постукивали под полом вагона. Сквозь морозные окна светило солнце. Постели были заправлены. Умытый Чук грыз яблоко. А мама и усатый военный против распахнутых дверей хохотали над ночными похождениями Гека. Чук сразу же показал Геку карандаш с наконечником из желтого патрона, который он получил в подарок от военного.

    Но Гек до вещей был не завистлив и не жаден. Он, конечно, был растеря и разиня. Мало того, что он ночью забрался в чужое купе,– вот и сейчас он не мог вспомнить, куда засунул свои брюки. Но зато Гек умел петь песни.

    Умывшись и поздоровавшись с мамой, он прижался лбом к холодному стеклу и стал смотреть, что это за край, как здесь живут и что делают люди.

    И пока Чук ходил от дверей к дверям и знакомился с пассажирами, которые охотно дарили ему всякую ерунду – кто резиновую пробку, кто гвоздь, кто кусок крученой бечевки,– Гек за это время увидел через окно немало.

    Вот лесной домик. В огромных валенках, в одной рубашке и с кошкой в руках выскочил на крыльцо мальчишка. Трах!– кошка кувырком полетела в пушистый сугроб и, неловко карабкаясь, запрыгала по рыхлому снегу. Интересно, за что это он ее бросил? Вероятно, что-нибудь со стола стянула.

    Но уже нет ни домика, ни мальчишки, ни кошки – стоит в поле завод. Поле белое, трубы красные. Дым черный, а свет желтый. Интересно, что на этом заводе делают? Вот будка, и, укутанный в тулуп, стоит часовой. Часовой в тулупе огромный, широкий, и винтовка его кажется тоненькой, как соломинка. Однако попробуй-ка, сунься!

    Потом пошел танцевать лес. Деревья, что были поближе, прыгали быстро, а дальние двигались медленно, как будто их тихо кружила славная снежная река.

    Гек окликнул Чука, который возвращался в купе с богатой добычей, и они стали смотреть вместе.

    Встречались на пути станции большие, светлые, на которых шипело и пыхтело сразу штук по сто паровозов; встречались станции и совсем крохотные –ну, право, не больше того продуктового ларька, что торговал разной мелочью на углу возле их московского дома.

    Проносились навстречу поезда, груженные рудой, углем и громадными, толщиной в полвагона, бревнами.

    Нагнали они эшелон с быками и коровами. Паровозишко у этого эшелона был невзрачный, и гудок у него тонкий, писклявый, а тут как один бык рявкнул: му-у!.. Даже машинист обернулся и, наверное, подумал, что это его большой паровоз нагоняет.

    А на одном разъезде бок о бок остановились они рядом с могучим железным бронепоездом. Грозно торчали из башен укутанные брезентом орудия. Красноармейцы весело топали, смеялись и, хлопая варежками, отогревали руки.

    Но один человек в кожанке стоял возле бронепоезда молчалив и задумчив. И Чук с Геком решили, что это, конечно, командир, который стоит и ожидает, не придет ли приказ от Ворошилова открыть против врагов бой.

    Да, немало всякого они за дорогу повидали. Жаль только, что на дворе бушевали метели и окна вагона часто бывали наглухо залеплены снегом.

    И вот наконец утром поезд подкатил к маленькой станции.

    Только-только мать успела осадить Чука с Геком и принять от военного вещи, как поезд умчался.

    Чемоданы были свалены на снег. Деревянная платформа вскоре опустела, а отец встречать так и не вышел.

    Тогда мать на отца рассердилась и, оставив детей караулить вещи, пошла к ямщикам узнавать, какие за ними отец прислал сани, потому что до того места, где он жил, оставалось ехать еще километров сто тайгою.

    Мать ходила очень долго, а тут еще неподалеку появился страшенный козел. Сначала он глодал кору с замороженного бревна, но потом противно мемекнул и что-то очень пристально стал на Чука с Геком поглядывать.

    Тогда Чук и Гек поспешно укрылись за чемоданами, потому что кто его знает, что в этих краях козлам надо.

    Но вот вернулась мать. Она была совсем опечалена и объяснила, что, вероятно, отец телеграмму о их выезде не получил и поэтому лошадей на станцию он за ними не прислал.

    Тогда они позвали ямщика. Ямщик длинным кнутом огрел козла по спине, забрал вещи и понес их в буфет вокзала.

    Буфет был маленький. За стойкой пыхтел толстый, ростом с Чука, самовар. Он дрожал, гудел, и густой пар его, как облако, поднимался к бревенчатому потолку, под которым чирикали залетевшие погреться воробьи.

    Пока Чук с Геком пили чай, мать торговалась с ямщиком: сколько он возьмет, чтобы довезти их в лес до места. Ямщик просил очень много – целых сто рублей. Да и то сказать: дорога и на самом деле была не ближняя. Наконец они договорились, и ямщик побежал домой за хлебом, за сеном и за теплыми тулупами.

    –Отец и не знает, что мы уже приехали,– сказала мать.– То-то он удивится и обрадуется!

    –Да, он обрадуется,– прихлебывая чай, важно подтвердил Чук.– И я удивлюсь и обрадуюсь тоже.

    –И я тоже,– согласился Гек.– Мы подъедем тихонько, и если папа куда-нибудь вышел из дома, то мы чемоданы спрячем, а сами залезем под кровать. Вот он приходит. Сел. Задумался. А мы молчим, молчим, да вдруг как завоем!

    –Я под кровать не полезу,– отказалась мать,– и выть не буду тоже. Лезьте и войте сами… Зачем ты, Чук, сахар в карман прячешь? И так у тебя карманы полны, как мусорный ящик.

    –Я лошадей кормить буду,– спокойно объяснил Чук.– Забирай, Гек, и ты кусок ватрушки. А то у тебя никогда ничего нет. Только и знаешь у меня выпрашивать!

    Вскоре пришел ямщик. Уложили в широкие сани багаж, взбили сено, укутались одеялами, тулупами.

    Прощайте, большие города, заводы, станции, деревни, поселки! Теперь впереди только лес, горы и опять густой, темный лес.

    …Почти до сумерек, охая, ахая и дивясь на дремучую тайгу, они проехали незаметно. Но вот Чуку, которому из-за спины ямщика плохо была видна дорога, стало скучно. Он попросил у матери пирожка или булки. Но ни пирожка, ни булки мать ему, конечно, не дала. Тогда он насупился и от нечего делать стал толкать Гека и отжимать его к краю.

    Сначала Гек терпеливо отпихивался. Потом вспылил и плюнул на Чука. Чук обозлился и кинулся в драку. Но так как руки их были стянуты тяжелыми меховыми тулупами, то они ничего не могли поделать, кроме как стукать друг друга укутанными в башлыки лбами.

    Посмотрела на них мать и рассмеялась. А тут ямщик ударил кнутом по коням – и рванули кони. Выскочили на дорогу и затанцевали два белых пушистых зайца. Ямщик закричал:

    –Эй, эй! Ого-гo!.. Берегись: задавим!

    Весело умчались в лес озорные зайцы. Дул в лицо свежий ветер. И, поневоле прижавшись друг к другу, Чук и Гек помчались в санях под гору навстречу тайге и навстречу луне, которая медленно выползала из-за уже недалеких Синих гор.

    Но вот безо всякой команды кони стали возле маленькой, занесенной снегом избушки.

    –Здесь ночуем,– сказал ямщик, соскакивая в снег.– Это наша станция.

    Избушка была маленькая, но крепкая. Людей в ней не было.

    Быстро вскипятил ямщик чайник; принесли из саней сумку с продуктами.

    Колбаса до того замерзла и затвердела, что ею можно было забивать гвозди. Колбасу ошпарили кипятком, а куски хлеба положили на горячую плиту.

    За печкой Чук нашел какую-то кривую пружину, и ямщик сказал ему, что это пружина от капкана, которым ловят всякого зверя. Пружина была ржавая и валялась без дела. Это Чук сообразил сразу.

    Попили чаю, поели и легли спать. У стены стояла широкая деревянная кровать. Вместо матраца на ней были навалены сухие листья.

    Гек не любил спать ни у стены, ни посредине. Он любил спать с краю. И хотя еще с раннего детства он слыхал песню «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю», Гек все равно всегда спал с краю.

    Если же его клали в середку, то во сне он сбрасывал со всех одеяла, отбивался локтями и толкал Чука в живот коленом.

    Не раздеваясь и укрывшись тулупами, они улеглись: Чук у стенки, мать посредине, а Гек с краю.

    Ямщик потушил свечку и полез на печь. Разом все уснули. Но, конечно, как и всегда, ночью Геку захотелось пить, и он проснулся.

    В полудреме он надел валенки, добрался до стола, глотнул воды из чайника и сел перед окном на табуретку.

    Луна была за тучками и, сквозь маленькое окошко сугробы снега казались черно-синими.

    «Вот как далеко занесло нашего папу!» – удивился Гек. И он подумал, что, наверное, дальше, чем это место, уже и не много осталось мест на свете.

    Но вот Гек прислушался. За окном ему почудился стук. Это был даже не стук, а скрип снега под чьими-то тяжелыми шагами. Так и есть! Вот во тьме что-то тяжело вздохнуло, зашевелилось, заворочалось, и Гек понял, что это мимо окна прошел медведь.

    –Злобный медведь, что тебе надо? Мы так долго едем к папе, а ты хочешь нас сожрать, чтобы мы его никогда не увидели?.. Нет, уходи прочь, пока люди не убили тебя метким ружьем или острой саблей!

    Так думал и бормотал Гек, а сам со страхом и любопытством крепче и крепче прижимался лбом к обледенелому стеклу узкого окошка.

    Но вот из-за быстрых туч стремительно выкатилась луна. Черно-синие сугробы засверкали мягким матовым блеском, и Гек увидел, что медведь этот вовсе не медведь, а просто это отвязавшаяся лошадь ходит вокруг саней и ест сено.

    Было досадно. Гек залез на кровать под тулуп, а так как только что он думал о нехорошем, то и сон к нему пришел угрюмый.

    Приснился Геку странный сон!

    Как будто страшный Турворон

    Плюет слюной, как кипятком,

    Грозит железным кулаком.

    Кругом пожар! В снегу следы!

    Идут солдатские ряды.

    И волокут из дальних мест

    Кривой фашистский флаг и крест.

    –Постойте!– закричал им Гек.– Вы не туда идете! Здесь нельзя!

    Но никто не постоял, и его, Гека, не слушали.

    В гневе тогда выхватил Гек жестяную сигнальную дуду, ту, что лежала у Чука в картонке из-под ботинок, и загудел так громко, что быстро поднял голову задумчивый командир железного бронепоезда, властно махнул рукой – и разом ударили залпом его тяжелые и грозные орудия.

    –Хорошо!– похвалил Гек.– Только стрельните еще, а то одного раза им, наверное, мало…

    Мать проснулась оттого, что оба ее дорогих сына с двух сторон нестерпимо толкались и ворочались.

    Она повернулась к Чуку и почувствовала, как в бок ей ткнуло что-то твердое и острое. Она пошарила и достала из-под одеяла пружину от капкана, которую запасливый Чук тайно притащил с собой в постель.

    Мать швырнула пружину за кровать. При свете луны она заглянула в лицо Геку и поняла, что ему снится тревожный сон.

    Сон, конечно, не пружина, и его нельзя выкинуть. Но его можно потушить. Мать повернула Гека со спины на бок и, покачивая, тихонько подула на его теплый лоб.

    Вскоре Гек засопел, улыбнулся, и это означало, что плохой сон погас.

    Тогда мать встала и в чулках, без валенок, подошла к окошку.

    Еще не светало, и небо было все в звездах. Иные звезды горели высоко, а иные склонялись над черной тайгой совсем низко.

    И – удивительное дело!– тут же и так же, как маленький Гек, она подумала, что дальше, чем это место, куда занесло ее беспокойного мужа, наверное, и не много осталось мест на свете.

    Весь следующий день дорога шла лесом и горами. На подъемах ямщик соскакивал с саней и шел по снегу рядом. Но зато на крутых спусках сани мчались с такой быстротой, что Чуку с Геком казалось, будто бы они вместе с лошадьми и санями проваливаются на землю прямо с неба.

    Наконец под вечер, когда и люди и кони уже порядком устали, ямщик сказал:

    –Ну, вот и приехали! За этим мыском поворот. Тут, на поляне, и стоит ихняя база… Эй, но-о!.. Наваливай!

    Весело взвизгнув, Чук и Гек вскочили, но сани дернули, и они дружно плюхнулись в сено.

    Улыбающаяся мать скинула шерстяной платок и осталась только в пушистой шапке.

    Вот и поворот. Сани лихо развернулись и подкатили к трем домишкам, которые торчали на небольшой, укрытой от ветров опушке.

    Очень странно! Не лаяли собаки, не было видно людей. Не валил дым из печных труб. Все дорожки были занесены глубоким снегом, а кругом стояла тишина, как зимой на кладбище. И только белобокие сороки бестолково скакали с дерева на дерево.

    –Ты куда же нас привез?– в страхе спросила у ямщика мать.– Разве нам сюда надо?

    –Куда рядились, туда и привез,– ответил ямщик.– Вот эти дома называются «Разведывательно-геологическая база номер три». Да вот и вывеска на столбе… Читайте. Может быть, вам нужна база под названием номер четыре? Так то километров двести совсем в иную сторону.

    –Нет, нет!– взглянув на вывеску, ответила мать.– Нам нужна эта самая. Но ты посмотри: двери на замках, крыльцо в снегу, а куда же девались люди?

    –Я не знаю, куда б им деваться,– удивился и сам ямщик.– На прошлой неделе мы сюда продукт возили: муку, лук, картошку. Все люди тут были: восемь человек, начальник девятый, со сторожем десять… Вот еще забота! Не волки же их всех поели… Да вы постойте, я пойду посмотрю в сторожку.

    И, сбросив тулуп, ямщик зашагал через сугробы к крайней избушке.

    Вскоре он вернулся:

    –Изба пуста, а печка теплая. Значит, здесь сторож, да, видать, ушел на охоту. Ну, к ночи вернется и все вам расскажет.

    –Да что он мне расскажет!– ахнула мать.– Я и сама вижу, что людей здесь уже давно нету.

    –Это я уж не знаю, что он расскажет,– ответил ямщик.– А что-нибудь рассказать должен, на то он и сторож.

    С трудом подъехали они к крыльцу сторожки, от которого к лесу вела узенькая тропка.

    Они вошли в сени и мимо лопат, метел, топоров, палок, мимо промерзлой медвежьей шкуры, что висела на железном крюку, прошли в избушку. Вслед за ними ямщик тащил вещи.

    В избушке было тепло. Ямщик пошел задавать лошадям корм, а мать молча раздевала перепуганных ребятишек.

    –Ехали к отцу, ехали – вот тебе и приехали!

    Мать села на лавку и задумалась. Что случилось, почему на базе пусто и что теперь делать? Ехать назад? Но у нее денег оставалось только-только заплатить ямщику за дорогу. Значит, надо было ожидать, когда вернется сторож. Но ямщик через три часа уедет обратно, а вдруг сторож возьмет да не скоро вернется? Тогда как? А ведь отсюда до ближайшей станции и телеграфа почти сто километров!

    Вошел ямщик. Оглядев избу, он потянул носом воздух, подошел к печке и открыл заслонку.

    –Сторож к ночи вернется,– успокоил он.– Вот в печи горшок со щами. Кабы он ушел надолго, он бы щи на холод вынес… А то как хотите,– предложил ямщик.– Раз уж такое дело, то я не чурбак. Я вас назад до станции бесплатно доставлю.

    –Нет,– отказалась мать.– На станции нам делать нечего.

    Опять поставили чайник, подогрели колбасу, поели, попили, и, пока мать разбирала вещи, Чук с Геком забрались на теплую печку. Здесь пахло березовыми вениками, горячей овчиной и сосновыми щепками. А так как расстроенная мать была молчалива, то Чук с Геком молчали тоже. Но долго молчать не намолчишься, и поэтому, не найдя себе никакого дела, Чук и Гек быстро и крепко уснули.

    Они не слышали, как уехал ямщик и как мать, забравшись на печку, улеглась с ними рядом. Они проснулись уже тогда, когда в избе было совсем темно. Проснулись все разом, потому что на крыльце послышался топот, потом что-то в сенях загрохотало – должно быть, упала лопата. Распахнулась дверь, и с фонарем в руках в избу вошел сторож, а с ним большая лохматая собака. Он скинул с плеча ружье, бросил на лавку убитого зайца и, поднимая фонарь к печке, спросил:

    –Это что же за гости сюда приехали?

    –Я жена начальника геологической партии Серегина,– сказала мать, соскакивая с печки,– а это его дети. Если нужно, то вот документы.

    –Вон они, документы: сидят на печке,– буркнул сторож и посветил фонарем на встревоженные лица Чука и Гека.– Как есть в отца – копия! Особо вот этот толстый.– И он ткнул на Чука пальцем.

    Чук и Гек обиделись: Чук – потому, что его назвали толстым, а Гек – потому, что он всегда считал себя похожим на отца больше, чем Чук.

    –Вы зачем, скажите, приехали?– глянув на мать, спросил сторож.– Вам же приезжать было не велено.

    –Как не велено? Кем это приезжать не велено?

    –А так и не велено. Я сам на станцию возил от Серегина телеграмму, а в телеграмме ясно написано: «Задержись выезжать на две недели. Наша партия срочно выходит в тайгу». Раз Серегин пишет «задержись» – значит, и надо было держаться, а вы самовольничаете.

    –Какую телеграмму?– переспросила мать.– Мы никакой телеграммы не получали.– И, как бы ища поддержки, она растерянно глянула на Чука и Гека.

    Но под ее взглядом Чук и Гек, испуганно тараща друг на друга глаза, поспешно попятились глубже на печку.

    –Дети,– подозрительно глянув на сыновей, спросила мать,– вы без меня никакой телеграммы не получали?

    На печке захрустели сухие щепки, веники, но ответа на вопрос не последовало.

    –Отвечайте, мучители!– сказала тогда мать.– Вы, наверное, без меня получили телеграмму и мне ее не отдали?

    Прошло еще несколько секунд, потом с печки раздался ровный и дружный рев. Чук затянул басовито и однотонно, а Гек выводил потоньше и с переливами.

    –Вот где моя погибель!– воскликнула мать.– Вот кто, конечно, сведет меня в могилу! Да перестаньте вы гудеть и расскажите толком, как было дело.

    Однако, услыхав, что мать собирается идти в могилу, Чук с Геком взвыли еще громче, и прошло немало времени, пока, перебивая и бесстыдно сваливая вину друг на друга, они затянули свой печальный рассказ.

    Ну что с таким народом будешь делать? Поколотить их палкой? Посадить в тюрьму? Заковать в кандалы и отправить на каторгу? Нет, ничего этого мать не сделала. Она вздохнула, приказала сыновьям слезть с печки, вытереть носы и умыться, а сама стала спрашивать сторожа, как же ей теперь быть и что делать.

    Сторож сказал, что разведывательная партия по срочному приказу ушла к ущелью Алкараш и вернется никак не раньше чем дней через десять.

    –Но как же мы эти десять дней жить будем?– спросила мать.– Ведь у нас с собой нет никакого запаса.

    –А так вот и живите,– ответил сторож.– Хлеба я вам дам, вон подарю зайца – обдерете и сварите. А я завтра на двое суток в тайгу уйду, мне капканы проверять надо.

    –Нехорошо,– сказала мать.– Как же мы останемся одни? Мы тут ничего не знаем. А здесь лес, звери…

    –Я второе ружье оставлю,– сказал сторож.– Дрова под навесом, вода в роднике за пригорком. Вон крупа в мешке, соль в банке. А мне – я вам прямо скажу – нянчиться с вами тоже некогда…

    –Эдакий злой дядька!– прошептал Гек.– Давай, Чук, мы с тобой ему что-нибудь скажем.

    –Вот еще!– отказался Чук.– Он тогда возьмет и вовсе нас из дому выгонит. Ты погоди, приедет папа, мы ему все и расскажем.

    –Что ж папа! Папа еще долго…

    Гек подошел к матери, сел к ней на колени и, сдвинув брови, строго посмотрел в лицо грубому сторожу.

    Сторож снял меховой кожух и подвинулся к столу, к свету. И только тут Гек разглядел, что от плеча к спине кожуха вырван огромный, почти до пояса, меховой клок.

    –Достань из печки щи,– сказал матери сторож.– Вон на полке ложки, миски, садитесь и ешьте. А я шубу чинить буду.

    –Ты хозяин,– сказала мать.– Ты достань, ты и угощай. А полушубок дай: я лучше твоего заплатаю.

    Сторож поднял на нее глаза и встретил суровый взгляд Гека.

    –Эге! Да вы, я вижу, упрямые,– пробурчал он, протянул матери полушубок и полез за посудой на полку.

    –Это где так разорвалось?– спросил Чук, указывая на дыру кожуха.

    –С медведем не поладили. Вот он меня и царапнул,– нехотя ответил сторож и бухнул на стол тяжелый горшок со щами.

    –Слышишь, Гек?– сказал Чук, когда сторож вышел в сени.– Он подрался с медведем и, наверное, от этого сегодня такой сердитый.

    Гек слышал все сам. Но он не любил, чтобы кто-либо обижал его мать, хотя бы это и был человек, который мог поссориться и подраться с самим медведем.

    Утром, еще на заре, сторож захватил с собой мешок, ружье, собаку, стал на лыжи и ушел в лес. Теперь хозяйничать надо было самим.

    Втроем ходили они за водой. За пригорком из отвесной скалы среди снега бил ключ. От воды, как из чайника, шел густой пар, но когда Чук подставил под струю палец, то оказалось, что вода холодней самого мороза.

    Потом они таскали дрова. Русскую печь мать топить не умела, и поэтому дрова долго не разгорались. Но зато когда разгорелись, то пламя запылало так жарко, что толстый лед на окне у противоположной стенки быстро растаял. И теперь через стекло видна была и вся опушка с деревьями, по которым скакали сороки, и скалистые вершины Синих гор.

    Кур мать потрошить умела, но обдирать зайца ей еще не приходилось, и она с ним провозилась столько, что за это время можно было ободрать и разделать быка или корову.

    Геку это обдирание ничуть не понравилось, но Чук помогал охотно, и за это ему достался зайчиный хвост, такой легкий и пушистый, что если его бросать с печки, то он падал на пол плавно, как парашют.

    После обеда они все втроем вышли гулять.

    Чук уговаривал мать, чтобы она взяла с собой ружье или хотя бы ружейные патроны. Но мать ружья не взяла.

    Наоборот, она нарочно повесила ружье на высокий крюк, потом встала на табуретку, засунула патроны на верхнюю полку и предупредила Чука, что если он попробует стянуть хоть один патрон с полки, то на хорошую жизнь пусть больше и не надеется.

    Чук покраснел и поспешно удалился, потому что один патрон уже лежал у него в кармане.

    Удивительная это была прогулка! Они шли гуськом к роднику по узенькой тропке. Над ними сияло холодное голубое небо; как сказочные замки и башни, поднимались к небу остроконечные утесы Синих гор. В морозной тишине резко стрекотали любопытные сороки. Меж густых кедровых ветвей бойко прыгали серые юркие белки. Под деревьями, на мягком белом снегу отпечатались причудливые следы незнакомых зверей и птиц.

    Вот в тайге что-то застонало, загудело, треснуло. Должно быть, ломая сучья, обвалилась с вершины дерева гора обледенелого снега.

    Раньше, когда Гек жил в Москве, ему представлялось, что вся земля состоит из Москвы, то есть из улиц, домов, трамваев и автобусов.

    Теперь же ему казалось, что вся земля состоит из высокого дремучего леса.

    Да и вообще, если над Геком светило солнце, то он был уверен, что и над всей землей ни дождя, ни туч нету.

    И если ему было весело, то он думал, что и всем на свете людям хорошо и весело тоже.

    Прошло два дня, наступил третий, а сторож из леса не возвращался, и тревога нависла над маленьким, занесенным снегом домиком.

    Особенно страшно было по вечерам и ночами. Они крепко запирали сени, двери и, чтобы не привлечь зверей светом, наглухо занавешивали половиком окна, хотя надо было делать совсем наоборот, потому что зверь – не человек и он огня боится. Над печной трубой, как и полагается, гудел ветер, а когда вьюга хлестала острыми снежными льдинками по стене и окнам, то всем казалось, что снаружи кто-то толкается и царапается.

    Они забрались спать на печку, и там мать долго рассказывала им разные истории и сказки. Наконец она задремала.

    –Чук,– спросил Гек,– почему волшебники бывают в разных историях и сказках? А что, если бы они были и на самом деле?

    –И ведьмы и черти чтобы были тоже?– спросил Чук.

    –Да нет!– с досадой отмахнулся Гек.– Чертей не надо. Что с них толку? А мы бы попросили волшебника, он слетал бы к папе и сказал бы ему, что мы уже давно приехали.

    –А на чем бы он полетел, Гек?

    –Ну, на чем… Замахал бы руками или там еще как. Он уж сам знает.

    –Сейчас руками махать холодно,– сказал Чук.– У меня вон какие перчатки да варежки, да и то, когда я тащил полено, у меня пальцы совсем замерзли.

    –Нет, ты скажи, Чук, а все-таки хорошо бы?

    –Я не знаю,– заколебался Чук.– Помнишь, во дворе, в подвале, где живет Мишка Крюков, жил какой-то хромой. То он торговал баранками, то к нему приходили всякие бабы, старухи, и он им гадал, кому будет жизнь счастливая и кому несчастная.

    –И хорошо он нагадывал?

    –Я не знаю. Я знаю только, что потом пришла милиция, его забрали, а из его квартиры много чужого добра вытащили.

    –Так он, наверное, был не волшебник, а жулик. Ты как думаешь?

    –Конечно, жулик,– согласился Чук.– Да, я так думаю, и все волшебники должны быть жуликами. Ну, скажи, зачем ему работать, раз он и так во всякую дыру пролезть может? Знай только хватай, что надо… Ты бы лучше спал, Гек, все равно я с тобой больше разговаривать не буду.

    –Почему?

    –Потому что ты городишь всякую ерунду, а ночью она тебе приснится, ты и начнешь локтями да коленями дрыгать. Думаешь, хорошо, как ты мне вчера кулаком в живот бухнул? Дай-ка я тебе бухну тоже…

    На утро четвертого дня матери самой пришлось колоть дрова. Заяц был давно съеден, и кости его расхватаны сороками. На обед они варили только кашу с постным маслом и луком. Хлеб был на исходе, но мать нашла муку и испекла лепешек.

    После такого обеда Гек был грустен, и матери показалось, что у него повышена температура.

    Она приказала ему сидеть дома, одела Чука, взяла ведра, салазки, и они вышли, чтобы привезти воды и заодно набрать на опушке сучьев и веток,– тогда утром легче будет растапливать печку.

    Гек остался один. Он ждал долго. Ему стало скучно, и он начал что-то придумывать.

    …А мать и Чук задержались. На обратном пути к дому санки перевернулись, ведра опрокинулись, и пришлось ехать к роднику снова. Потом выяснилось, что Чук на опушке позабыл теплую варежку, и с полпути пришлось возвращаться. Пока искали, пока то да се, наступили сумерки.

    Когда они вернулись домой, Гека в избе не было. Сначала они подумали, что Гек спрятался на печке за овчинами. Нет, там его не было.

    Тогда Чук хитро улыбнулся и шепнул матери, что Гек, конечно, залез под печку.

    Мать рассердилась и приказала Геку вылезать. Гек не откликался.

    Тогда Чук взял длинный ухват и стал им под печкой ворочать. Но и под печкой Гека не было.

    Мать встревожилась, взглянула на гвоздь у двери. Ни полушубок Гека, ни шапка на гвозде не висели.

    Мать вышла во двор, обошла кругом избушку. Зашла в сени, зажгла фонарь. Заглянула в темный чулан, под навес с дровами…

    Она звала Гека, ругала, упрашивала, но никто не отзывался. А темнота быстро ложилась на сугробы.

    Тогда мать заскочила в избу, сдернула со стены ружье, достала патроны, схватила фонарь и, крикнув Чуку, чтобы он не смел двигаться с места, выбежала во двор.

    Следов за четыре дня было натоптано немало.

    Где искать Гека, мать не знала, но она побежала к дороге, так как не верила, чтобы Гек один мог осмелиться зайти в лес.

    На дороге было пусто.

    Она зарядила ружье и выстрелила. Прислушалась, выстрелила еще и еще раз.

    Вдруг совсем неподалеку ударил ответный выстрел. Кто-то спешил к ней на помощь.

    Она хотела бежать навстречу, но ее валенки увязли в сугробе. Фонарь попал в снег, стекло лопнуло, и свет погас.

    С крыльца сторожки раздался пронзительный крик Чука.

    Это, услыхав выстрелы, Чук решил, что волки, которые сожрали Гека, напали на его мать.

    Мать отбросила фонарь и, задыхаясь, побежала к дому. Она втолкнула раздетого Чука в избу, швырнула ружье в угол и, зачерпнув ковшом, глотнула ледяной воды.

    У крыльца раздался гром и стук. Распахнулась дверь. В избу влетела собака, а за нею вошел окутанный паром сторож.

    –Что за беда? Что за стрельба?– спросил он, не здороваясь и не раздеваясь.

    –Пропал мальчик,– сказала мать. Слезы ливнем хлынули из ее глаз, и она больше не могла сказать ни слова.

    –Стой, не плачь!– гаркнул сторож.– Когда пропал? Давно? Недавно?.. Назад, Смелый!– крикнул он собаке.– Да говорите же, или я уйду обратно!

    –Час тому назад,– ответила мать.– Мы ходили за водой. Мы пришли, а его нет. Он оделся и куда-то

    –Ну, за час он далеко не уйдет, а в одеже и в валенках сразу не замерзнет… Ко мне, Смелый! На, нюхай!

    Сторож сдернул с гвоздя башлык и подвинул под нос собаки калоши Гека.

    Собака внимательно обнюхала вещи и умными глазами посмотрела на хозяина.

    –За мной!– распахивая дверь, сказал сторож.– Иди ищи, Смелый!

    Собака вильнула хвостом и осталась стоять на месте.

    –Вперед!– строго повторил сторож.– Ищи, Смелый, ищи!

    Собака беспокойно крутила носом, переступала с ноги на ногу и не двигалась.

    –Это еще что за танцы?– рассердился сторож. И, опять сунув собаке под нос башлык и калоши Гека, он дернул ее за ошейник.

    Однако Смелый за сторожем не пошел; он покрутился, повернулся и пошел в противоположный от двери угол избы.

    Здесь он остановился около большого деревянного сундука, царапнул по крышке мохнатой лапой и, обернувшись к хозяину, три раза громко и лениво гавкнул.

    Тогда сторож сунул ружье в руки оторопелой матери, подошел и открыл крышку сундука.

    В сундуке, на куче всякого тряпья, овчин, мешков, укрывшись своей шубенкой и подложив под голову шапку, крепко и спокойно спал Гек.

    Когда его вытащили и разбудили, то, хлопая сонными глазами, он никак не мог понять, отчего это вокруг него такой шум и такое буйное веселье. Мать целовала его и плакала. Чук дергал его за руки, за ноги, подпрыгивал и кричал:

    –Эй-ля! Эй-ли-ля!..

    Лохматый пес Смелый, которого Чук поцеловал в морду, сконфуженно обернулся и, тоже ничего не понимая, тихонько вилял серым хвостом, умильно поглядывая на лежавшую на столе краюху хлеба.

    Оказывается, когда мать и Чук ходили за водой, то соскучившийся Гек решил пошутить. Он забрал полушубок, шапку и залез в сундук. Он решил, что когда они вернутся и станут его искать, то он из сундука страшно завоет.

    Но так как мать и Чук ходили очень долго, то он лежал, лежал и незаметно заснул.

    Вдруг сторож встал, подошел и брякнул на стол тяжелый ключ и измятый голубой конверт.

    –Вот,– сказал он,– получайте. Это вам ключ от комнаты и от кладовой и письмо от начальника Серегина. Он с людьми здесь будет через четверо суток, как раз к Новому году.

    Так вот он где пропадал, этот неприветливый, хмурый старик! Сказал, что идет на охоту, а сам бегал на лыжах к далекому ущелью Алкараш.

    Не распечатывая письма, мать встала и с благодарностью положила старику на плечо руку.

    Он ничего не ответил и стал ворчать на Гека за то, что тот рассыпал в сундуке коробку с пыжами, а заодно и на мать – за то, что она разбила стекло у фонаря. Он ворчал долго и упорно, но никто теперь этого доброго чудака не боялся. Весь этот вечер мать не отходила от Гека и, чуть что, хватала его за руку, как будто боялась, что вот-вот он опять куда-нибудь исчезнет. И так много она о нем заботилась, что наконец Чук обиделся и про себя уже несколько раз пожалел, что и он не полез в сундук тоже.

    Теперь стало весело. На следующее утро сторож открыл комнату, где жил их отец. Он жарко натопил печь и перенес сюда все их вещи. Комната была большая, светлая, но все в ней было расставлено и навалено без толку.

    Мать сразу же взялась за уборку. Целый день она все переставляла, скоблила, мыла, чистила.

    И когда к вечеру сторож принес вязанку дров, то, удивленный переменой и невиданной чистотой, он остановился и не пошел дальше порога.

    А собака Смелый пошла.

    Она пошла прямо по свежевымытому полу, подошла к Геку и ткнула его холодным носом. Вот, мол, дурак, это я тебя нашла, и за это ты должен дать мне что-нибудь покушать.

    Мать раздобрилась и кинула Смелому кусок колбасы. Тогда сторож заворчал и сказал, что если в тайге собак кормить колбасой, так это сорокам на смех.

    Мать отрезала и ему полкруга. Он сказал «спасибо» и ушел, все чему-то удивляясь и покачивая головой.

    На следующий день было решено готовить к Новому году елку.

    Из чего-чего только не выдумывали они мастерить игрушки!

    Они ободрали все цветные картинки из старых журналов. Из лоскутьев и ваты понашили зверьков, кукол. Вытянули у отца из ящика всю папиросную бумагу и навертели пышных цветов.

    Уж на что хмур и нелюдим был сторож, а и тот, когда приносил дрова, подолгу останавливался у двери и дивился на их все новые и новые затеи. Наконец он не вытерпел. Он принес им серебряную бумагу от завертки чая и большой кусок воска, который у него остался от сапожного дела.

    Это было замечательно! И игрушечная фабрика сразу превратилась в свечной завод. Свечи были неуклюжие, неровные. Но горели они так же ярко, как и самые нарядные покупные.

    Теперь дело было за елкой. Мать попросила у сторожа топор, но он ничего на это ей даже не ответил, а стал на лыжи и ушел в лес.

    Через полчаса он вернулся.

    Ладно. Пусть игрушки были и не ахти какие нарядные, пусть зайцы, сшитые из тряпок, были похожи на кошек, пусть все куклы были на одно лицо – прямоносые и лупоглазые, и пусть, наконец, еловые шишки, обернутые серебряной бумагой, не так сверкали, как хрупкие и тонкие стеклянные игрушки, но зато такой елки в Москве, конечно, ни у кого не было. Это была настоящая таежная красавица – высокая, густая, прямая и с ветвями, которые расходились на концах, как звездочки.

    Четыре дня за делом пролетели незаметно. И вот наступил канун Нового года. Уже с утра Чука и Гека нельзя было загнать домой. С посинелыми носами они торчали на морозе, ожидая, что вот-вот из леса выйдет отец и все его люди.

    Но сторож, который топил баню, сказал им, чтобы они не мерзли понапрасну, потому что вся партия вернется только к обеду.

    И в самом деле. Только что они сели за стол, как сторож постучал в окошко. Кое-как одевшись, все втроем они вышли на крыльцо.

    –Теперь смотрите,– сказал им сторож.– Вот они сейчас покажутся на скате той горы, что правей большой вершины, потом опять пропадут в тайге, и тогда через полчаса все будут дома.

    Так оно и вышло. Сначала из-за перевала вылетела собачья упряжка с гружеными санями, а за нею следом пронеслись быстроходные лыжники.

    По сравнению с громадой гор они казались до смешного маленькими, хотя отсюда были отчетливо видны их руки, ноги и головы.

    Они промелькнули по голому скату и исчезли в лесу.

    Ровно через полчаса послышался лай собак, шум, скрип, крики.

    Почуявшие дом голодные собаки лихо вынеслись из леса. А за ними, не отставая, выкатили на опушку девять лыжников. И, увидав на крыльце мать, Чука и Гека, они на бегу подняли лыжные палки и громко закричали: «Ура!»

    Тогда Гек не вытерпел, спрыгнул в крыльца и, зачерпывая снег валенками, помчался навстречу высокому, заросшему бородой человеку, который бежал впереди и кричал «ура» громче всех.

    Днем чистились, брились и мылись.

    А вечером была для всех елка, и все дружно встречали Новый год.

    Когда был накрыт стол, потушили лампу и зажгли свечи. Но так как, кроме Чука с Геком, остальные все были взрослые, то они, конечно, не знали, что теперь нужно делать.

    Хорошо, что у одного человека был баян и он заиграл веселый танец. Тогда все повскакали, и всем захотелось танцевать. И все танцевали очень прекрасно, особенно когда приглашали на танец маму.

    А отец танцевать не умел. Он был очень сильный, добродушный, и когда он без всяких танцев просто шагал по полу, то и то в шкафу звенела вся посуда.

    Он посадил себе Чука с Геком на колени, и они громко хлопали всем в ладоши.

    Потом танец окончился, и люди попросили, чтобы Гек спел песню. Гек не стал ломаться. Он и сам знал, что умеет петь песни, и гордился этим.

    Баянист подыгрывал, а он им спел песню. Какую – я уже сейчас не помню. Помню, что это была очень хорошая песня, потому что все люди, слушая ее, замолкли и притихли. И когда Гек останавливался, чтобы перевести дух, то было слышно, как потрескивали свечи и гудел за окном ветер.

    А когда Гек окончил петь, то все зашумели, закричали, подхватили Гека на руки и стали его подкидывать. Но мать тотчас же отняла у них Гека, потому что она испугалась, как бы сгоряча его не стукнули о деревянный потолок.

    –Теперь садитесь,– взглянув на часы, сказал отец.– Сейчас начнется самое главное.

    Он пошел и включил радиоприемник. Все сели и замолчали. Сначала было тихо. Но вот раздался шум, гул, гудки. Потом что-то стукнуло, зашипело, и откуда-то издалека донесся мелодичный звон.

    Большие и маленькие колокола звонили так:

    Тир-лиль-лили-дон!

    Тир-лиль-лили-дон!

    Чук с Геком переглянулись. Они гадали, что это. Это в далекой-далекой Москве, под красной звездой, на Спасской башне звонили золотые кремлевские часы.

    И этот звон – перед Новым годом – сейчас слушали люди и в городах, и в горах, в степях, в тайге, на синем море.

    И, конечно, задумчивый командир бронепоезда, тот, что неутомимо ждал приказа от Ворошилова, чтобы открыть против врагов бой, слышал этот звон тоже.

    И тогда все люди встали, поздравили друг друга с Новым годом и пожелали всем счастья.

    Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной.

    БАНДИТСКОЕ ГНЕЗДО

    Переходили мы в то время речку Гайчура. Сама по себе речка эта — не особенная, так себе, только-только двум лодкам разъехаться. А знаменита эта речка была потому, что протекала она через махновскую республику, то есть, поверите, куда возле нее ни сунься — либо костры горят, а под кострами котлы со всякой гусятиной-поросятиной, либо атаман какой заседает, либо просто висит на дубу человек, а что за человек, за что его порешили — за провинность какую-либо, просто ли для чужого устрашения, — это неизвестно.

    Переходил наш отряд эту негодную речку вброд, то есть вода кому до пупа, а мне, как стоял я завсегда на левом фланге сорок шестым неполным, прямо чуть не под горло подкатила.

    Поднял я над башкою винтовку и патронташ, иду осторожно, ногой дно выщупываю. А дно у той Гайчуры поганое, склизкое. Зацепилась у меня нога за какую-то корягу — как бухнул я в воду, так и с головой.

    Поднялся, отфыркиваюсь, гляжу — винтовки в руке нет: упустил.

    Взяла меня досада, а тут еще товарищи на смех подняли:

    — Эх ты, растютюй!

    — Рак у него клешней винтовку вырвал.

    «Ах, — думаю, — дорогие товарищи, рады над чужой бедой пособачиться!» Добрался я до берега, сымаю с себя обмундировку и говорю:

    — Я свою винтовку не то что раку, а самому черту не оставлю. Идите своей дорогой, а я вас догоню.

    Пока обмотки размотал, пока ботинки разул, а тут еще ремешки от воды заело — от ребят и стука не слышно.

    Полез я в воду, нырнул раз — не вижу винтовки, нырнул второй — опять ничего. И долго это я возился, пока наконец ногой на самый затвор наступил. «Ну, — думаю, — сейчас достану тебя, проклятую».

    Только стал воздуху в грудь набирать — поднял глаза на берег, да так и обомлел. Гляжу — сидит на лугу здоровенный дядя, грива из-под папахи чубом, за спиной обрез, в зубах трубка, а сам, снявши порты, мои новые суконные на себя примеряет.

    Возмутился я эдаким нахальным поступком до отказа и кричу ему, чтобы оставил он свое подлое занятие. А человек в ответ на это обматюгал меня басом. Вскинул обрез и давай меня на мушку не торопясь брать.

    Вижу я, дело — табак, нырнул в воду. Ну, ясное дело, через минуту опять наверх. Он опять целится, я опять в воду, только наверх — а он снова за обрез. Рассердился я и кричу ему, что человек не рыба и под водою вечно сидеть не может и пусть он или оставит свою игру, или стреляет, когда на то пошло.

    Тогда он загыгыкал, как жеребец, забрал всю мою одежду и, сделав в мою сторону оскорбительный выверт, повернулся и исчез за деревами.

    Достал я винтовку, выбрался на берег и думаю, что же теперь дальше будет. Все, как есть, забрал проклятый махновец. А надо вам сказать, что с махновцами у нас хоть открытой войны еще не было, но терпели их, бандитов, красные только по случаю неимения свободных частей, чтобы изничтожить.

    Ну, думаю, своих надо догонять. Подхватил винтовку и пошел краем дороги. Иду вроде как бы Адам — кругом птички насвистывают, на лугах цветы, ну форменно как рай, только на душе тошно.

    Смотрю вдруг — дорога надвое пошла. Стал я раздумывать, по которой наши прошли. Дай, думаю, поищу на земле какого-нибудь признака.

    Нашел на одной дороге коробок из-под спичек, на другой — пустую обойму. И не могу никак решить, какой же признак правильный. Плюнул и пошел по той, на которой обойма.

    Шел этак часа полтора — смеркаться стало. Гляжу, хутор, на завалинке бабка сидит старая.

    Неловко мне в моем виде стало с вопросом подходить, к тому же и испугаться может, крик поднимет — а кто его знает, что за люди на этом хуторе.

    Спрятался я за кусты, винтовку в листья сунул, сижу и ожидаю, пока затемнится. Только вдруг выбегает из ворот собачонка, прямо ко мне — как загавкает, такая сука ехидная, так и норовит за голую ногу хапнуть. Я двинул ее суком, она еще пуще. Выходит из-за ворот дядя и прямо в мою сторону — раздвинул кусты, увидел меня и аж рот разинул.

    Потом спрашивает:

    — А что ты есть за человек, от кого ховаешься и який у тэбе документ…

    А какой у голого человека может быть документ! Отвечаю ему печальным голосом, что документа у меня нет, потому что есть я мирный житель, ограбленный неизвестными людьми.

    Тогда он спрашивает:

    — А какими людьми, красными или махновцами?

    Я же понял всю хитрость этого вопроса, то есть что хочет человек узнать мое политическое направление. Смотрю, хата богатая, амбары крепкие — «ну, думаю, кулак, значит», и отвечаю ему:

    — Красными, вот что тут недавно проходили, чтобы они сказились.

    — Ну, — говорит он, — заходи вон в ту клуню, я тебе какие-нибудь шмоты вынесу. Надо же помочь своему человеку…

    Сижу я в клуне, дожидаюсь. Входит опять старик и сует мне какую-то одежду. Одел я порты из дерюжины, глянул на рубаху и обмер: «Мать честная, богородица лесная, да это же моя гимнастерка!» Тот же рукав разорван, на подоле дыра — махоркой прожег, и чернильным карандашом на вороте метка обозначена. «И как, — думаю, — она сюда попала?» Хорошего ожидать от всего этого не приходится.

    Хозяин в избу зовет. Иду за ним. Поставила бабка крынку молока, шматок сала отрезала и хлеба ковригу:

    — Ешь!

    Я ем, а сам вижу, что на окошке три винтовочных патрона валяются. В том, что валяются, конечно, ничего удивительного — в те годы земля этим добром густо пересыпана была, и ребятишки ими вместо бабок играли, и бабы из них подвески делали, и мужики по хозяйству приспособляли, а оттого у меня сердце забилось, что винтовка у меня рядом в кустах запрятана, а патронов к ней нет.

    Взял я да и незаметно сунул все три штуки в карман.

    — Ложись спать, — говорит хозяин. — Утром дальше пойдешь. Сын Опанас придет, он тебя утром на дорогу выведет.

    Положили меня в сени, на солому, и обращаю я внимание на тот факт, что дверь изнутри на висячий замок заперли, так что не пойму я, то ли я в гостях, то ли в ловушке.

    Лежу… Час проходит, а не спится мне. Потом слышу в окошке стук. Вышел тихонько хозяин, отпер дверь, и прошли мимо меня в избу теперь уже двое.

    Не стерпел я — подошел к двери и слушаю…

    Старик говорит:

    — Слушай, сынку! Объявился у нас в кустах человек, сидит и чего-то выглядывает. Говорит, что красные его раздели, — я заманил его в хату. Хай, думаю, поспит у нас до твоего прихода.

    И отвечает ему вдруг знакомым басом этот отъявленный махновец Опанас:

    — А врет же он, гадюка! Это не иначе, как тот, чью одежду я сегодня забрал. И напрасно я его сразу не кончил, чтобы он не высиживал… Где он у тебя? В сенях?.. Оружия у него нету?

    Как услыхал я эти слова да шаги в мою сторону — так сразу по лестнице на чердак…

    Те шум учуяли; один, значит, отпирать бросился и другой с ним. А сам старик лестницу с дубиной караулит.

    Я прямо с чердака махнул на землю. Как грохнет возле меня выстрел — мимо. Бросился я к кустам — за винтовкой… Никак не могу впопыхах найти сразу, а за мною бегут, с трех сторон окружают. Нащупал приклад, заложил патроны.

    — Сюда! — кричит возле меня махновец. — Да не бойтесь, у него ничего нет.

    Только он ко мне просунулся — так на землю и грохнулся. А второй, думая, что это махновец стрелял, подбегает тоже и спрашивает:

    — Ну что, кончил?

    — Кончаю, — говорю ему, и так же в упор.

    Подобрал патроны — и в хату. А папаша стоит и результатов дожидает. Однако увидел меня при луне, закричал да ходу… Зашел я тогда в горницу. Вижу, моя шинелька висит и ботинки.

    «Вашего, — думаю я, — мне не надо, а свое я дочиста заберу».

    Вышел; вдруг блеснул огонь из-за кустов, и несколько дробин мне под кожу въехали.

    «А, — думаю, — вот как?» Схватил с подоконника серняка, чиркнул — и в крышу… Взметнулось пламя, как птица, на волю выпущенная.

    А я бросился бежать. Долго бежал. А потом остановился дух перевести.

    Смотрю, а зарево все ярче и ярче. Потом грохот начался, точно перестрелка в бою… Это рвались от огня запрятанные в доме патроны…

    Махнул я рукой и подумал:

    «Пропади ты, пропадом, бандитское гнездо!» Повернулся и пошел дальше в опасный путь, на дорогу выбиваться, своих разыскивать.

    ВАСИЛИЙ КРЮКОВ

    У красноармейца Василия Крюкова была ранена лошадь, и его нагоняли белые казаки. Он, конечно, мог бы застрелиться, но ему этого не захотелось. Он отшвырнул пустую винтовку, отстегнул саблю, сунул наган за пазуху и, повернув ослабелого коня, поехал казакам навстречу.

    Казаки удивились такому делу, ибо не в обычае той войны было, чтобы красные бросали оружие наземь… Поэтому они не зарубили Крюкова с ходу, а окружили и захотели узнать, что этому человеку надобно и на что он надеется. Крюков снял серую папаху с красной звездой и сказал:

    — Кто здесь начальник, тот пусть скорее берет эту папаху.

    Тогда казаки решили, что в этой папахе зашит военный пакет, и они крикнули своего начальника.

    Но, когда тот подъехал и протянул руку, Крюков вырвал наган из-за пазухи и выстрелил офицеру в лоб. Крюкова казаки зарубили и поскакали дальше своим путем.

    Одни казаки ругали Крюкова, другие — своего офицера. Но были и такие, что ехали теперь молча и угрюмо думали о том, какая крепкая у красных сила.

    ГОРЯЧИЙ КАМЕНЬ

    Жил на селе одинокий старик. Был он слаб, плел корзины, подшивал валенки, сторожил от мальчишек колхозный сад и тем зарабатывал свой хлеб.

    Он пришел на село давно, издалека, но люди сразу поняли, что этот человек немало хватил горя. Был он хром, не по годам сед. От щеки его через губы пролег кривой рваный шрам. И поэтому, даже когда он улыбался, лицо его казалось печальным и суровым.

    Однажды мальчик Ивашка Кудряшкин полез в колхозный сад, чтобы набрать там яблок и тайно насытиться ими до отвала. Но, зацепив штаниной за гвоздь ограды, он свалился в колючий крыжовник, оцарапался, взвыл и тут же был сторожем схвачен.

    Конечно, старик мог бы стегануть Ивашку крапивой или, что еще хуже, отвести его в школу и рассказать там, как было дело.

    Но старик сжалился над Ивашкой. Руки у Ивашки были в ссадинах, позади, как овечий хвост, висел клок от штанины, а по красным щекам текли слезы.

    Молча вывел старик через калитку и отпустил перепуганного Ивашку восвояси, так и не дав ему ни одного тычка и даже не сказав вдогонку ни одного слова.

    От стыда и горя Ивашка забрел в лес, заблудился и попал на болото. Наконец он устал. Опустился на торчавший из мха голубой камень, но тотчас же с воплем подскочил, так как ему показалось, что он сел на лесную пчелу и она его через дыру штанов больно ужалила.

    Однако никакой пчелы на камне не было. Этот камень был, как уголь, горячий, и на плоской поверхности его проступали закрытые глиной буквы.

    Ясно, что камень был волшебный! — это Ивашка смекнул сразу. Он сбросил башмак и торопливо начал оббивать каблуком с надписей глину, чтобы поскорее узнать: что с этого камня может он взять для себя пользы и толку.

    И вот он прочел такую надпись:

    КТО СНЕСЕТ ЭТОТ КАМЕНЬ НА ГОРУ

    И ТАМ РАЗОБЬЕТ ЕГО НА ЧАСТИ,

    ТОТ ВЕРНЕТ СВОЮ МОЛОДОСТЬ

    И НАЧНЕТ ЖИТЬ СНАЧАЛА

    Ниже стояла печать, но не простая, круглая, как в сельсовете, и не такая, треугольником, как на талонах в кооперативе, а похитрее: два креста, три хвоста, дырка с палочкой и четыре запятые.

    Тут Ивашка Кудряшкин огорчился. Ему было всего восемь лет — девятый. И жить начинать сначала, то есть опять на второй год оставаться в первом классе, ему не хотелось вовсе.

    Вот если бы через этот камень, не уча заданных в школе уроков, можно было из первого класса перескакивать сразу в третий — это другое дело!

    Но всем и давно уже известно, что такого могущества даже у самых волшебных камней никогда не бывает.

    Проходя мимо сада, опечаленный Ивашка опять увидел старика, который, кашляя, часто останавливаясь и передыхая, нес ведро известки, а на плече держал палку с мочальной кистью.

    Тогда Ивашка, который был по натуре мальчиком добрым, подумал: «Вот идет человек, который очень свободно мог хлестнуть меня крапивой. Но он пожалел меня. Дай-ка теперь я его пожалею и верну ему молодость, чтобы он не кашлял, не хромал и не дышал так тяжко».

    Вот с какими хорошими мыслями подошел к старику благородный Ивашка и прямо объяснил ему, в чем дело. Старик сурово поблагодарил Ивашку, но уйти с караула на болото отказался, потому что были еще на свете такие люди, которые, очень просто, могли бы за это время колхозный сад от фруктов очистить.

    И старик приказал Ивашке, чтобы тот сам выволок камень из болота в гору. А он потом придет туда ненадолго и чем-нибудь скоренько по камню стукнет.

    Очень огорчил Ивашку такой поворот дела.

    Но рассердить старика отказом он не решился. На следующее утро, захватив крепкий мешок и холщовые рукавицы, чтобы не обжечь о камень руки, отправился Ивашка на болото.

    Измазавшись грязью и глиной, с трудам вытянул Ивашка камень из болота и, высунув язык, лег у подножия горы на сухую траву.

    «Вот! — думал он. — Теперь вкачу я камень на гору, придет хромой старик, разобьет камень, помолодеет и начнет жить сначала. Люди говорят, что хватил он немало горя. Он стар, одинок, избит, изранен и счастливой жизни, конечно, никогда не видел. А другие люди ее видели». На что он, Ивашка, молод, а и то уже три раза он такую жизнь видел. Это — когда он опаздывал на урок и совсем незнакомый шофер подвез его на блестящей легковой машине от конюшни колхозной до самой школы. Это — когда весной голыми руками он поймал в канаве большую щуку. И, наконец, когда дядя Митрофан взял его с собой в город на веселый праздник Первое мая.

    «Так пусть же и несчастный старик хорошую жизнь увидит», — великодушно решил Ивашка.

    Он встал и терпеливо потянул камень в гору.

    И вот перед закатом к измученному и продрогшему Ивашке, который, съежившись, сушил грязную, промокшую одежду возле горячего камня, пришел на гору старик.

    — Что же ты, дедушка, не принес ни молотка, ни топора, ни лома? — вскричал удивленный Ивашка. — Или ты надеешься разбить камень рукою?

    — Нет, Ивашка, — отвечал старик, — я не надеюсь разбить его рукой. Я совсем не буду разбивать камень, потому что я не хочу начинать жить сначала.

    Тут старик подошел к изумленному Ивашке, погладил его по голове. Ивашка почувствовал, что тяжелая ладонь старика вздрагивает.

    — Ты, конечно, думал, что я стар, хром, уродлив и несчастен, — говорил старик Ивашке — А на самом деле я самый счастливый человек на свете.

    Ударом бревна мне переломило ногу, — но это тогда, когда мы — еще неумело — валили заборы и строили баррикады, поднимали восстание против царя, которого ты видел только на картинке.

    Мне вышибли зубы, — но это тогда, когда, брошенные в тюрьмы, мы дружно пели революционные песни. Шашкой в бою мне рассекли лицо, — но это тогда, когда первые народные полки уже били и громили белую вражескую армию.

    На соломе, в низком холодном бараке метался я в бреду, больной тифом. И грозней смерти звучали надо мной слова о том, что наша страна в кольце и вражья сила нас одолевает. Но, очнувшись вместе с первым лучом вновь сверкнувшего солнца, узнавал я, что враг опять разбит и что мы опять наступаем.

    И, счастливые, с койки на койку протягивали мы друг другу костлявые руки и робко мечтали тогда о том, что пусть хоть не при нас, а после нас наша страна будет такой вот, как она сейчас, — могучей и великой. Это ли еще, глупый Ивашка, не счастье?! И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!

    ут старик замолчал, достал трубку и закурил.

    — Да, дедушка! — тихо сказал тогда Ивашка. — Но раз так, — то зачем же я старался и тащил этот камень в гору, когда он очень спокойно мог бы лежать на своем болоте?

    — Пусть лежит на виду, — сказал старик, — и ты посмотришь, Ивашка, что из этого будет.

    С тех пор прошло много лет, но камень тот тал и лежит на той горе неразбитым.

    И много около него народу побывало. Подойдут, посмотрят, подумают, качнут головой и идут восвояси.

    Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойна совесть, плохое настроение. «А что, — думаю, — дай-ка я по камню стукну и начну жить сначала!»

    Однако постоял-постоял и вовремя одумался.

    «Э-э! — думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи. — Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать сначала».

    Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня И пошел прочь — своей дорогой.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Аркадий Гайдар был уже на фронте, когда в журнале «Мурзилка» за 1941 год, No 8, 9, появилась его сказка «Горячий камень». Он написал ее в апреле этого же года незадолго до начала Великой Отечественной войны.

    Бывший редактор журнала В.И.Семенов вспоминает, как Аркадий Гайдар впервые читал ему эту сказку.

    «В чтении его не было ни пафоса, ни декламации. Иногда он делал паузы, которые давали возможность пережить происходящее… Казалось, он не читал, а рассказывал о действительно случившемся и очень-очень для всех нас важном».

    В.И.Семенов прав. За доброй усмешкой писателя над своим рассказом и над самой формой сказки — ну подумайте, какая это волшебная печать: «два креста, три хвоста, дырка с палочкой и четыре запятые»! — за всем этим лежит простая и вместе с тем очень важная мысль: жизнь дается человеку один раз, ее нужно прожить достойно, ее нельзя будет потом «переписать набело».

    Обращаясь в сказке к маленьким читателям, Аркадий Гайдар говорит сокровенное о себе самом:

    «И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!»

    КОНЕЦ ЛЁВКИ ЛЕВЧЕНКО

    Наш взвод занимал небольшое кладбище у самого края деревни. Петлюровцы крепко засели на опушке противоположной рощи. За каменной стеной решетчатой ограды мы были мало уязвимы для пулеметов противника. До полудня мы перестреливались довольно жарко, но после обеда стрельба утихла.

    Тогда-то Левка и заявил:

    — Ребята! Кто со мной на бахчу за кавунами?

    Взводный выругался:

    — Я тебе такую задам бахчу, что и своих не узнаешь!

    Но Левка хитрый был и своевольный.

    «Я, — думает он, — только на десять минут, а заодно разведаю, отчего петлюровцы замолчали, — не иначе, как готовят что-нибудь, а оттуда как на ладони видно».

    Подождал Левка немного, скинул скатку, а сам незаметно мешок под рубаху запрятал и пополз на четвереньках промеж бугорков. Добрался до небольшого овражка и сел.

    Кругом трава — сочная, душистая, мятой пахнет, шмели от цветка к цветку летают, и такая кругом тишина, что слышно, как понизу маленький светлый ручеек журчит. Напился Левка и пополз дальше. Вот впереди и садочек, несколько густых вишен, две-три яблони, а рядом бахча, кавуны лежат спелые, сочные — чуть не трескаются от налива.

    Стал Левка подрезать кавуны, потом набрал с полмешка, хотел еще наложить, да чувствует, что тяжело будет. Решил было уже назад ворочаться, да вспомнил, что хотел про петлюровцев разведать. Положил мешок наземь, а сам пополз вбок оттуда в излучину оврага. Потом выбрался наверх и стал присматриваться; видит — в лощинке слева кони стоят.

    «Э, — подумал он, — вот оно что! Значит, у них и кавалерия в запасе есть…»

    Вдруг обернулся Левка в сторону и видит такую картину. Идет, пригнувшись, со стороны бахчи петлюровец и что-то тащит.

    Пригляделся Левка и ахнул: «Ах, ешь тебя пес! Да ведь это же мой мешок с кавунами! Для тебя я гнал, старался — все коленки пообтер ползавши? А тут на-ко… да и мешок-то еще не мой, мешок под честное слово насилу у пулеметчика выпросил».

    И такая обида Левку взяла, что просто сил нету… Петлюровец прямо в его сторону пробирается.

    Спрятался Левка за бугор и ждет. Едва только тот поравнялся с ним — выскочил Левка, навел винтовку и кричит: «Стой!»

    Но петлюровец тоже не из трусливых оказался. Бросил он мешок и схватился за свою винтовку…

    Никак не ожидал от того такой прыти Левка. Теперь оставалось только одно — стрелять, а стрелять не собирался он потому, что конные были в овраге и совсем рядом.

    Грохнул он в упор и свалил петлюровца.

    И сейчас же заметили Левку. Понесся на него целый десяток всадников.

    «Эх… ввязался — за кавуны!» — качнул головою Левка.

    Прыгнул он кошкою на крутой скат, чтобы не сразу кони достичь его могли. Рванул затвор…

    Сколько времени отстреливался Левка, сказать трудно: может быть, минуту, может быть, пять. Почти бессознательно вскидывал он приклад винтовки к плечу, как автомат, лязгал затвором и в упор стрелял в скачущих всадников…

    Двое подлетели почти вплотную. Смыл Левка пулей одного, вскинул винтовку на другого — но впустую щелкнул не встретивший капсюля боек.

    «Эх, перезарядить бы!» — мелькнула последняя мысль. Но перезаряжать не пришлось, потому что уже в следующую секунду падал с надрубленной головой Левка и, падая, точно лучшего друга, крепко сжимал свой неизменный карабин.

    Так ни за что ни про что погиб наш Левка. Немножко шальной, чудаковатый, но в то же время славный боец и горячо любимый всеми товарищ.

    Тело его достали мы к вечеру и похоронили с честью. И прощальным салютом над его могилою всю ночь гудели на фланге глухие взрывы тяжелого боя. Всю ночь вспыхивали и угасали в небе сигнальные ракеты, такие же причудливые и яркие, как Левкина жизнь.

    МАРУСЯ

    Шпион перебрался через болото, надел красноармейскую форму и вышел на дорогу.

    Девочка собирала во ржи васильки. Она подошла и попросила ножик, чтобы обровнять стебли букета.

    Он дал ей нож, спросил, как ее зовут, и, наслышавшись, что на советской стороне людям жить весело, стал смеяться и напевать веселые песни.

    — Разве ты меня не узнаешь? — удивленно спросила девочка. — Я Маруся, дочь лейтенанта Егорова. Этот букет я отнесу папе.

    Она бережно расправила цветы, и в глазах ее блеснули слезы.

    Шпион сунул нож в карман и, не сказав ни слова, пошел дальше.

    На заставе Маруся говорила:

    — Я встретила красноармейца. Я сказала, как меня зовут, и странно, что он смеялся и пел песни.

    Тогда командир нахмурился, крикнул дежурного и приказал отрядить за этим «веселым» человеком погоню.

    Всадники умчались, а Маруся вышла на крутой берег и положила свой букет на свежую могилу отца, только вчера убитого в пограничной перестрелке.

    НОЧЬ В КАРАУЛЕ

    В караульном помещении тихо. Красноармейцы очередной смены, рассевшись вокруг стола, разговаривают так, чтобы не мешать отдыху только что сменившихся товарищей. Но разговор не клеится, ибо мерное тиканье маятника нагоняет сон, и глаза против воли слипаются.

    Хлопнула дверь, вошел окутанный ветром разводящий и сказал, отряхиваясь от капель дождя:

    — Ну и погодка! Темень, буря, тут к тебе на три шага подходи, и то не учуешь. Сейчас часовому собачий слух да кошачьи глаза нужны. Сейчас только берегись.

    — А чего беречься-то! — лениво спросил Петька Сумин, протирая кулаком посоловелые глаза. — Чай, теперь не война. Возьмем, к примеру, наш склад. Отряд на него никакой не нападет, потому что неоткуда, а одному либо двоим за сутки замки не сломать. По-моему, так часовой там не нужен. Наняли бы сторожа, и нехай дует для устрашения в колотушку.

    — Ну, этого ты не скажи, — ответил, усаживаясь на лавку, разводящий.

    — А знаешь ты случай про часового Мекешина?.. Нет, не слыхал про этого часового? Ну, тогда и помалкивай. Рассказать, говоришь? Ладно, расскажу. Да гляди веселей, ребята, небось, на селе ночь прокрутиться вам нипочем, а в карауле слабо, что ли? Чего носами-то засопели? Ну, слушай, да не мешай…

    Было это в прошлом году. Назначили наш взвод в караул при химическом заводе, а завод на самом краю города, возле Шаболовских оврагов. Ну ладно. Сменили мы старый караул в семь часов. Мекешину заступать было в третью смену с одиннадцати. Пошел. А посты далеко находились, как раз у края оврага.

    Принял он посты честь по чести: печать целая, подозрительного ничего замечено не было. Ушел разводящий, ушел прежний часовой, и остался Мекешин один. А ночь тогда хуже сегодняшней была — темная, беспокойная. В этакую ночь человек — как слепой котенок.

    Стоит Мекешин час. Промок, потому дождь косой, так под гриб и захлестывает. Замерз… Курить охота — ну, конечно, не такой Мекешин человек был, чтобы на посту закурить, терпит. Мало того, что терпит, то руку к уху приложит, то голову наклонит — слушает. А казалось, чего тут услышишь? Кусты ветками хрустят, капли по лужам булькают. Только вдруг почудилось Мекешину, будто кашлянул кто-то неподалеку.

    Насторожился он, вышел из-под гриба и прошелся вдоль стены — ничего. Постоял, опять послушал. Что за черт! Скребет кто-то, как крот, а где — не видно. Хотел окликнуть да думает, чего кричать без толку, когда никого не видно! Только спугнешь, если и есть кто. Пойти самому посмотреть к оврагу — опять же, пост нельзя оставить. Вернулся он обратно под гриб и дернул рукоятку звонка, чтобы вызвать на всякий случай разводящего. Ожидает минуту, другую — не идет никто.

    Встревожился Мекешин не на шутку, дергает звонок что есть силы и того не знает, что перерезала чья-то черная рука проволоку и не слыхать в карауле его вызова. Выскочил он, только хотел тревогу поднять, как из темноты кто-то кирпичом ему в голову сзади хватил. Упал Мекешин и думает: «Успеть бы только тревогу поднять!»

    Рванул предохранитель и бахнул из винтовки. Но тотчас же откуда-то сбоку огонь сверкнул, и почувствовал Мекешин, что обожгло ему плечо. Уронил он голову наземь и, собравшись с последними силами, грохнул еще раз. Слышит — топот сзади, крики. «Ну, — думает, — ничего, свои подоспели». Приник он тогда головой к луже, в которой крови было больше, чем воды, и только успел прохрипеть подбежавшему карначу: «Смену давайте… смену…» И замолчал.

    На другой день умер. Хоронили его, как героя, погибшего на посту. Дознались, что под склад завода из оврага подкоп делали, и прогляди Мекешин — взорвали бы все на воздух.

    А когда гроб его опускали в могилу, то все знамена опустились низко, до самой травы, и в небо ударил такой огневой залп, что от этакого залпа холодно кому-то, должно быть, стало.

    Над могилой его теперь камень… Будет воскресный день — сходите по увольнительной. Там, в самом углу ограды, камень большой, серый, и на нем красный орден высечен. Только орден и его имя, а больше ничего. Да и зачем? Кто ни подойдет, кто ни посмотрит, каждый и так поймет…

    Да, ребята, так-то… Ну, слыхали теперь? Намотайте себе на ухо, а теперь, ну-ка, быстрей подымайся. Эй, очередные, вставай! Время ребят сменять.

    ПЕРЕБЕЖЧИКИ

    Я только что сел за поданный доброй хозяйкой ломоть горячего хлеба с молоком, как в дверь с шумом ворвался подчасок и крикнул:

    — Товарищ командир! Подбираются белые, прямо так по дороге и прут человек двадцать.

    Я выскочил. Пост был шагах в сорока, у стены кладбища. Первый взвод уже рассыпался вдоль каменной ограды, и пулеметчик, вдернув ленту, сказал:

    — Эк прут! От луны светло, всех дураков тремя очередями снять можно. Разреши, товарищ командир, пропустить пол-ленты…

    — Погоди, — ответил я, — тут что-то дело не то. Уж не перебежчики ли это? Смотри, вон все остановились, а двое вперед вышли.

    Два человека, отделившись, шли прямо на нас; на полпути они поснимали шапки и подняли их на штыки винтовок.

    «Парламентеры от перебежчиков», — решил я окончательно и крикнул:

    — Ребята, осторожней с винтовками, не то отпугнете выстрелом!

    Парламентеры были рядом, их окликнули.

    — Товарищи, — раздался в ответ крик, — товарищи, не стреляйте! Мы свои, мы перебежчики, мы к вам.

    Их окружили, расспрашивали быстро, коротко.

    — Сколько?

    — Восемнадцать! Один раненый.

    — Откуда?

    — Из четырнадцатого крестьянского.

    — Пускай остальные подходят. Винтовки возле той березы побросайте — живо…

    Оба во весь дух понеслись обратно. Красноармейцы, столпившись кучею, топтались по снегу и с любопытством смотрели, что будет дальше.

    — Смотри-ка, тащат что-то!

    — Говорили, что раненый.

    — Как бы не «максимку», а то как полыснут, вот тебе и будет раненый.

    — Не полыснут. Видите, винтовки бросать начинают.

    Теперь видно было, как перебежчики, поравнявшись с березой, остановились, разом — подчеркнуто, четко — подняли винтовки и пошвыряли далеко в стороны.

    — Эх, вот дурачье-то! Сложили бы на дороге, а то кто за ними подбирать будет?

    Подошли. Началась суета.

    — Где раненый?

    — Давай сюда…

    — Стой, занеси в избу, да осторожней, не бревно, чай.

    — Давай под голову шинель… или нет, тащи от хозяйки полушубок.

    Пришел лекпом и гаркнул басом:

    — А ну, выметайтесь, лишние… Что-о?! Посмотреть?! Когда сам пулю получишь, тогда и посмотришь.

    Раненый был без сознания.

    — Как? — спросил я лекпома.

    — Плох, — покачал головой тот. — Пробито легкое…

    Я вышел на улицу. По дороге встретил комиссара полка.

    — Зайдем, — сказал он мне, — сейчас с перебежчиками разговаривать буду.

    Зашли. Все разом поднялись.

    — Сидите, — сказал комиссар добродушно и удивленно. — Что я вам, генерал, что ли?

    Разговор сначала не завязывался, перебежчики отвечали коротко и односложно, как будто бы боялись лишним необдуманным словом навлечь на себя гнев.

    — Так зачем же вы, братцы, перебегали? — хитро сощурившись, спросил комиссар. — Служба, что ли, там хуже или хлеба меньше дают? Так и у нас ведь не больно разъешься.

    По-видимому, последнее замечание задело кое-кого за живое, потому что несколько голосов ответили горячо, оправдываясь:

    — Тут дело не в пайку.

    — Нам с ними нет интереса.

    — Они за свое, а мы за свое.

    — У их офицеры лютые, хуже, чем при режиме.

    Завязалась оживленная беседа. Перебежчики расспрашивали и рассказывали сами.

    — У них Буденного дюже боятся, говорят, что будто беглый каторжник посадил на коней арестантов и носится.

    — Так что же они от каторжника утекают?

    — Они говорят, что это только для видимости, как бы заманивают его на Кубань, а там казаки им покажут…

    — А кто это раненый у вас? — спросил я. — Где его?..

    Отвечало сразу несколько голосов:

    — Так это же отделенный наш!

    — Самый главный во всем этом. Из-за него, можно сказать, перебегли мы. Сам он казак, однако всегда сговаривал нас, чтобы перебежать. Мы всё не решались, наконец сегодня говорит прямо: «Если вы не хотите, перебегу один». Ну, мы согласились, когда уж такое дело, — собрались и пошли под видом разведки. Только-только заставу перешли, откуда ни возьмись, ротный на коне, посты проверял. Взяло его подозрение, какая такая разведка. «А ну, марш по домам!» Мы было заколебались, а отделенный наш возьми вскинь винтовку да как грохнет по офицеру, тот так и тюкнулся.

    Ну, мы видим — ворочаться поздно. Давай ходу. Застава по нам огонь открыла, мы по ней. Совсем было за бугор забежали, да вздумалось ему еще раз по белым стрельнуть. Только остановился, как его пулей и прихватило. Подхватили мы его и понесли. Дорогой память ему отшибать стало, и все просился: «Братцы, донесите до товарищей! Не могу на белой земле помирать, хочу к своим».

    Крови много вышло, помрет, должно быть… Так хотел с красными заодно, а не пришлось, видно.

    И глухо поддакнула с горечью вся изба:

    — Так хотел, а не пришлось…

    Я вышел на улицу. Было морозно и тихо. Зашел в избу к раненому.

    — Плох, — сказал мне стоявший возле него полковой доктор, — совсем плох…

    Лампа бросала тусклый, помертвевший свет. Раненый лежал, раскинувшись и полузакрыв глаза.

    — Товарищи, — прошептал вдруг он запекшимися губами. — Товарищи!

    — Да, да, товарищи, — успокаивая, ответил я.

    Нечто вроде слабой, больной улыбки разлилось по его лицу, и он прошептал опять:

    — Я тоже ваш…

    Потом замолчал, откинулся назад, гневно забормотал что-то несвязное, непонятное, какую-то невысказанную угрозу невидимому врагу, и розоватой, окрашенной кровью пеною окрасились уголки его запекшихся губ.

    Я вышел и пошел потихоньку к окраине деревушки.

    «Да, ты тоже красный, ты тоже наш, — подумал я. — Кровью и жизнью заплативший за право быть в рядах лучших из нас. А это дорогая, очень дорогая цена, которую сможет дать далеко не всякий».

    ПОХОД

    Ночью красноармеец принес повестку. А на заре, когда Алька еще спал, отец крепко поцеловал его и ушел на войну — в поход.

    Утром Алька рассердился, зачем его не разбудили, и тут же заявил, что и он хочет идти в поход тоже. Он, вероятно бы, закричал, заплакал. Но совсем неожиданно мать ему в поход идти разрешила.

    И вот для того, чтобы набрать перед дорогой силы, Алька съел без каприза полную тарелку каши, выпил молока. А потом они с матерью сели готовить походное снаряжение. Мать шила ему штаны, а он, сидя на полу, выстругивал себе из доски саблю. И тут же, за работой, разучивали они походные марши, потому что с такой песней, как «В лесу родилась елочка», никуда далеко не нашагаешь. И мотив не тот, и слова не такие, в общем эта мелодия для боя совсем неподходящая.

    Но вот пришло время матери идти дежурить на работу, и дела свои они отложили на завтра.

    И так день за днем готовили Альку в далекий путь. Шили штаны, рубахи, знамена, флаги, вязали теплые чулки, варежки. Одних деревянных сабель рядом с ружьем и барабаном висело на стене уже семь штук. А этот запас не беда, ибо в горячем бою у звонкой сабли жизнь еще короче, чем у всадника.

    И давно, пожалуй, можно было бы отправляться Альке в поход, но тут наступила лютая зима. А при таком морозе, конечно, недолго схватить и насморк или простуду, и Алька терпеливо ждал теплого солнца. Но вот и вернулось солнце. Почернел талый снег. И только бы, только начать собираться, как загремел звонок. И тяжелыми шагами в комнату вошел вернувшийся из похода отец. Лицо его было темное, обветренное, и губы потрескались, но серые глаза глядели весело.

    Он, конечно, обнял мать. И она поздравила его с победой. Он, конечно, крепко поцеловал сына. Потом осмотрел все Алькино походное снаряжение. И, улыбнувшись, приказал сыну: все это оружие и амуницию держать в полном порядке, потому что тяжелых боев и опасных походов будет и впереди на этой земле еще немало.

    ГИБЕЛЬ ЧЕТВЁРТОЙ РОТЫ

    На днях я прочитал в газете извещение о смерти Якова Берсенева. Я давно уже потерял его из виду, и, просмотрев газету, я был удивлен не столько тем, что он умер, сколько тем, как еще он смог прожить до сих пор, имея не менее шести ран — сломанные ребра и совершенно отбитые прикладами легкие.

    Теперь, когда он умер, можно написать всю правду о гибели 4-й роты. И не потому, чтобы не хотелось раньше это сделать из-за боязни или других каких соображений, а только потому, что не хотелось лишний раз причинять никчемную боль главному виновнику разгрома, но в то же время хорошему парню, в числе многих других жестоко поплатившемуся за свое самоволие и недисциплинированность.

    Было это дело у Черной долины, в Таврии, на маленьком полустанке, имя которого затерялось у меня в памяти. Нашей 4-й роте поручено было охранять участок железной дороги возле бандитского гнезда Бакалеевки, из центра которого постоянно выделялись отряды, разрушившие возле полустанка железнодорожное полотно.

    За неделю у нас было несколько мелких стычек и перестрелок.

    Рота наша была крепкая, дружная, но немного своевольная и недисциплинированная.

    И одним из самых отчаянных и в то же время неорганизованных бойцов был Яков Берсенев — прежний махновец, однако окончательно перешедший на сторону красных.

    Он никак не мог освоиться с мыслью, что рота — это не сборище отчаянных бойцов-одиночек, а боевая единица, врученная в командование нашему начальнику.

    Он всегда говорил:

    — Что мне Сырцов? У меня своя винтовка, свои глаза, я и сам вижу, что можно, что нельзя, что важно и что неважно.

    Или говорил:

    — В бою командир мне не нужен — в наступление я иду без погонялки, а отступать мне хоть двадцать командиров приказывай, я все равно не буду, пока сам не увижу, что больше «нет» никакой возможности держаться…

    И так вышло.

    Прибежал после обеда парень из Бакалеи — растрепанный, руки плетью висят, тело пулей прохвачено, и говорит:

    — Беда, товарищи, — в ночь сегодня окружат вас. Прибыл в Бакалею отряд под командой самого Корша — человек триста… Окружат они сегодня полустанок и перебьют вас всех.

    — Ну, это мы еще посмотрим, — сказал начальник и подошел к телефону, повернул рукоятку, а звонка и нет — перерезан провод.

    Дал он тогда пакет ординарцу и велел ему скакать в штаб за шесть верст.

    И приказывает он одному отделению остаться на полустанке — окопаться с пулеметом и открыть бешеную стрельбу, едва только начнет наступать банда, а сам собрал остальных людей и вывел за полверсты в рощу, что стояла на бугорке, с тем, что, когда сомкнется банда возле полустанка, ударить ей неожиданно всеми силами в тыл.

    Прискакал ординарец и передал, что выделить в помощь пехоты нисколько нельзя, но зато в трех верстах — в Раменском — выставляется батарея, которая откроет ураганный огонь, едва только Корш ворвется на полустанок, а потому отделению, завязав перестрелку, тотчас же отойти в рощу, а оттуда уже после артиллерийской подготовки вместе со всеми ударить в раскрытого обстрелом врага.

    Ночь наступила тревожная… Лежали мы, не смыкая глаз и руки от затвора не отпуская.

    И вдруг совершенно неожиданно прибегают с северного секрета ребята и сообщают, что банды не берут в полукольцо с юга полустанок, а густыми цепями движутся с севера — очевидно, с тем, чтобы отрезать нам путь к отступлению, разъединить с полком и отогнать в сторону бандитских Бакалей.

    Обстановка совершенно изменилась. Начальник, чтобы не поднимать паники, не объяснял всем причины — срочно выдвинул всех людей опять на полустанок, густо рассыпал по полотну цепь и сказал:

    — Берсенев, ты надежный парень, лети стрелой с этим пакетом и передай его на батарею в Раменское.

    — Я с товарищами в бой хочу, — сказал Берсенев. — Отдай пакет кому-нибудь из обозников, а я когда все в бою, то не хочу от других отставать…

    — Берсенев! — крикнул командир. — Не рассуждать, живо, чтобы пакет был доставлен.

    Берсенев взял, молча сунул пакет за пазуху и исчез.

    Я был при этом разговоре и знал содержание пакета со слов начальника — в нем командир батареи предупреждался, что мы на станции, а банда наступает со стороны рощи.

    Полчаса спустя командир второго взвода донес, что трех человек в его взводе не хватает.

    Еще десять минут спустя явился сам Берсенев с ребятами. Он вел с собою двух связанных бандитов.

    — По дороге захватили, — горделиво сказал Берсенев.

    — По дороге? Туда или обратно? — крикнул взволнованно командир роты.

    — Конечно, туда… Мы целые полчаса за ними крались, чтобы втихую захватить.

    — Берсенев! — крикнул командир роты, побледнев. — Значит, пакет еще у тебя?

    — В целости. Не упускать же было бандитов, их для допроса может… — И он горделиво посмотрел, ожидая всеобщего одобрения.

    Тов. Сырцов выхватил тогда наган и крикнул:

    — Негодяй! Ты понимаешь, что ты наделал своим своевольством?

    И, вероятно, застрелил бы остолбеневшего Берсенева, как в это мгновение загрохотали выстрелы.

    Наша цепь ответила дружным огнем из винтовок и трех пулеметов. Бандиты залегли, началась перестрелка.

    Мы были крепко защищены валом насыпи, до нас было нелегко добраться, и вдруг случилось то, что должно было случиться. Наша батарея, не получив уведомления об изменившейся обстановке, убийственными залпами шести орудий забила по полустанку.

    Расстреливаемая с фронта бандитами, с фланга — своею же артиллерией, наша цепь не имела никаких сил держаться. В течение двадцати минут половина была уже выведена из строя. Остальные начали беспорядочно отступать на Бакалею. Как раз рассвело. Командир батареи, наблюдая в бинокль, был твердо уверен, что это бандиты отступают к своему гнезду, и открыл заградительный огонь.

    Последнее, что я помню, это то, что Берсенев, оказавшийся у меня под боком, вдруг упал.

    — Нога прохвачена, — сказал он, стиснув зубы, и потом добавил: — Что я наделал, за что я ребят погубил? — и упал на землю, закрыв [лицо] руками.

    Дальше я и сам ничего не помню.

    РАСПУЩЕННОСТЬ

    Кажется, у Немировича-Данченко есть такая картинка: приводят пленного японца. Пока то да сё, попросил он у солдата умыться. Ополоснул голову из котелка и стал ее намыливать. Долго намыливал, фырчал, растирая лицо, смыл мыло, зачерпнул еще котелок воды, начал зубы полоскать и грудь холодной водой окатывать.

    А все это проделывал с таким азартом, что стоявший рядом чумазый дядя Иван, солдат, долго глядел, раскрыв рот от удивления, потом схватил свой котелок и вскричал задорно:

    — Братцы, да что же это такое, да давайте я хоть раз попробую этак умыться!

    Привел я этот случай вот к чему. Почти в каждой роте есть этакие типы, для которых в обыденной жизни мыло хуже касторки, а умывание — вроде операции. Смотришь, кругом все опрятно, чистые ребята: ногти подстрижены, зубы блестят, а один какой-нибудь растютюй ходит, носом сопит, руки как у землекопа, на шее пыли больше, чем на асфальтовом тротуаре в жаркий день.

    Спросишь его:

    «Ванька, а ты умывался?»

    «Умывался».

    «Когда?»

    «Вчера».

    «А ты бы, Ваня, сегодня умылся. А то похоже, ровно как тебя из мусорного ящика вытащили».

    «Ну и что же? Чай, сегодня у нас не воскресенье».

    Наши ребята одного этакого все собирались на стенку вместо календаря повесить. Проснешься утром — увидишь, что рожа умыта, — значит, праздник.

    Мало того, аккуратный красноармеец идет по улице — прохожему смотреть приятно. Гимнастерка заправлена, сапоги вычищены, идет прямо, не толкается, не хлябается. А вот недавно гуляли мы по Александровскому саду, смотрим — идет к нам навстречу некий тип: пояс на брюхе, как у мясника, пряжка на боку, фуражка на затылок съехала. Жрет ломоть арбуза, а семечки на чистую дорожку выплевывает и огрызки наземь бросает. А на дорожках всевозможные пролетарские дети бегают.

    Одна женщина прямо так вслух и сказала своему ребятенку:

    — Уйди, деточка! Погоди, дай мимо солдатик пройдет.

    Обидно нам от этакого суждения стало и чувствуем, что крыть нечем. Права тетка. Подошли мы к нему и говорим:

    — Какой части, товарищ? Чего идешь расплевываешься?

    А он обозлился на наше замечание, посмотрел, что у нас на петлицах кубиков нет, и отвечает нахально:

    — Вам какое дело? Вы что, командиры, что ли? Вы надо мной не начальники, а теперь не прежнее время — где хочу, там и гуляю.

    Я ему отвечаю:

    — При чем тут прежнее время? Свинью и в прежнее время в сад не пускали и в теперешнее метлой гнать должны. Мы хоть и не командиры, а замечание тебе будем делать, потому что наводишь ты тень на всю Красную Армию, а кроме того, шкура ты после этого, когда только из страха перед командирами ведешь себя как надо, а на нас огрызаешься. Мы хоть и не командиры, а ежели будешь еще расплевываться, то сбегаем до комендантского, благо оно рядом. Тогда тебя враз выметут отсюда.

    Изругался он. Но все же огрызки стал бросать в урну, ремень поправил и пошел прочь.

    А мы идем и промеж себя рассуждаем:

    — Ну вот, кажется, все в одной казарме живем, на одинаковой койке спим, одному и тому же обучаемся, а почему же нет-нет, да один-другой такой попадется, что как козел среди коней? Поневоле подумаешь, отослать бы этакого козла на скотный двор, и нехай среди грязи копается, а на других своим видом смущения не наводит.

    Возле крайнего домика я остановился и оглянулся.

    Бледный круг, спутник сильного мороза, широко охватывал небо возле яркой зимней луны. Молчали скованные снежным покоем поля, застывшие в безветрии. И дорога, по которой лежал наш завтрашний путь, убегала вдаль, изгибаясь, и терялась у смутного горизонта, там, где черный лес окаменел тайною и красные звезды спускались над сугробами низко.

    СЕРЁЖКА ЧУБАТОВ

    У костра на отдыхе после большого перехода заспорили красноармейцы.

    — Помирать никому неохота, — сказал Сережка Чубатов. — Об этом еще в древности философы открытие сделали. Да и так, сам по себе на опыте знаю. Но, конечно, тоже — смерть смерти рознь бывает. Ежели, например, подойдешь ты ко мне и скажешь: «Дай я тебя прикладом по голове дерну», — то, ясное дело, не согласишься, и даже очень. Потому с какой стати? Неужели она, голова, у меня для того и создана, чтобы по ней прикладом либо еще каким посторонним предметом ни за что ни про что стукали?

    Другое дело, когда война. Там с этим считаться не приходится. Я, может быть, в гражданскую от одного вида белого офицера в ярость приходил, думаю, что и он тоже, — потому, что враги мы и нет между нами никакой средней линии.

    Вот почему на фронте, хотя и не считал я себя окончательным храбрецом — не скрою, и от пули гнулся, и от снаряда иногда дрожь брала, а все-таки подавлял я в себе все инстинкты и шел сознательно: когда приказывали вперед — то вперед, когда назад — то назад.

    А заметьте еще одну вещь: трус чаще гибнет, чем рисковый человек. Трус, он действует в момент опасности глупо, даже в смысле спасения собственной своей шкуры. Например, кавалерия налет сделала, а он пускается наутек по ровному полю. И нет того соображения, что от коня все равно не убежишь, а сзади по бегущему человеку куда как легче шашкой полоснуть.

    Припоминается мне такой случай. Оторвались мы вчетвером однажды от своих, затерялись, запутались и вышли в широкое поле. Стоят на том поле три дуба на бугорочке, а впереди болотце маленькое — пройти по нему можно, но хлюпко. Только сели мы под теми тремя дубами, воды напились и стали совет держать: куда идти, где своих разыскивать, как вдруг видим — скачет в нашу сторону конный разъезд всадников в двадцать. И не то важно, что разъезд, (а) то, что явно петлюровский.

    «Ну, — думаем мы, — пришло время в бессрочный уходить». Кругом — как на ладони, укрыться негде, бежать некуда. Говорит мне Васька Сундуков: «Давайте, ребята, утекать что есть мочи. Может, успеем до лесу добежать». А куда уж тут добежать, когда до лесу добрых две версты! И ответил я ему с горечью: «Беги не беги, Вася, а помирать, видно, все равно придется. Тебя не держу, а сам не побегу». И как есть я коренной пехотинец, то не люблю шашек, особенно ежели, когда они сзади по черепу. Да к тому же от пули и смерть легче.

    А день был такой цветистый, греча медом пахла, пичужки какие-то, будь им неладно, душу растравляют. И окончательно было помирать неохота — но судьба.

    Встали мы за тремя дубами в ряд. Гляжу, Васька партбилет из кармана вынимает с целью. И сказал я ему тогда строго: «Оставь, Василий, билет в целости! Все равно плену нам никому не будет». И мотнул он тогда головой с таким выражением, что: «Эх, мама, где наша не пропадала». И, вскинув винтовку к плечу, грохнул в сторону приближающегося разъезда. Так-то…

    Спрашиваете, что дальше было? А было дальше вот что. Пробовали они нас наскоком взять — нет, не идет дело: по болотцу конь шагом двигается, вязнет, а всадники под пулю попадают. Рассыпались в цепь, окружили нас, стали кольцо сжимать. А нам что — сжимай, нам все равно пропадать.

    И такая их, видно, досада взяла, неохота им, видно, из-за четырех человек на рожон лезть, так решили измором взять. Ручной пулемет притащили, и пошла такая пальба, что подумаешь — между собой два батальона бой ведут. Ну, через несколько часов патроны у нас стали на исходе, и Васька из строя выбыл, пуля ему плечо прохватила. В общем дела — конец.

    Только вдруг слышим мы, что из-за леса затакал пулемет. Повскакали петлюровцы: глядим мы — от опушки люди бегут… Мать честная, богородица лесная, да ведь это же наши! Оказывается, прибежали к им в деревню пастухи и докладывают, что идет у нас настоящий бой. Наши было даже не поверили сначала. Какой бой, с кем бой, когда рядом ни одной красной части нет…

    Ну, вот и всё. А говорю я это вот к чему, — закончил Сережка Чубатов. — За это самое дело нам ордена дали. Значит, как бы за храбрость. А верно ли, что за храбрость, — об этом я сам себя часто спрашиваю и так думаю: какая же тут храбрость, если просто помирать неохота и старались мы оттянуть это дело, покуда патрон не хватит! Просто, по-моему, за здравый смысл дали. То есть раз и так и эдак конец выходит, то помри ты лучше за что-нибудь, чем ни за что, — помри толком, чтобы от этого красным польза была, а белым вред. Я только так и понимаю, и, когда мне напоминают теперь: «Сережка, да ты ведь герой», — мне даже как-то неловко становится.

    Холера тебя возьми, да какой же я герой, когда просто так надо было, а никак иначе нельзя!

    Но ребята, дослушав рассказ, даже головами замотали, а комсомолец Мишка Заплатин сказал нерешительно:

    — Так вот, по-моему, Сережа, это героизм и есть… когда человеку плохо приходится, а он еще думает, как бы помереть не задаром. Вот если бы все…

    И начались тогда жаркие споры между ребятами. Глаза заблестели, волнуются, горячатся, и каждый хочет доказать свое, и видно, что каждый надеется доказать это не столько словами, сколько делом в огневых решительных схватках славного будущего.

    СОВЕСТЬ

    Нина Карнаухова не приготовила урока по алгебре и решила не идти в школу.

    Но, чтобы знакомые случайно не увидели, как она во время рабочего дня болтается с книгами по городу, Нина украдкой прошла в рощу.

    Положив пакет с завтраком и связку книг под куст, она побежала догонять красивую бабочку и наткнулась на малыша, который смотрел на нее добрыми, доверчивыми глазами.

    А так как в руке он сжимал букварь с заложенной в него тетрадкой, то Нина смекнула, в чем дело, и решила над ним подшутить.

    — Несчастный прогульщик! — строго сказала она. — И это с таких юных лет ты уже обманываешь родителей и школу?

    — Нет! — удивленно ответил малыш. — Я просто шел на урок. Но тут в лесу ходит большая собака. Она залаяла, и я заблудился.

    Нина нахмурилась. Но этот малыш был такой смешной и добродушный, что ей пришлось взять его за руку и повести через рощу.

    А связка Нининых книг и завтрак так и остались лежать под кустом, потому что поднять их перед малышом теперь было бы стыдно.

    Вышмыгнула из-за ветвей собака, книг не тронула, а завтрак съела.

    Вернулась Нина, села и заплакала. Нет! Не жалко ей было украденного завтрака. Но слишком хорошо пели над ее головой веселые птицы. И очень тяжело было на ее сердце, которое грызла беспощадная совесть.

    СОВЕТСКАЯ ПЛОЩАДЬ

    Это был 1919 год — кажется, февраль. Мне только исполнилось пятнадцать лет.

    И вот командующий, который, по добродушию, именовал меня то ординарцем, то адъютантом, сказал:

    — Я уезжаю на Советскую площадь. Герой, не хмурься! Я взял бы и тебя, но в машине нет бензина, и я поеду верхом.

    Но я уже знал, зачем торопятся войска на площадь. И вздрогнул и попросил: «Товарищ командующий, мне горько! Разрешите и мне поехать верхом с вами?»

    Он предупредил: «Смотри!»

    И я помчался на конюшню выбирать лошадь потише, потому что держался в седле я еще совсем плохо.

    Но все, что потише, были клячи, убогие, дохловатые.

    И мне оседлали высокого лукавого коня, который, едва очутился на площади, стал храпеть, крутить мордой и толкать крупом других…

    И был митинг, и с балкона Моссовета выступали лучшие коммунисты многих стран.

    И всадники, зло поглядывая на меня, тихо бранились и украдкой шпыняли моего коня кто носком сапога, а кто черенком плетки.

    Вдруг вся площадь замерла, и на балкон вышел Ленин. Радостный, поднялся я на стременах, но конь мой вздрогнул, захрапел, попятился…

    И во время короткой речи Ленина все свои силы, все невысокое умение я истратил только на то, чтобы конь мой хоть кое-как стоял смирно и если не мне, то хотя бы людям дал послушать то, что скажет великий вождь.

    Но когда Ленин окончил говорить и площадь загремела музыкой и криками, то в гневе и слезах жиганул я коня нагайкой, вылетел из строя и помчался куда глаза глядят по пустынным, занесенным сугробами улицам.

    Больше я Ленина никогда не слышал и не видел. Но в этот же день люди, кто как мог, речь его мне пересказали. А я задумался, отпросился у командующего и вскоре ушел с его красноармейцами на фронт — в далекую Двенадцатую армию.

    ЧЕТВЁРТЫЙ БЛИНДАЖ

    Кольке было семь лет, Нюрке — восемь. А Ваське и вовсе шесть.

    Колька и Васька — соседи. Обе дачи, где они жили, стояли рядом. Их разделял забор, а в заборе была дыра. Через эту дыру мальчуганы лазили друг к другу в гости.

    Нюрка жила напротив. Сначала мальчишки не дружили с Нюркой. Во-первых, потому, что она девчонка, во-вторых, потому, что на Нюркином дворе стояла будка со злющей собакой, а в-третьих, потому, что им и вдвоем было весело.

    А подружились вот как. Приехал однажды к Ваське из Москвы его задушевный товарищ — Исайка Гольдин.

    Исайка был ровесником Васьки и был похож на Ваську. Только что чуть-чуть потолще, да волосы у Исайки почернее, да еще было у Исайки ружье, которое стреляло пробками, а у Васьки не было.

    Приехал Исайка с отцом в выходной день. И вздумали ребята в лапту играть. А в лапту, известное дело, втроем не играют — обязательно нужно четвертого.

    Пошли за Павликом Фоминым, который жил неподалеку. Но у Павлика болел живот. В лапту играть его не пустили, и сидел он дома совсем печальный, потому что выпил недавно касторки.

    Что тут будешь делать? Где взять четвертого? Вот Васька и говорит Кольке:

    — А что, если давай позовем Нюрку?!

    — Давай, — согласился Колька, — у нее ноги вон какие длинные, она не хуже козы бегает.

    Исайка согласился тоже.

    — Только, — говорит Исайка, — хоть у меня ноги и короткие, а я тоже хорошо бегаю, потому что Нюрка без припрыга бегает, а я с припрыгом.

    Позвали Нюрку.

    — Иди, Нюрка, с нами в лапту играть.

    Нюрка сначала очень удивилась. Но потом, видя, что ребята всерьез зовут, ответила:

    — Я-то бы пошла, да мне сначала огурцы полить надо. А то взойдет солнце, и рассада повянет.

    Увидали ребята, что дело это с поливкой долгое будет. Тут Исайка и выдумал:

    — Давайте мы тоже поливать будем. Одни воду подтаскивают, другие поливают, тогда раз-раз — и готово. А то одна она и до полдня прокопается.

    Так и сделали. Сыграли в лапту десять конов. Сбегали на речку купаться. Потом Исайка с отцом уехали в город. И с того-то самого дня подружились Васька и Колька с Нюркой.

    Жили они от Москвы недалеко, в поселке, у самого края. Дальше начиналось поле, поросшее мелким кустарником. А еще дальше, на горе, виднелась мельница, церковь и несколько домиков с красными крышами — то ли станция, то ли деревенька, — издалека не разберешь.

    Как-то Васька спросил у отца, как называется эта деревенька.

    — Это не настоящая, — ответил отец, — это все нарочно сделано.

    — Как же не настоящая? — удивился Васька. — Как же не настоящая, когда и мельница, и церковь, и дома?.. Все видно.

    — А так и не настоящая, — рассмеялся отец. — Отсюда кажется, что и мельница и дома… А подойдешь поближе, там ничего нет.

    Удивился тогда Васька, но не поверил. И решил, что отец посмеялся или просто сказал так, чтобы от него отстали.

    Полез к Кольке через заборную дыру. Глядит, а Колька с Нюркой сидят на заборе и что-то интересное в поле высматривают. Обиделся Васька и закричал им снизу:

    — Вы что же это, сами интересное высматриваете, а меня не позвали?

    А Колька отвечает:

    — Мы только сейчас сами залезли. Я давно уже хотел сбегать за тобой. Залезай скорей на забор. Посмотри, какие красноармейцы с пушками приехали!

    Залез Васька, смотрит: совсем рядом в кустах кони стоят, повозки на двух колесах и пушки.

    — Ну и ну! — сказал Васька. — Это что же такое дальше будет…

    — А вот посмотрим, — ответила Нюрка. — Мы уже давно здесь сидим и всё дожидаемся.

    — Ладно, — напомнил им Васька, — другой раз и я тоже раньше вашего сяду и вам ничего не скажу.

    Но все-таки на этот раз они не поссорились, потому что в кустах начиналось что-то очень занятное.

    Лошадей у каждой пушки было по шесть штук — по три пары на пушку. Лошади отцепились от пушек как-то сразу, будто бы вагоны от паровоза. Красноармейцы возле пушек забегали и что-то такое крутили, ворочали, потом отбежали назад. Остался рядом с пушкой только один. И тот, который остался, держал в руке длинный шнур, привязанный к пушке.

    — Ты, Колька, не знаешь, зачем это он за шнурок держится? — спросил Васька, усаживаясь поудобнее.

    — Не знаю, — сознался Колька, — только если держится, то уж, значит, так нужно.

    — Обязательно так нужно, — подтвердила Нюрка.

    — А то если бы он не держался, тогда как же? — продолжал Колька.

    — Ну, конечно, — согласился Васька, — если бы не держался, тогда как же?..

    Но тут красноармейский командир, который стоял позади с телефонной трубкой, что-то громко закричал. Другой командир, который стоял поближе к пушке, тоже что-то крикнул, махнул рукой, и тогда красноармеец дернул за шнурок.

    Сначала сверкнул огромный огонь. Потом так ударило, как будто бы гром грохнул над самой печной трубой.

    Ребята слетели с забора на траву.

    — Ну и бабахнуло! — сказал Васька, поднимаясь.

    — Здорово бабахнуло, — согласилась побледневшая Нюрка.

    — Это вот когда дернут, тогда и бабахнет, — объяснил Колька. — А вы говорите, зачем шнурок да зачем! Я теперь сразу угадал — зачем. А вот скажи, Васька, почему ты с забора соскочил и меня с Нюркой спихнул?

    — Я не соскочил, — обиделся Васька. — Это Нюрка первая соскочила, тряхнула забор, я свалился.

    — Я не первая, — отказалась Нюрка. — Если бы я первая, то как же бы я Кольке на спину упала?! Это он сам первый.

    — Вот еще! — рассердился Колька. — Это ты просто побоялась в крапиву падать и нарочно выбрала так, чтобы мне на спину. А я вот не побоялся и всю руку изжег. — И, обернувшись к Ваське, он добавил: — Они все, девчонки, крапивы боятся. Куда уж им!

    С тех пор красноармейцы с пушками приезжали часто. Только в среду да в понедельник стрельбы не бывало. А то каждый день.

    Как только приедут артиллеристы, так бегут ребята прямо к кустам. Сядут на бугорочке, совсем близко, и смотрят: с бугорка все видно и все слышно. Слышно, как телефонист послушает в трубку и потом говорит командиру:

    — Прицел 6-5, трубка 7-2.

    Тогда командир кричит:

    — Второе орудие!.. Прицел 6-5, трубка 7-2.

    И бегут сразу красноармейцы ко второму орудию. Покрутят какое-то колесо, и орудие немного вверх приподнимается. Покрутят другое, и ствол орудия немного в сторону отойдет. Тут, когда нацелятся артиллеристы, командир махнет рукою — дернет красноармеец-наводчик за шнурок. Вот тебе и трах-бабах!

    Куда летит снаряд — этого ребятам не видно. Но когда долетит и разорвется, то тогда уже видно, потому что над этим местом поднимется целое облако пыли и черного дыма.

    И все снаряды рвались то около церкви, то около мельницы, то около домиков, которые виднелись далеко на горке.

    — А страшно в той деревеньке жить! — сказала как-то Нюрка. — Я бы ни за что не осталась там жить. А ты, Васька?

    — И я бы не остался, — ответил Васька. — А отчего это отец говорил, что там никакой деревеньки нет, и все это только отсюда кажется?

    — Деревенька есть, — решил Колька, — да только из нее перед стрельбой все уходят.

    — А лошадей куда?

    — А лошадей тоже уводят.

    — И коров тоже? — спросил Васька.

    — И коров тоже, и разных там свиней, и баранов.

    — И куриц тоже уводят? — полюбопытствовала Нюрка. — И уток тоже, и всех?

    — Должно быть, уж и всех, — ответил Колька и замолчал, потому что самому ему чудным показалось такое дело.

    Как раз тут стрельба окончилась, подвезли красноармейцам котел на колесах — кухню. Стал наливать им повар в котелки что-то — суп или борщ, а красноармейцы садились тут же на траву и ели. Тогда Васька сказал:

    — Побежим домой. Я что-то тоже поесть захотел.

    Но Колька остановил:

    — Погоди-ка немного, сюда командир едет.

    Подъехал верхом командир. И возле самого бугорка остановился: закурить захотел. Вынул папиросы, вынул спички, стал зажигать. Да тут то ли его коня слепень укусил, то ли просто он забаловался, а только дернулся конь и зафырчал.

    Ухватился командир за повод.

    — Стой, — говорит, — шальной! Чего крутишься?

    А спички-то и выронил.

    — Ребята, — попросил командир, — подайте-ка мне спички.

    Васька всех ближе стоял. Схватил он коробку, да поскользнулся и упал. А Кольке обидно стало, что Васька подавать хочет. Подскочил он к Ваське и вырвал у него коробку. Васька как заорет да Кольку кулаком по голове. Тут и началась у них драка. А Нюрка тем временем тихонько, боком, боком… подобрала спички да и подала их командиру. Вот тебе и тихоня!

    Посмеялся над ребятами командир, сказал им спасибо и ускакал.

    Тогда Васька и Колька перестали драться и хотели отлупить Нюрку, зачем она со спичками вперед сунулась.

    Но Нюрка испугалась и убежала. А разве ее, длинноногую, догонишь?!

    Так вот и поссорились ребята. На другой день ни Васька к Кольке через заборную дыру не лезет, ни Колька к Ваське. А Нюрка тоже у себя на дворе возится.

    Походил-походил по двору Васька — скучно! Достал палку, сел на нее верхом и проехал кругом двора три раза — все равно скучно. Заглянул он в дыру, видит — Колька с луком и стрелами ходит. В фуражку перо воткнул и будто бы индеец. Обидно стало Ваське. Просунул он голову в дыру и закричал:

    — Отдай, Колька, перо, оно не твое, а наше! Это ты у нашего петуха из хвоста выщипал.

    Тут Колька поднял с грядки ком земли. Как запустит его в Ваську, да прямо в живот! Хоть и не больно было Ваське, а все-таки он заревел.

    Васькина мать на крыльцо вышла и начала Кольку ругать. Да и Ваське заодно попало. На другой день ребята — враги. На третий день — тоже враги.

    А тут как раз подошло грибное время. Другие ребятишки с соседних улиц соберутся с утра и идут или в Борковский лес, или на Тихие овраги. Глядишь, к обеду тащат — кто корзинку, кто лукошко. Да грибы-то всё какие — белые! Сахар, а не грибы.

    А Ваське одному идти скучно, он и не идет. Колька тоже не идет. А Нюрка и подавно — скучно одной.

    Сидит как-то Васька у себя на дворе и играет в поезд. Паровоз у него хоть не настоящий, а из ящиков сделан, но все-таки интересно. Приладил он старую самоварную трубу да и дудит. Ду-у-у! А сам раскачивается. Ящики хотя и не едут, но стукаются один о другой. Так-так, так-так!.. Ну прямо как вагоны.

    Вдруг слышит Васька — упало что-то рядом. Видит — стрела. И видит он, что высунул из дыры голову Колька, и жалко этому Кольке нечаянно улетевшей стрелы, и боится он пролезть за нею.

    Посмотрел Васька и говорит:

    — А хочешь, Колька, я тебе стрелу подам?

    Покраснел Колька и молчит.

    Слез тогда с паровоза Васька, поднял стрелу и подал Кольке. Взял Колька стрелу, ничего не сказал и ушел.

    Походил, походил, а потом высунулся опять из дыры и кричит:

    — А у меня, Васька, свисток, как у кондуктора, есть! Хочешь, я тебе дам поиграть? Только не насовсем.

    Принес Колька свисток да так и остался на Васькином дворе. Наигрались и сговорились завтра утром за грибами идти.

    Подошел Колька и забору и кричит:

    — Нюрка! Пойдешь завтра за грибами?

    А Нюрка боится.

    — Вы, — говорит, — опять драться будете…

    — Ну вот, драться… Что мы, хулиганы, что ли? Это только хулиганы каждый день дерутся. А мы разве каждый?..

    Так и помирились.

    Васька был неграмотным — мал еще. А Колька немного грамоте знал. Вечером, перед тем как лечь спать, подошел он к календарю, оторвал листочек и прочел на нем: «Вторник». Посмотрел на оставшийся листок и прочел: «Среда».

    «Завтра уж среда», — подумал Колька и похвалился перед матерью:

    — А я знаю, мама, почему среда средой называется. Это потому, что она посередке недели висит. Верно я говорю?

    — Верно, — согласилась мать. — Ты бы лучше спать шел.

    «И то правда, — подумал Колька. — Завтра вставать за грибами рано… в шесть часов».

    Когда Колька уснул, вернулся с какого-то собрания отец. Посмотрел он на календарь и спросил:

    — Разве у нас завтра среда?

    — Нет, — ответила мать, — завтра еще только вторник. Это Колька по ошибке лишний листок вырвал. Вот оно и получилось, что завтра среда.

    Вероятно, Колька и Васька проспали бы, если бы их не разбудила Нюрка. Солнце еще только взошло, трава была мокрая, и сначала босым ногам было холодно.

    Направились в перелесок. Но грибов в перелеске попадалось немного, и ребята решили свернуть к Тихим оврагам, где кусты были погуще, а место посуше.

    В корзине у Нюрки и Кольки лежало уже по нескольку штук, а у Васьки все еще ни одного.

    — Ты, Нюрка, не иди со мной рядом, — попросил он, — а то ты все раньше меня срываешь. Ты иди лучше вбок, там и срывай.

    — А ты не зевай, — ответила Нюрка и, кинувшись в кусты, вытащила оттуда большой крепкий березовик. — Вот смотри, какой ты гриб прозевал.

    — Я не прозевал, — уныло ответил Васька, — я только хотел за куст посмотреть, а ты уже и выскочила.

    Но вскоре, когда очутились они возле Тихих оврагов, то грибы начали попадаться так часто, что даже Васька нашел четыре осиновика да один белый — здоровый и без одной червинки.

    Так бродили они по кустам долго, и уже высоко поднялось солнце и подсохла роса на полянках, когда вышли они на опушку.

    — А ну-ка… а ну-ка, — сказал Колька, — посмотрите, ребята, куда мы зашли.

    Высокий кустарник кончился. Дальше, насколько хватал глаз, расстилалось перед ними холмистое, покрытое мелкой порослью поле. И через то поле не пролегала ни одна проезжая дорога — всюду только кустики да трава. Торчало на том поле несколько высоких деревянных башенок, с пустыми площадками наверху. А вправо, не дальше чем за километр, увидали ребята ту самую деревеньку с мельницей и церковью, которая видна была с окраины их поселка.

    — Пойдемте посмотрим, — предложил Колька. — Мы скоренько… Посмотрим только, а потом спустимся под гору, да все прямо, прямо… Так к дому и выйдем.

    — А вдруг стрелять начнут?

    — А что, если красноармейцы приедут? — почти в один голос спросили Васька и Нюрка.

    — Сегодня не приедут. Сегодня среда, — успокоил их Колька. — Пойдемте посмотрим да и домой.

    Идти пришлось по кочковатому, поросшему полю. И чем ближе подходили они, тем чаще попадались им бугры свежей, еще не заросшей травою земли, узкие глубокие канавы и круглые, залитые дождевой водой ямки.

    Казалось, что огромный крот еще совсем недавно рылся в этом пустом и тихом поле.

    — Это от снарядов, — догадался Колька. — Попадет снаряд в землю, рванет — вот тебе и яма. А вот это окопы. Сюда от пуль солдаты прячутся во время войны.

    — Грязно очень, Колька, — с недоумением заглядывая в сырую глиняную канаву, сказала Нюрка. — Сюда если спрячешься, то вся вымажешься, потому что…

    Но тут Васька, копавшийся около маленького кустика с почерневшей, точно опаленной листвой, закричал:

    — Вот и нашел!.. Вот это так нашел!..

    И он побежал к ним, держа что-то в руках.

    Сначала ребята думали, что он тащит гриб, но когда он подбежал, то увидели они, что это не гриб, а толстый кусок металла с неровными острыми краями.

    — Это осколок от снаряда, — опять догадался Колька. — Ты отдай мне его, Васька… Я тебе за него три гриба дам. Потрогай-ка, Нюрка, какой он тяжелый.

    Но Нюрка поспешно отдернула руку и стала за спину Васьки.

    — Положи его, Коленька, — робко попросила она. — А то вдруг он да и выстрелит.

    — Глупая! — успокоил ее Колька. — Он уже выстреленный. Как же он без пороха выстрелит? Дай мне его, Васька, — попросил он опять, — а я тебе за него три гриба дам, да еще стрелу с гвоздем дам, как только домой придем.

    — Что грибы! — ответил Васька, бережно засовывая осколок в корзину. — Грибы съешь, да и все. Я лучше не дам тебе его, Колька. Пускай он у меня будет. — Он помолчал, потом добавил: — А ты будешь приходить и смотреть. Как ты попросишь, так я тебе и дам посмотреть. Что мне, жалко, что ли? Смотри сколько хочешь.

    Они подходили к деревеньке. Не видно было ни мужиков, ни ребятишек. Не хрюкали свиньи, не мычали коровы, не лаяли собаки, как будто бы все повымерли.

    — Я говорил, что все ушли отсюда, — тихо сказал Колька. — Разве же тут можно жить? Смотри, какие снарядные ямины.

    Сделали еще несколько шагов и остановились, широко вытаращив глаза. Только теперь разглядели они, что деревеньки-то никакой и нет. И мельница, и церковь, и домики сделаны были из тонких выкрашенных досок, без стен и без крыш.

    Как будто бы кто-то огромными ножницами вырезал раскрашенные картинки и приклеил их на подставки среди зеленого поля.

    — Вот так деревня! Вот так мельница! — закричал маленький Васька. — А мы-то думали, думали…

    Со смехом вбежали ребята в игрушечную деревеньку. Кругом росла высокая трава, было тихо. Жужжали шмели, и порхали яркие бабочки.

    Ребята бегали вокруг раскрашенных домиков, рассматривая их со всех сторон. Здесь же, неподалеку, были врыты столбы, к которым были прибиты тяжелые, толстые доски, в некоторых местах разорванные и расщепленные снарядами. Это были мишени, по которым стреляли артиллеристы. Перед обманчивой деревенькой тянулись в два ряда изломанные окопы, окутанные ржавой колючей проволокой.

    Вскоре ребята наткнулись на какой-то погреб. Дверь в погреб была приоткрыта. С робостью спустились они по каменным ступенькам и очутились в глубоком каменном подвале, куда едва доходил слабый дневной свет.

    В подвале стояла скамья. К стене была приделана полочка, а на полочке торчал небольшой огарок свечи.

    — Зажжем свечку, — предложил Колька. — У меня спички есть. Я с собой захватил, чтобы костер разжечь.

    Он достал спички, но тут они услыхали доносившийся сверху лошадиный топот.

    — Побежим лучше домой, — тихо предложила Нюрка.

    — Сейчас побежим. Там, наверху, кто-то есть. Как только проедут, так и побежим. А то заругаться могут. Вы, скажут, зачем сюда лазили?

    Топот смолк. Ребята выбрались из погреба и увидели, как скачут, удаляясь, двое кавалеристов.

    — Посмотри на вышку, — показал Васька, — вон на ту… Туда кто-то забрался.

    Посмотрели — и верно: на одной из вышек сидел человек, и отсюда он казался маленьким-маленьким, как воробей.

    Хотели уже бежать домой, но тут Васька захныкал и заявил, что он в погребе позабыл осколок.

    Полезли опять. Зажгли свечку. Теперь, при тусклом свете, можно было разглядеть сырые толстые стены из цемента и потолок, настланный из крепких железных балок.

    Вдруг — глухой далекий гул заставил вздрогнуть ребятишек. Как будто где-то упало на землю огромное тяжелое бревно.

    — Колька, — шепотом спросила Нюрка, — что это такое?

    — Не знаю, — также шепотом ответил он.

    Гул повторился, но теперь грохнуло уже совсем близко. Ребятишки притихли и робко жались друг к другу. Васька раскрыл рот и, крепко сжимая найденный осколок, смотрел на Кольку. Колька хмурился, а по щеке Нюрки покатилась внезапно слеза, и она сказала жалобно, готовая вот-вот заплакать:

    — А мне, Колька, кажется… мне что-то кажется… что сегодня вовсе не среда…

    — И мне тоже, — уныло сказал Васька. И вдруг громко заплакал, а за ним и остальные…

    Долго плакали притаившиеся в углу, попавшие в беду ребятишки. Гул наверху не смолкал. Он то приближался, то удалялся. Бывали минуты перерыва. В одну из таких минут Колька полез наверх затем, чтобы закрыть верхнюю дверь. Но тут совсем неподалеку так ахнуло, что Колька скатился обратно и, ползком добравшись до угла, где тихо плакали Васька с Нюркой, сел с ними рядом. Поплакав немного, он опять пополз наверх, к тяжелой, окованной железом двери погреба, захлопнул ее и отполз вниз.

    Гул сразу стих, и только по легкому дрожанию, похожему на то, как вздрагивают стены дома, когда мимо едет тяжелый грузовик или трамвай, можно было догадаться, что снаряды рвутся где-то совсем неподалеку.

    — До нас не дострелят, — еще всхлипывая, но уже успокаивая своих друзей, сказал Колька. — Мы вон как глубоко сидим. И стены из камня, и потолок из железа. Ты… не плачь, Нюрка, и ты не плачь, Васька. Вот скоро кончат стрелять, тогда мы вылезем да и побежим.

    — Мы бы-ы… мы бы-ы-ст-ро побежим… — глотая слезы, откликнулась Нюрка.

    — Мы как… мы как припустимся, как при… припустимся, так и сразу домой… — добавил Васька. — Мы прибежим домой и никому ничего не скажем.

    Огарок догорал. Пламя растопило последний кусочек стеарина. Фитиль упал и погас. Стало темно-темно.

    — Колька, — плаксиво прохныкала Нюрка, отыскивая в темноте его руку, — ты сиди тут, а то мне страшно.

    — Мне и самому страшно, — сознался Колька и замолчал.

    И в погребе стало тихо-тихо. Только сверху через толстые стены едва доносились заглушенные отзвуки частых разрывов, как будто бы кто-то вколачивал тяжелые гвозди в землю гигантским молотком.

    — Колька, Васька! — опять раздался жалобный голос Нюрки. — Вы чего молчите? И так темно, а вы еще молчите.

    — Мы не молчим, — ответил Колька. — Мы с Васькой думаем. Ты сиди и тоже думай.

    — Я вовсе и не думаю, — откликнулся Васька, — я просто так сижу.

    Он заворочался, пошарил, нащупал чью-то ногу и дернул за нее:

    — Это твоя нога, Нюрка?

    — Моя! — испуганно отдергивая ногу, закричала Нюрка. — А что?!

    — А то, — сердитым голосом ответил Васька, — а то… что ты своей ногой прямо мне в корзину пхаешь и какой-то гриб раздавила.

    И как только Васька сказал про гриб, так сразу же веселей стало и Кольке, и Нюрке, и самому Ваське.

    — Давайте разговаривать, — предложил Колька, — или давайте песню споем. Ты пой, Нюрка, а мы с Васькой подпевать будем. Ты, Нюрка, будешь петь тонким голосом, я — обыкновенным, а Васька — толстым.

    — Я не умею толстым, — отказался Васька. — Это Исайка умеет, а я не умею.

    — Ну, пой тогда тоже обыкновенным. Начинай, Нюрка.

    — Да я еще не знаю какую, — смутилась Нюрка. — Я только мамину знаю, какую она поет.

    — Ну, пой мамину…

    Слышно было, как Нюрка шмыгнула носом. Она провела рукой по лицу, насухо вытирая остатки слез, потом облизала губы и запела тоненьким, еще немного прерывающимся от недавнего волнения голосом:

    Ушел казак на войну,

    Бросил дома он жену.

    Бросил свою деточку.

    Дочку-малолеточку.

    — Ну, пойте последние слова: «Бросил свою деточку», — подсказала Нюрка.

    И когда Колька с Васькой пропели, то Нюрка еще звончее и спокойнее продолжала:

    С той поры прошли года,

    Прошли, прокатилися,

    Все казаки по домам

    Давно воротилися.

    Только нету одного,

    Всеми позабытого,

    Казачонка моего,

    И-э-э-эх! — давно убитого…

    Нюрка забирала все звончее и звончее, а Колька с Васькой дружно подпевали обыкновенными голосами. И только когда наверху грохало уж очень сильно, то голоса всех троих чуть вздрагивали, но песня все же, не обрываясь, шла своим чередом.

    — Хорошая песня! — похвалил Колька, когда они кончили петь. — Я люблю такие песни, чтобы про войну и про героев. Хорошая песня, только что-то печальная.

    — Это мамина песня, — объяснила Нюрка. — Когда у нас на войне папу убили, вот она такую песню все и пела.

    — А разве у тебя, Нюрка, отец казак был?

    — Казак. Только он не простой казак был, а красный казак. То всё были белые казаки, а он был красный казак. Вот его за это белые казаки и зарубили. Когда я совсем маленькая была, то мы далеко, на Кубани, жили. А потом, когда папу убили, мы сюда, к дяде Федору, на завод приехали.

    — Его на войне убили?

    — На войне. Мать рассказывала, что он был в каком-то отряде. И вот говорит один раз начальник отцу и еще одному казаку: «Вот вам пакет. Скачите в станицу Усть-Медвединскую, пусть нам помощь подают». Скачет отец да еще один казак. Уже и кони у них устали, а до Усть-Медвединской все еще далеко. И вдруг заметили их белые казаки и пустились за ними вдогонку. У белых казаков лошади свежие, того и гляди догонят. Тогда отец и говорит еще одному казаку: «На тебе, Федор, пакет и скачи дальше, а я возле мостика останусь». Слез он с коня возле мостика, лег и начал стрелять в белых казаков. Долго стрелял, до тех пор, пока пробрались казаки сбоку, через брод. Тут они и зарубили его. А Федор — этот другой-то казак — в это время далеко уже ускакал с пакетом, так и не догнали его. Вот какой у меня папа казак был! — докончила рассказывать Нюрка.

    Сильный грохот заставил вскрикнуть ребятишек. Должно быть, ветром, пробравшимся через щель, распахнуло верхнюю дверь. И раскаты взрывов ворвались в погреб.

    — Колька… зак-к-рой! — заикаясь, закричал Васька.

    — Закрой сам, — ответил Колька. — Я уже закрывал.

    — Закрой, Колька! — громко расплакавшись, повторил Васька.

    — Эх, ты! — неожиданно вставая, крикнула возбужденная своим же рассказом Нюрка. — Эх, вы… — Она отбросила Васькину руку, добралась до верхней двери, захлопнула ее и задвинула на запор.

    Гул смолк.

    Опять замолчали. И так сидели долго. До тех пор, пока Колька, который чувствовал себя виноватым и перед маленьким Васькой и перед Нюркой, не сказал:

    — А ведь наверху-то больше не стреляют.

    Прислушались — наверху тихо. Подождали еще минут десять — так же тихо.

    — Бежим домой! — вскакивая, крикнул Колька.

    — Домой, домой, — обрадовался Васька. — Вставай, Нюрка!

    — Я боюсь… — захныкала Нюрка. — А вдруг как опять…

    — Бежим! Бежим! — в один голос закричали Колька и Васька. — Не бойся, мы как припустимся…

    Выбрались наверх. После черного подвала день показался сияющим, как само солнце.

    Осмотрелись.

    Тяжелые деревянные щиты, что стояли не очень далеко от погреба, были разбиты. Повсюду валялись разбросанные щепки, и чернели ямы возле еще не обсохшей раскиданной земли.

    — Бежим, Нюрка! Дай я возьму твою корзину, — подбадривал ее Колька. — Мы быстренько…

    Перепрыгнули через окоп, пробрались через проход среди колючей разорванной проволоки и побежали под гору. Толстый Васька с неожиданной прытью помчался впереди, одной рукой держась за корзинку, другой крепко сжимая драгоценный осколок.

    Колька и Нюрка бежали рядом, и Колька свободной левой рукой помогал ей тащить большую неуклюжую корзину.

    Они уже спустились со ската и бежали теперь по мелкой поросли, как воздух опять задрожал, загудел, и снаряд, пронесясь где-то поверху, разорвался далеко в стороне и позади них.

    Нюрка неожиданно села, как будто бы в ноги ей попал осколок.

    — Бежим, Нюрка! — закричал Колька, бросая свою корзину и хватая ее за руку. — Оставь корзину! Бежим!

    Артиллерийский наблюдатель с площадки вышки заметил среди мелкого кустарника три движущиеся точки.

    «Вероятно, козы», — подумал он, поднося к глазам сильный бинокль. Но, присмотревшись, он ахнул и, схватив телефонную трубку, крикнул на батарею, чтобы стрелять перестали.

    В бинокль он ясно увидел, как, то показываясь, то исчезая за кустами, по полю мчатся двое мальчуганов и одна девочка.

    Один мальчуган крепко держал за руку девочку. Другой, путаясь ногами в высокой траве, запинаясь и спотыкаясь, бежал немного позади, крепко прижимая что-то обеими руками к груди. Затем он увидел, как из-за кустов вылетели двое посланных с батареи кавалеристов и, остановившись около ребят, соскочили с коней.

    Конвоируемые двумя красноармейцами, ребята дошли до батареи. Командир был рассержен тем, что пришлось остановить учебную стрельбу, но когда он увидел, что виноваты в этом трое перепуганных и плачущих малышей, он перестал сердиться и подозвал их к себе.

    — Как они пробрались через оцепление? — спросил он.

    Ребята молчали. И за них ответил один из конвоиров:

    — А они, товарищ командир, забрались еще спозаранку, до того, как было выставлено оцепление. А потом, когда наши разъезды кусты осматривали, так они говорят, что в погребе сидели. Я думаю, что они в четвертом блиндаже сидели. Они как раз с той стороны бежали.

    — В четвертом блиндаже? — переспросил командир. И, подойдя к Нюрке, погладил ее. — В четвертом блиндаже! — повторил он, обращаясь к своему помощнику. — А мы-то как раз этот участок обстреливали. Бедные ребята!

    Он провел рукой по разлохматившейся голове Нюрки и спросил ласково:

    — Скажи, девочка, а зачем вы туда забрались?

    — А мы деревеньку… — тихо ответила Нюрка.

    — Мы хотели деревеньку посмотреть, — добавил Колька.

    — Мы думали, она настоящая, а там одни доски, — вставил Васька, ободренный добрым видом командира.

    Тут командир и красноармейцы заулыбались. Командир посмотрел на Ваську, который прятал что-то за спину.

    — А что это у тебя в руках, мальчуган?

    Васька засопел, покраснел и молча протянул командиру снарядный осколок.

    — Это он не взял, это он под кустом нашел, — заступился за Ваську Колька.

    — Это я под кустом, — виновато ответил Васька.

    — Да зачем он тебе нужен?

    Тут командир опять заулыбался, а обступившие их красноармейцы громко рассмеялись. И Васька, который никак не мог понять, над чем они смеются, ответил им, нахмурившись:

    — Так ведь этакого осколка ни у кого нет, а у меня теперь есть.

    — Ну, бегите, — сказал им командир. — Эх вы… малыши!

    Он повернулся, посмотрел в записную книжку и закричал уже совсем другим голосом — громким и строгим:

    — Стрелять третьему орудию! Прицел 6-6, трубка 6-2!

    Трах-ба-бах! — грохнуло позади ребят, когда вприпрыжку, довольные тем, что легко отделались, понеслись они домой. Трах-ба-бах… Но это уже было не страшно.

    В выходной день приехал с отцом Исайка. Привез он с собой ружье, которое стреляло пробками, и стал хвалиться ружьем перед Васькой. И странное дело: на этот раз Ваське нисколько не завидно было, что у Исайки есть ружье, а у него нет.

    Пока Колька и Нюрка рассматривали и хвалили Исайкино ружье, Васька пошел домой, отодвинул ящик, в котором лежали: сломанный ножик, мячики — один с дыркой, большой, другой без дырки, маленький, молоток, гайки, три гвоздя и еще кое-что из его имущества. Он вынул из этого ящика бережно завернутый, найденный на военном поле осколок и понес его Исайке.

    — А у меня вот что есть, Исайка, — сказал он, подавая осколок.

    Но Исайка то ли глуп был, то ли он не хотел показать вида, а только он равнодушно посмотрел на осколок и сказал Ваське:

    — Ну это-то что! У нас в чулане старых железин сколько хочешь.

    Васька даже не обиделся. Он посмотрел на Нюрку, на Кольку; они хитро улыбнулись друг другу и вчетвером побежали на окраину, где начиналось военное поле.

    Артиллеристы в тот день не приезжали. Ребята показали Исайке, где становятся пушки, объяснили ему, для чего среди поля стоят деревянные башенки. Рассказали ему, какая странная раскинулась на горе деревенька, около которой и окопы, и каменный, с железным потолком погреб, который называется «блиндаж». Они рассказали ему, как попали в блиндаж и как сидели там до тех пор, пока окончилась стрельба.

    Исайка слушал с любопытством, но когда они кончили рассказ, то он сказал довольно равнодушно:

    — Жалко, что меня с вами не было. А то я бы тоже полез сидеть. Пойдемте сыграем в чижа.

    И опять улыбнулись Васька, Колька и Нюрка.

    Глупый, глупый Исайка! Он думает, что в блиндаже сидеть так же просто, как играть в чижа.

    Он не слышал еще ни разу орудийного залпа. Он не видел ни дыма, ни огня взрывающегося снаряда. Ему не приходилось закрывать тяжелую дверь блиндажа, как Кольке и Нюрке, и не приходилось бежать с тяжелым осколком в руках по изрытому воронками полю, как Ваське.

    И, переглянувшись, Васька, Колька и Нюрка рассмеялись над добрым толстым Исайкой весело и снисходительно, как взрослые люди смеются над ребенком.

    А когда Исайка поднял на них свои глаза, удивленные и обиженные этим непонятным смехом, то они схватили его за руки и потащили играть в чижа.

    0